Ртуть по венам

                    Поставьте мне метку. Сегодня. Сейчас.       После этих слов у него в голове стало тихо. Сердце остановилось, а потом понеслось вскачь, кровь вскипела. Леви смотрел на неё, растрёпанную, взволнованную, и пытался отыскать причину поспешности. Хотела почувствовать себя под защитой? Кто-то из альф приставал? Но местные давно уяснили, что к чему, пусть и бесят своими ставками — будто он о них не знает. Значит, кто-то пришлый. Чиновник, которого сегодня ждал Эрвин? Вероятно, он. Его зверь внутри довольно заурчал: она пришла к нему, хотя могла спокойно уехать в столицу. Там бы Леви её не достал при всём своём желании. Можно ли трактовать её просьбу признанием? Не в чувствах, естественно, — в доверии?.. Он не удержался, спросив, почему решила, будто он хочет её поставить. Как будто с самого начала это не подразумевалось. Всё, что между ними происходило, каждое его слово и жест вели их к единственному исходу, после которого уже не будет дороги назад.       Удерживать себя на месте было невыносимо. Его охватила дрожь, пока слабая, но постепенно нарастающая. Смотреть на неё, окончательно растерявшуюся, стало больно. Когда ушла в душ и зашумела водой, немного отпустило, но густой фиалковый запах бил по мозгам. Леви медленно вдохнул носом, выдохнул ртом и встал. Поменял постельное бельё, с сомнением посмотрел на шторы, закрыл их, но окно оставил распахнутым — слишком душно. Начал расстёгивать пуговицы, отстранённо удивившись мнимому хладнокровию, позволявшему телу совершать механические движения. Аккуратно повесил рубашку на стул, даже привычно разгладил в плечах, чтобы не помялась. Снял сапоги и носки, начал расстёгивать ремень, когда вода в душе прекратила идти. Глубоко вздохнул, тряхнул головой, отгоняя начавший наползать туман, и встретил Микасу почти ровным взглядом. Он лизнул голые ноги от изящных щиколоток по коленям до края серого полотенца. Выше Леви смотреть на стал, бросил взгляд на стену, кивнул на кровать:       — Ложись, я сейчас.       Обогнул её, сконцентрировавшись на шагах, а не на жаре её тела, мазнувшем по его обнажённому торсу. Закрыл за собой дверь, прислонился к ней и опустил ресницы. Солнечное сплетение запекло, как от чужого кулака: сперва вытолкнуло весь воздух разом. А потом… Влажный пар пах Микасой, не только фиалками — телом, чей аромат он всё это время позволял себе пить редкими глотками. Руки отказались слушаться, Леви с трудом смог расстегнуть штаны, раздеться до конца и повернуть ручки душа.       Здесь, в маленьком помещении, Микасы было особенно много. Слишком много для последних крупиц выдержки, стекавшей под ноги вместе с водой. Леви крепко упёрся руками во влажную плитку, опустил голову, подставляя плечи под воду, сделал холоднее, почти на грани.       Глупая. Зачем сейчас пришла? Ждать совсем немного осталось — он чувствовал, как она меняется, видел, как меняется её взгляд. В нём начало появляться тёмное, жгучее. А сейчас, как бы он ни хотел, хорошо не выйдет.       Она сама пришла — напомнил себе. Сама, а значит, осознаёт последствия. Леви перекрыл кран, вытерся, взъерошил мокрые волосы полотенцем и обвязал его на бёдрах. Запахнул прямо над членом, чтобы не было так заметно. Хотя толку, если оно и минуты на нём не продержится? Перед дверью с внезапной надеждой подумал: вдруг сбежала?       Нет. Лежала в его кровати, под его одеялом, смотрела настороженно, но с прежней решимостью. Тёмно-зелёные шторы были недостаточно плотными для солнечного дня, комната погрузилась в сумрак, схожий с лесным. Тонкий луч светил прямо на ножку кровати и край простыни. Леви увидел это сразу, одной чёткой картинкой. Заметил сброшенное кучей полотенце на полу. Вздохнул, подобрал, развесил на диване и, помедлив, присоединил к нему своё. Микаса, кажется, перестала дышать — он её почти не слышал. А может, это просто собственное сердце отгородило все звуки, кроме стука.       Дрожь расходилась по телу, даже дыхание задрожало, когда он подошёл к кровати, отбросил одеяло к стене и упёрся в матрас коленом. Микаса не делала попыток прикрыться. Смотрела пока гордо и с вызовом, хотя подбородок подрагивал, а грудь поднималась слишком часто.       Красивая. Не изящная фарфоровая статуэтка — выточенная из эбенового дерева воительница. Леви позволил себе лишь один взгляд, часто дыша приоткрытым ртом, наполняя себя ей до остатка. Стремительное движение, и он уже лежал сверху, а она — охуеть какая горячая — под ним. Кожа к коже, жарко, до боли в груди. Приоткрыв рот, Леви провёл языком за её ухом, протолкнул руку под поясницу, чувствуя — Микаса напряглась разом, словно в самом деле одеревенела.       — Я постараюсь сдерживаться, — громко прошептал на ухо. Не удержавшись, прикусил мочку, обвёл носом ушную раковину. — Но не обещаю, что получится.       Он облокотился о кровать, посмотрел в глаза — вот теперь в них появился страх. Раньше надо было думать, теперь его уже ничто не сможет остановить. Микаса приоткрыла рот, хотела что-то сказать, но Леви не дал. Коснулся, наконец, её губ своими, и в затылок попала очередная молния, сжигая начисто, до пепла. Его язык скользнул внутрь, нашёл её, мазнул широко. Руки слепо зашарили по телу, повторяя его изгибы, сминая кожу. Он словно позвоночника лишился: растёкся по ней, обвивая руками, ногами, терзая губы.       Слабое ответное движение её губ высветило пространство под сомкнутыми веками яркой белой вспышкой. Микаса начала отвечать, подстраиваясь под его напор, а когда несмело коснулась волос на затылке, по позвоночнику потекла капля пота. Леви задыхался. Не мог перестать целовать, не мог замедлиться, позволить перевести дух — её вкус опьянил крепче бутылки виски из запасов Эрвина. Его вело и рывками подбрасывало, толкало вперёд, и ответные касания Микасы по плечам, предплечьям, груди не помогали, наоборот, делали хуже.       Сдержанность? Какая нахуй сдержанность здесь может быть? В живот горящим поленом ткнули, а вытащить забыли. Микаса дышала тише, но тоже сорвано. Глаза закрыла давно, может, представляла своего Эрена, хотя, скорее всего, просто стеснялась. Губы начинало печь от крепких поцелуев, только оторваться не было никакой возможности. Леви и сам давно не смотрел на неё, отдавшись ощущениям. Разведя ноги коленом, лёг между, почти толкнулся, но всё-таки замер. С влажным звуком разорвал поцелуй, облизал её язык и вытянулся на руках.       Микаса открыла глаза медленно, словно через силу. Влажные губы ярко блестели, Леви коснулся их указательным и средним пальцами, мягко толкнул внутрь.       — Оближи, — сказал и едва не застонал, почувствовав кончик её языка, скользящий по подушечкам пальцев. Ещё немного, и сердце пробьёт рёбра. Леви убрал руку, опустил её на лобок, стараясь не думать о том, как сладко она пахнет, когда возбуждена. Только об этом и думал. Разведя влажные складки, протолкнул оба пальца на фалангу и зажмурился.       — Блядь, — вырвалось зло с коротким выдохом. Пальцы с трудом скользнули до конца, Микаса впилась в его запястье, приглушённо ахнула. — Прости, — с отчаяньем простонал Леви, доставая пальцы и приставляя головку к входу. — Прости, я не могу…       Он не договорил: вошёл сразу, медленно, но до основания. Поймал расширившийся от боли взгляд, оттянул губу зубами и с силой задвинул снова. Микаса зажмурилась, стиснула его руку, второй упёрлась в грудь в слабой попытке отодвинуть, в безмолвной просьбе подождать. Леви толкнулся в неё и остановился, вжимаясь бёдрами до боли в косточках. Задыхаясь, он глотал собственное дыхание, пот струился по лицу и повисал на ресницах. Её грудь поднималась часто-часто, виски блестели от нескольких слезинок, скатившихся в волосы. Склонившись, Леви взял сосок в рот и начал ритмично посасывать и двигаться в ней. Коротко, часто, без остановки. Руки Микасы на плечах уже не отрезвляли, она тонко дышала, ноги развела шире, словно это поможет уменьшить трение.       Единственная потребность — необходимость быть в ней пульсировала в висках. Связных мыслей давно не осталось, только короткие ёмкие фразы о том, что это пиздец как охуенно. Леви бы так и сказал, только не мог вытолкнуть ни слова между шумным дыханием и собственными стонами. Терпение, благородство, благоразумие сейчас казались нелепой игрой с собственным я. Остались лишь податливое влажное тело под ним, запах фиалок и пихты и чавкающие звуки, с каждым движением становящиеся громче.       Микаса разгоралась, нехотя, но неизбежно. Ослабла хватка на плечах, теперь её ладони скользили по ним, а губы искали, чтобы столкнуться. Не целоваться — дышать друг другу в рот, соприкасаясь лбами. Леви открыл глаза, задев своими ресницами её, когда жар начал концентрироваться в члене, предупреждая.       — Попробуй расслабиться.       Звуки с трудом сложились в слова, их смысл ускользал. Когда узел начал набухать, Микаса сперва не почувствовала. Но вскоре он стал больше, не позволяя ему выйти, и ещё больше, заполнив пространство внутри неё и сцепляя их вместе. Глаза Микасы распахнулись от боли. Она беспомощно открыла рот, но не могла произнести ни звука.       — Дыши, — ломко выдохнул Леви. — Дыши, Микаса-аа…       Его тряхнуло. Голова откинулась назад, спина до хруста изогнулась. Первый спазм прошёл по мышцам болезненным разрядом тока, от второго по телу пробежала судорога.       — Потерпи, уже скоро, — едва ли не плача, всё-таки всхлипнув, сказал Леви и впился зубами в её шею. Он чувствовал, как трещит кожа под напором, чувствовал, как бьётся её сердце, как дрожат широко разведённые ноги.       Моя. Целиком и полностью. Только моя и ничья больше.       Ликование затопило каждую клетку, усиленное ошеломляющим по своей силе оргазмом. Рот заполнился чужой кровью. Последняя капля излилась из него, даря свободу двигаться. Леви оторвался от шеи Микасы, улыбнулся окровавленными губами, выдохнул низко: «моя» и, не давая опомниться, глубоко поцеловал, размазывая кровь по её губам и подбородку.       Микаса не отвечала, её наверняка ещё ломало после сцепки, которая прошла бы идеально, будь у неё течка. Запоздалое чувство вины, когда ни в чём не виноват, слабо отозвалось голосом совести. Леви выпустил её губы из своих, выпрямился на руках, выскользнул из неё. Посмотрел на укус — достаточно глубокий. Кровь текла по шее, пачкала волосы, по простыне расползлось пятно. Леви знал, что сила укуса зависит от силы альфы, от неё же зависит и крепость метки, которую можно или нельзя перекрыть. Но не перестарался ли? Когда кусал, вообще ни о чём не думал — следовал инстинктам. А теперь она смотрит на него с совершенно нечитаемым выражением, в голову не пробраться, чтобы понять, что там.       Кровь выделялась слишком ярко, размазанная вокруг губ. Леви потянулся к ним снова, слизывая, смешивая со слюной, целуя. Ответь мне. Ответь-ответь-ответь — билось в голове, когда он целовал её длинными, глубокими поцелуями. Микаса едва шевельнула губами — стало легче. Крохотные камушки отскочили от гранитной глыбы вины перед ней. Нехотя он остановился, пусть и хотелось целовать безостановочно. Сел между её широко разведённых ног, отмечая, что они до сих пор дрожат. Коротко поцеловал колени, свёл их вместе. Опустил ноги на пол, собираясь встать, но голова пошла кругом так резко, что пришлось схватиться за спинку кровати. Прежде он никогда не чувствовал такой слабости после обычного секса. Короткий взгляд на Микасу: глаза в потолок, лицо по-прежнему застывшее. Глубоко вздохнув, Леви всё же поднялся, пошёл в душ и первым делом вытащил в середину лохань, включил кран, чтобы набралась тёплой водой. Взял аптечку, таз и вернулся в спальню. Микаса не пошевелилась.       — Микаса, — позвал он тихо. Испугался, вспомнив редкие случаи, когда омеги попросту сходили с ума после того, как была поставлена метка. Микаса ведь не из таких. Она сильная, самая сильная, иначе не стала бы его истинной. Не могла же судьба быть настолько жёсткой, чтобы подарить омегу и сразу же её отнять, оставив оболочку?! — Микаса, — настойчивей позвал Леви, садясь рядом. Коснулся запястья, машинально нашёл пульс. Сердце билось ровно. Ресницы дрогнули, она скосила на него глаза, тихо выдохнула — он услышал. Выдохнул в ответ — громче.       Смочив полотенце, потянулся к шее, аккуратно накрыл след укуса. О чём говорить? Что сказать? Спросить, как она? И так видно. Спросить, слишком ли было больно? Её распахнутые глаза, кажется, навсегда на подкорке отпечатались.       — Жить буду, — хрипло сказала, прямо встретив его взгляд. Тёмно-серые. Её глаза тёмно-серые, почти грифельные сейчас. Накрыла его ладонь с полотенцем, давая понять, что сама, но он качнул головой. Ополоснул ткань и отвёл слипшиеся волосы в сторону, стирая бурые потёки с кожи.       — Позвольте самой, — в её голосе прорезалось знакомое недовольство. Леви подавил улыбку — ничто его Микасу не сломает. Он — тем более.       Он покорно отдал полотенце, с интересом приподнял бровь, когда Микаса тяжело приподнялась на локте, заметно поморщилась, напрягая живот. Взгляд опустился ниже, зацепился на розовое пятно под ней. Снова кровь, вперемешку со спермой.       — В следующий раз будет иначе, — серьёзно сказал он, глядя в глаза. Она не менее серьёзно кивнула. Доверяет? Верит на слово? Поняла ведь, от чего всё это время он пытался её уберечь.       — Вы… — она вдруг покраснела, повернула голову к стене. — Вы не могли бы оставить меня ненадолго. Мне надо… привести себя в порядок.       Вспомнив, Леви сорвался с места — совсем забыл о воде. Набралось чуть больше половины, достаточно. Микаса настороженно смотрела, как он подходит, тихо ахнула, стоило легко подхватить на руки.       — В тёплой воде тебе станет легче, — сказал он, внезапно смутившись. Не слишком ли перегибает? Отлежалась бы полчаса да вернулась к себе. Никто теперь приставать не посмеет, и в следующие два дня даже выходить из казармы не придётся… Но стоило представить, что отпустит, как внутри всё протестующе завопило. Вместо этого Леви осторожно опустил Микасу в лохань, сам забрался и сел за её спиной. Она опять дышать перестала. Испугалась? Блядь, да он сейчас сам себя боится! Откуда такая забота? Сдалась она ей вообще?       Только Леви сейчас не оторвал бы от Микасы и полк солдат. Он нуждался в ней, в её запахе и теле, в ощущении близости, в возможности видеть её. Не подозревал, что привяжет к ней после первого же раза. Значит, так ощущается метка — когда отделил кусок от своей души и отдал другому? Когда чужая жизнь не просто принадлежит тебе, но ты несёшь за неё ответственность? Когда потребность обладать смешивается с потребностью заботиться? Едва ли Микаса сейчас чувствовала то же самое, но хоть какой-то отголосок схожих эмоций должен в ней появиться? У него мир в очередной раз перевернулся, щёлкнул и окончательно встал на место.       Леви потянулся к кувшину, зачерпнув воды, скомандовал:       — Закрой глаза.       Микаса сидела перед ним с прямой спиной, будто боялась лишний раз коснуться. Словно в небольшой бадье это возможно — его ноги обвили её бёдра с обеих сторон. Несколько раз Леви полил её голову, промывая волосы от крови. Опустил глаза на багровый укус, в центре которого начали проступать тонкие чёрные штрихи рисунка, который будет теперь с ней навечно. Повинуясь порыву, он коснулся губами плеча. Микаса напряглась, стоило обнять её и уложить себе на грудь.       — Расслабься уже, — шепнул Леви, закрывая глаза и утыкаясь носом в макушку. — Расслабься, сейчас уже можно.       Она будто только этих слов и ждала — обмякла, откинула голову на плечо.       — Какой она будет? — спросила тихо. — Метка. Какой она будет, капитан?       — Не знаю, — честно ответил Леви. Микаса подняла на него глаза. Нахмурилась.       — Не знаете? Это как?..       — Мой отец не ставил метку матери. — Леви пожал плечами. — Других родственников у меня нет, спросить не у кого.       — А вы разве?.. — Микаса вдруг смутилась и отвернулась. Укладываться на его грудь передумала.       — Нет. — Леви смотрел на её спину, думая: странно. Совершенно чужой человек, вмиг ставший ближе некуда. — Никогда никому не ставил свою метку. Повода не было.       — Хотите сказать, мне повезло? — с лёгкой, но заметной горечью спросила Микаса.       — Не знаю. Это уже не мне решать. — Леви буквально обдало волной её эмоций: растерянностью, злостью и усталостью. Он выбрался из лохани, обернулся в полотенце и посмотрел на склонённую голову.       — Посиди здесь, я перестелю постель.       — Я вымоюсь и уйду, не надо беспокоиться.       — Ты вымоешься и вернёшься в постель, — непререкаемым тоном сказал Леви. Посмотрела. Так, будто выстрелила в лоб. — Я не буду тебя трогать, Микаса. У меня работы полно. От которой, между прочим, ты отвлекла. Но… — Он надеялся, она поймёт и примет заботу: то немногое, что может сейчас дать, — думаешь, тебе дадут нормально отлежаться в казарме? Оставят в покое, не станут расспрашивать? Я перестелю постель и приду с одеждой.                     Микаса осталась одна. Можно было наконец попытаться уложить в голове всё, что произошло. Когда мчалась сюда, питаемая страхом за свою судьбу, мало задумывалась над тем, что её ждёт. Раз капитан уже сделал свой выбор, она согласна: лучше он, чем кто-то другой. А течка… Ничего страшного, потерпит. И не такое терпеть приходилось. Если бы Микаса хоть немного догадывалась о том, что придётся испытать, возможно, задумалась бы. Сбежала, чтобы не попасться на глаза чиновнику. Было бы это выходом? Едва ли. Её с лёгкостью смог бы найти любой альфа: надо лишь знать, где искать. Нет, она не боялась. Повторяла это себе постоянно, пока ждала. Прислушивалась к шуму воды, стараясь унять громкий стук сердца. Ненавязчивая забота капитана, проявившаяся в закрытых шторах и свежем постельном белье, без внимания не осталась. Микаса пыталась понять этого человека, но никак не могла. Они всю жизнь теперь проведут вместе, и мысль об окончательной потере свободы пугала сильнее с каждым ударом сердца.       Когда он вернулся и запросто снял полотенце, подбородок задрожал. Сорваться с места и сбежать бы, но тело отяжелело, её буквально вжало в матрас. А внизу живота стало горячо. Его запах, сейчас ощущавшийся слишком сильным, не был неприятен. Он поглощал, согревал кровь, заставляя бежать быстрее. Микаса говорила себе, что это естественно. Что она создана для него, и наоборот. Но стоило его горячему телу накрыть её — паника вспыхнула багряным огнём.       Капитан Леви. Голый капитан лежал на ней, тоже голой, гладил, целовал, касался слишком откровенно, горячо, и стыд в Микасе мешался с теплом, медленно разгоравшимся между ног. Его поцелуи были слишком жадными, она задыхалась от них, встречая каждое движение губ и языка, постепенно начиная подстраиваться. И вкус у него оказался другим — не тот вкус кожи, к которой она уже успела привыкнуть. Он кружил голову, и, как бы Микасе ни хотелось оставаться безучастной, руки сами взметнулись вверх, легли на твёрдые плечи. Капитан сказал, что постарается сдержаться, но с каждым прикосновением загорался сильнее, дышал громче, и страх победил в Микасе, перекрыл все чувства, а его запах ввинтился в кровь.       Прикосновение пальцев могло бы стать нежным, но расслабиться Микаса не смогла. Не когда он пронзил её насквозь, и показалось — насадили на раскалённый прут. Каждое движение его бёдер причиняло боль, она хотела бы вырваться, молить остановить, но кто бы позволил? Леви держал крепко, двигался мощными толчками. Представив, как это выглядит со стороны, Микаса зажмурилась, вспыхнула от стыда, но со следующим его движением заставила себя выдохнуть и попытаться хоть немного расслабиться. Получилось не сразу, но вскоре она начала встречать толчки проще, тяжесть, так долго копившаяся внизу живота, постепенно уходила, оставляя лёгкость. Его дыхание и прерывистые стоны воспламеняли, будили что-то звериное внутри, когда хочется отдаваться, забыв обо всём, кроме чётких глубоких движений. Взгляд слишком близко, тёмный, — завораживал, лишая возможности соображать. Микаса уже давно сама шумно дышала, ловя его губы, подаваясь навстречу.       А потом наступил ад. Она знала: сцепки никак не избежать, не в первый раз. Потом она будет лишь во время течки, но именно из-за неё капитан держался. Не желал брать силой и причинять боль. Микаса не думала, что будет так… невыносимо. Её буквально распёрло изнутри, ещё немного — разорвёт на части. Она даже дышать перестала, ослепляющая пелена боли на миг размыла напряженное лицо напротив. Когда его губы впились в шею, Микасе показалось — душа вот-вот отлетит от тела. Она словно билась в тисках её разума, меняясь, принимая чужую душу, чужую волю, чужую силу. Вытесняя привычную иллюзию свободы. Словно кровь меняла свой состав, а плоть плавилась воском, принимая новую форму.       — Микаса. — Его голос доносился как сквозь толщу воды, боль до сих пор блуждала по телу, словно её только что терзал дикий зверь, не человек. Она чувствовала липкую влагу на шее и между ног, чувствовала себя разбитой на тысячу осколков. И вместе с тем до странного целой. Смотрела на капитана и не узнавала — сейчас он был другим. До смущения заботливым, до странного осторожным. Когда отнёс в душ, сердце ёкнуло, на короткий миг дрогнуло, сменяясь удушливой благодарностью, чувствовать которую она, по сути, не должна. И не чувствовать не может.       Откровение о метке, которую Леви до этого никогда не ставил, вызвало головокружение. Разве такое может быть? За всю жизнь он никогда никого не хотел привязать к себе? С одной стороны, такие альфы, конечно, встречались, но были скорее исключением, нежели правилом. А здесь, в Разведкорпусе, так или иначе каждый альфа потерял хоть одну омегу, и наоборот.       Микасу смущала его забота. Она была ей не нужна. Для привычной ненависти больше не было места, но и к новому привыкать было страшно. Он больше не сказал ни слова, даже не взглянул в её сторону. Молча принёс серую майку с длинными рукавами, так же молча вышел. Майка была чистой, пахла порошком, но сквозь него пробивался запах Леви, словно даже одеждой он утверждал свою власть над ней.       Одна штора была открыта, вторая скрывала в тени кровать. Капитан сидел за столом, одетый в ту же рубашку, расстёгнутую на две лишних пуговицы. Перо порхало по бумаге, он даже не поднял глаза, когда она подошла к кровати и остановилась перед ней, ярко вспомнив, что только что здесь происходило. Кровь прилила к шее, укус пульсировал, между ног — тоже. Микаса осторожно легла, укрылась одеялом, покосилась в окно. После встречи с чиновником прошёл час, от силы — полтора. А её жизнь изменилась окончательно и бесповоротно.       Слёз не было, только странное оцепенение. Тело ныло. Сквозь ресницы Микаса наблюдала за капитаном, совершенно невозмутимым и спокойным. Полная противоположность тому, каким был совсем недавно на ней, в ней. Сколько контроля скрывалось под ледяной оболочкой? Огненная река пряталась за мнимым равнодушием, река, способная испепелить одним лишь своим дыханием.       Перо плясало в пальцах, когда капитан задумывался над какой-то фразой. Между бровей пролегала неглубокая морщинка, раскрасневшиеся от поцелуев губы беззвучно шевелились. Микаса подняла глаза выше, вспыхнула, уткнувшись во внимательный взгляд. Сердце рухнуло вниз, когда Леви отложил перо и склонил голову набок.       — Почему не спишь? — поинтересовался он, откидываясь на спинку стула.       — Не спится, — шепнула она, смутившись ещё больше. Странно было всё: и разговор, и его взгляд, слишком глубокий, и то, что она спокойно лежит в его постели, практически полностью обнажённая. Леви был не прав: в казарме ей было бы гораздо спокойнее. Метка запульсировала сильнее, Микаса невольно коснулась её прохладной ладонью, заметив, как в глазах Леви вспыхнули искры. И тут же погасли, когда он опустил ресницы. Глубоко вздохнул. Холодок прошёлся под рёбрами — неужели и сейчас до сих пор сдерживается?       — Я не трону тебя до течки, — не открывая глаз, проговорил Леви. Помолчав, добавил через силу: — Никак.       — Спасибо, — непонятно зачем сказала Микаса. Захотелось дать понять, что на самом деле ценит то, что он для неё делает.       Тень усмешки мелькнула на его губах. Острый взгляд принёс новую волну жара.       — Не благодари. Я не всегда буду таким благородным. Просто хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как и мне.       Микаса спрятала вспыхнувшее лицо в подушке. Наслаждаться сексом с капитаном она не хотела. Это было бы слишком. Даже те крохи удовольствия, что она получила в процессе, вызывали муторное чувство в животе. Она словно предавала всё, во что верила и чем жила.       Не дождавшись ответа, капитан вернулся к работе, и под мерный скрип пера Микаса постепенно провалилась в сон. Проснулась от стука, такого требовательного, что казалось — дверь слетит с петель. Кто в замке имел право так в неё колошматить? Понимание прошило током. Микаса резко села, испуганно посмотрела на капитана. Он неторопливо отложил перо, встал, спокойно посмотрел на неё и пошёл открывать.       — Капитан Леви, я полагаю? — голос чиновника мог бы напугать высокомерием и холодностью, но капитан излучал спокойствие, невольно передававшееся Микасе.       — Чем обязан?       — Вы забрали то, что принадлежит мне. Одну омегу с запахом фиалок.       — Разве? — Микаса могла поклясться, что в этот момент Леви приподнял бровь. Она видела лишь его спину и расслабленные плечи. — В этом замке нет принадлежащего вам имущества.       Она дрогнула, словно нож в сердце всадили. Имущества? Вот кем он её считает?       — Микаса Аккерман. Главнокомандующий сказал, как её зовут.       — Он же, полагаю, направил вас ко мне? — в голосе Леви зазвенела насмешка.       — Да. Поэтому отдайте мне её по-хорошему, ни к чему ругаться из-за омеги.       — Ругаться? Господин из столицы слишком много значения придаёт пустым словам, тогда как в Разведкорпусе предпочитают им дело. Микаса на самом деле здесь, только… — он усмехался уже открыто, — она принадлежит мне. Хотите попытаться бросить мне вызов? Не буду мешать. Только прежде напишите завещание.       — Лжёшь! — Леви позволил себя оттолкнуть, даже к стене прислонился, пропуская. Микаса стиснула одеяло, прижав к груди, но в следующую секунду распрямила плечи и вскинула подбородок, гордо выставляя напоказ тёмное пятно на шее.       — Свежая, — прошипел чиновник, сузив глаза. — Ты специально прибежала сюда за помощью? Думала, он сможет тебя защитить?       Он сделал было шаг к кровати, но застыл — Леви замер напротив, воздух перед ним задрожал, Микасе показалось, она слышит лёгкий гул. У неё кожа покрылась мурашками, наэлектризованные волоски на руках приподнялись.       — Ещё один шаг, и я вас убью. — Леви говорил спокойно, не угрожая, просто констатируя факт. Ни вспыхнувшей ярости, ни неконтролируемой злости — он знал, что она теперь лишь его. И чётко очерчивал границы, за которые другим альфам заходить нельзя.       Чиновник отчётливо сглотнул и под удивлённым взглядом Микасы низко склонил голову. Процедил через силу:       — Понимаю. Приношу свои извинения. Больше подобное не повторится.       Он вышел, а Микаса так и осталась сидеть с приоткрытым ртом, впервые увидев, какой на самом деле силой перед другими альфами обладает Леви.