Ртуть по венам

                    Леви смотрел на спящую Микасу и пытался разобраться в гамме звучащих внутри чувств, но пока выходила сплошная какофония. Слишком много всего, что сложно, а порой — просто невозможно объяснить. Он понимал: большинство эмоций обусловлено инстинктами. На них же можно многое списать. Так было проще. Желание не отпускать от себя и обладать точно относилось к инстинктам. Но страх за неё, боль при мысли, что отдастся другому по доброй воле, забота, которой хотелось окружить — к чему отнести это?       Совсем недавно жил сам по себе и не испытывал от этого ни малейшего дискомфорта. Каждый день был расписан по мелочам, а Микаса по этому расписанию прошлась тайфуном, который не просто снёс крышу — разрушил стены. Леви понимал, что она нужна ему гораздо больше, чем он ей. Это ущемляло и без того ущемлённую гордость, но выбора не было, только смириться.        Принять поражение и сдаться ей? Да он уже сдался и сдал себя с потрохами. Возможно, Микаса этого пока не понимала, но скоро поймёт. И что потом? Становиться цепным псом на её привязи Леви не собирался. Проще ломать желания и потребности, оставаясь собой, чем встать на колени.       Леви было мало дела до её красоты: он уважал Микасу именно за силу воли и несгибаемость характера, который сполна уже удалось хлебнуть и ещё столько же предстоит впереди. Не слабая и нежная: крепкая и твёрдая. Был бы склонен к красивым словам, сравнил бы с алмазом, который хочется огранить. Но Леви был чужд к метафорам, даже клинком её назвать не смог бы. По простой причине: клинок всегда лежит в чьей-то руке. Ему же хотелось, чтобы она стояла рядом, а не подчинялась его прихотям.       Рассвет постепенно разгорался. Запах Микасы давно ослаб, стал едва заметным для окружающих: только если принюхаться. Вскоре она проснётся и уйдёт, а ему придётся отпустить. Опять. Вновь никому не нужное, никем не оценённое благородство, от которого тянет блевать. Они не выходили из комнаты больше суток. Вместе принимали ванну и один раз — душ, не размыкая объятий. Сплетались на кровати, двигались так, что она трещала под напором. Кстати, расшатали напрочь. Кто-то приносил еду и ставил под дверь, но обоим было плевать, уйдёт этот кто-то или останется подслушать. Их, наверное, весь замок слышал. Хотя навряд ли: стены каменные, толстые, двери прочные. Надо будет успокоить на этот счёт Микасу, если вдруг решит, что это повод для смущения. Хотя повод был, и ещё какой: от её стонов и того, как произносит его имя, он воском плавился.       Ещё не забыть ей напомнить, чтобы к Ханджи сходила. Природа пожалела омег, не иначе — во время первой течки нельзя забеременеть. Может, потому что она приходила внезапно: не угадаешь, не подготовишься. До неё зачать нельзя было тем более.       Леви хотелось узнать: уступит она ему хоть в чём-то, позволит ли удержать рядом или вынудит отпустить? И не дойдёт ли до того, что он не сможет и всё-таки прогнёт её волю и заставит остаться?       Она спала слишком крепко. Не проснулась даже, когда он выбрался из постели, принял душ и вернулся. Солнце ещё не встало, но в комнате уже было достаточно светло, чтобы рассмотреть её — ночью Леви распахнул шторы, впуская прохладу. Может, сейчас их лучше закрыть, чтобы не проснулась раньше времени? Он снова лёг рядом, прямо за спиной. Приподнявшись на локте, согрел дыханием метку, едва касаясь носом, пошевелил волосы на виске. Задел губами кончик уха.       Тёплая, сонная Микаса возбуждала ничуть не меньше горячей, ненасытной. Именно такая она вызывала желание оберегать, и прежде всего от себя. Леви поцеловал её в висок, прикрыл глаза, опуская руку на плечо, зная, что пора остановиться, но не имея ни малейшей возможности это сделать. Пусть слабость, он её признавал и подчинялся. Пусть инстинкт, это позволит заглушить голос совести.       Он медленно провёл от плеча к локтю, нырнул подмышку, обхватил грудь. Сколько раз за эти часы мял её, гладил, облизывал? Со счёта сбился, а сердце всё равно перехватило, когда в ладонь упёрся сосок. Сердце Микасы застучало быстрее, хотя она продолжала делать вид, что спит. Пыталась сохранить остатки гордости и не дать понять, что тоже не против встретить утро неторопливым сексом?       Неспешные поцелуи спускались по шее, замерли на метке. Леви мягко облизнул её, и Микаса несдержанно выдохнула. Раскрыла себя: притворяться дальше не имело смысла. Она открыла глаза, перекатилась на спину. Нахмурилась, хрипло спросила:       — Уже утро?       — Почти. — Леви не видел смысла скрывать очевидное. Как и своё возбуждение: член красноречиво упёрся в бедро, его ладонь всё ещё лежала на её груди. И сердце у неё стучало быстро-быстро. — Ты хочешь уйти?       — Если вы позволите.       Её «вы» заставило заныть сердце. Леви осторожно убрал руку и тоже перекатился на спину. Набрал полные лёгкие воздуха, медленно выдохнул, отвернулся к окну и спокойно сказал:       — Если ты хочешь.       Конечно, эти сумасшедшие сутки не могли пройти бесследно. Тем более для вчерашней невинной девушки. Но он отлично знал, чувствовал, что она выдержала весь его напор, сама отдавалась с не меньшей страстью и точно не была выжата до предела. Просто больше его не хотела. Не секса — именно его. Когда она выбралась из кровати и скрылась в душе, он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и обречённо замычал. Кто там говорил, что мучения после течки проходят? Леви точно знал — для него они только начинаются. Не шевелясь, он прислушивался к плеску воды, представляя, как та стекает по обнажённому телу. После с отчётливой ясностью видел, как одевается, застёгивая пуговицу за пуговицей. Даже слышал их тихий скрип о тугие петлицы. Она уходила, опять оставляя одного, но разве не эту свободу он так хотел вернуть?       Жить почти как прежде. Жить в мире, где она есть, но до сих пор его ненавидит. Может, даже в чём-то презирает. В каждом её решении была логика и выгода, даже выбор оказался не в его пользу: просто меньшее из всех зол. Окажись тот чиновник из столицы хоть немного привлекательней — уехала бы и не подумала. С самого начала он нуждался в ней больше, она лишь принимала неизбежное и подстраивалась под обстоятельства. А он как был ненужным, так и остался.                     Микаса выныривала из сна нехотя. Её будто покачивало на прогретых солнцем волнах, бережно и осторожно унося течением вдаль. Она проснулась от прикосновения, нежного, как пёрышко, к виску. Спину пекло, пихтой пахло не так сильно, как бывает в лесу в яркий летний полдень, а едва заметно, словно наступил прохладный осенний вечер, и нужно напрячься, чтобы уловить аромат. Прикосновения капитана были такими же: почти до слёз трепетными, словно сломать боится.       Ошеломляющий контраст с тем, каким он был до этого: несдержанным, напористым, грубым. Но это было именно так, как надо — идеально. Потому что она хотела больше, глубже, сильнее, чтобы пальцы впивались в плоть с силой, удерживая. Чтобы от шлепков их тел звенело в ушах, а глухие стоны вызывали сладкие спазмы. Микаса не представляла даже, как может быть хорошо с ним, под ним. Как поёт тело в умелых руках, и каждое движение поднимает наверх, заставляя податливо гнуться, бесстыдно умолять не останавливаться, выкрикивать его имя или шептать бессвязно, ловя искусанные губы.       Теперь она сполна могла оценить, почему он так хотел дождаться течки. Воспоминания о первом разе, полном боли и страха, растворились, а эти были слишком яркими, ослепляли вспышкой молнии под сомкнутыми веками. Но постепенно пришёл стыд. Он улёгся склизким клубком в животе: Микаса вспомнила трёх незнакомых альф и реакцию тела на них. Прикосновения Леви становились настойчивей, а она цепенела, представляя, что могло с ней стать и едва не случилось.       Она не могла смотреть ему в глаза. Не теперь. Особенно не теперь, когда он так бережно к ней прикасался. И так просто позволил уйти. Микаса стояла под обжигающими струями воды, низко склонив голову, вспоминая, как несколько часов назад Леви прижимал к тёплой кафельной стенке. Как она скрещивала ноги на его пояснице, выстанывала его имя и бессвязно о чём-то молила.       Леви. Его имя оседало на губах терпковатой сладостью. Она так яростно ненавидела его недавно, а теперь не менее яростно отдавалась, следуя инстинктам. Теперь Микаса точно знала, какого цвета у него глаза: светло-голубые с тёмно-синей радужкой и редкими крапинками, становящиеся серыми, когда он слишком возбуждён. Знала, что на самом деле он очень чувственный: откликается на каждое её прикосновение, не скрывая, как они нравятся ему. Знала, как звучит её имя, выдыхаемое севшим от страсти голосом. Новых знаний было много, но Микаса понятия не имела, что с ними делать.       Одевшись, стояла в нерешительности, смотрела на него и не могла отвести взгляд от широких плеч и мускулистой спины, покрытой тонкими шрамами. Вспоминала, как обводила их контуры кончиками пальцев, и как он замирал, когда касалась кожи рядом грубыми полосами. На плечах и лопатках краснели оставленные ею царапины. Одеяло прикрывало до поясницы, но Микаса помнила — там неглубокие ямочки.       Он не поворачивался, так и лежал, уткнувшись в подушку, обхватив её руками. Дышал размеренно, всем своим видом давая понять, что не собирается удерживать. И всё же напряжённые мышцы выдавали желание сорваться с места. Остановить. Микаса нахмурилась — этого она хотела? Чтобы остановил силой? Чтобы можно было усмирить гордость, сказав себе, что это не её желание — его воля.       — Капитан, — позвала она тихо. Он неразборчиво промычал в ответ. Микаса сглотнула и сказала ещё тише: — Леви.       Его голова медленно, будто через силу, повернулась к ней. Взгляд сверкнул между скрывших лицо тёмных прядей. Вторую половину лица скрывала обнимавшая подушку рука. Микаса затеребила верхнюю пуговицу, борясь с нахлынувшим смущением. Солнце наконец показалось, и в спальне стало светло. Невольно подумалось, что это самая светлая комната в замке. Капитан потому её выбрал?       — Либо возвращайся в постель, либо уходи, — сказал Леви, продолжая пронзать взглядом.       — Построение скоро. — Она всё ещё искала себе оправдания.       — Хочешь на него пойти?       Микаса понимала, что ведёт себя глупо. И ситуация глупая донельзя. И что капитан лежит обнажённый в залитой солнцем кровати, а её это почти не смущает, хотя должно. Верно истолковав её колебания, он отодвинулся к стене и откинул край одеяла. Вспыхнув, Микаса спешно сняла рубашку и штаны, потянулась к лифчику, когда он нетерпеливо проговорил:       — Иди уже сюда.       Сердце колотилось, щёки полыхали от стыда: сейчас всё казалось другим. Она юркнула под одеяло, прижала руки к груди, моментально отогреваясь от жара его тела.       — Посмотри на меня, — тихо попросил Леви, и Микаса затрепетала от нежности в его голосе. Этот же голос отдавал приказы и строил солдат, точно? Отчитывал, угрожал, саркастично насмехался? Эти же пальцы крепко сжимали клинки и покрывались чужой кровью, а сейчас осторожно заправляют волосы за ухо? В животе стало пусто, но вот отчётливо, хоть и слабо, затрепетало. Микаса подняла на него глаза — никакой ртути, безмятежная голубизна. Длинные тёмные ресницы, прямой нос, капризно приподнятая верхняя губа с мягким изгибом. Губы припухлые, зацелованные — никогда бы не подумала, что он так любит целоваться.       Он изучал её так же, пристально и неторопливо скользя взглядом по лицу. Не касался, положив руку на свой бок поверх одеяла. Расслабленный до последней резкой чёрточки, не хищный — предельно-открытый.       — Вы красивый, — шепнула Микаса, и кровь прилила к щекам.       — Правда? — Он изогнул бровь, слабо усмехнулся, приподняв уголок рта. — Для тебя это важно? Ты поэтому выбрала меня, а не того столичного ублюдка?       Микаса видела — ответ ему крайне важен, потому сказала предельно честно, глядя прямо в глаза:       — Нет.       — Тогда почему?       Зачем он говорит так, будто она на самом деле выбрала его, а не наоборот? Тень набежала на его лицо — Микаса не поняла, что произнесла это вслух. Опустила глаза, взгляд упал на шею, к острым ключицам и ямке между ними. Некстати всплыло воспоминание, как она их целовала, водила языком, вбирала губами. Один раз даже прикусила — скосила взгляд: там и правда виднелись следы зубов. Слева, у самого края ключицы. Она понимала, что он даёт больше, чем мог бы дать любой альфа на его месте. Как понимала и то, чего именно от неё ждёт. Но дать пока не могла. Недавний разговор с Сашей о том, смогла бы она полюбить своего альфу, всплыл в голове.       — Я не оставил тебе выбора.       Горечь повисла между ними, озноб прошёл по коже, несмотря на ласковые солнечные лучи. Его грубость, приказы, грязь, которой оба себя покрывали — всё это было в памяти, никуда не делось.       — Да, — только и сказала Микаса, сглатывая горький комок. — Но у вас выбора тоже не было.       Леви поморщился. Внезапно обнял одной рукой, притянул к себе, заставляя уткнуться в шею.       — Давай договоримся: наедине можешь обращаться ко мне на «ты».       — Я постараюсь, — окончательно смутилась Микаса, слушая чужой ровный пульс. Кончики пальцев дрожали на его груди, хотелось обнять его, обвить руками и дышать, не переставая.       Постепенно она затихла. Дыхание выровнялось, тело отяжелело — Микаса уснула. Только тогда Леви окончательно выдохнул. Только сна уже не было ни в одном глазу. Ему вообще мало времени нужно было, чтобы выспаться, а сейчас, с Микасой под боком и стадом мыслей в голове, никакой сон не придёт, как ни пытайся. Полежав ещё с час, Леви осторожно выбрался, укрыл Микасу, посмотрел на неё, безмятежную, и покачал головой в такт мыслям: расслабляет. Она его расслабляет, превращая во что-то безвольное. Но видное лишь ей.       В замке было малолюдно: все разошлись либо на тренировку, либо по нарядам, только редкие новобранцы шныряли с поручениями. Леви спустился в столовую, ожидаемо найдя там трёх альф с восточного гарнизона. Заметив его, Дамлер выпрямился и насмешливо улыбнулся:       — А вот и прославленный капитан Леви собственной персоной. Объездил ту омегу? Может, в следующий раз с нами поделишься.       Столовая была пуста, за исключением пары дальних столов, за которыми завтракали вернувшиеся с ночного дежурства. Подойдя ближе, Леви скрестил руки на груди и лениво протянул:       — Я думал, у вас хватит ума съебаться отсюда до моего возвращения.       — Да ладно тебе, Леви, — второй альфа хмыкнул, хотя смотрел встревоженно. — Никто не в обиде. Она была не против, так что…       — Так что, — низко заговорил Леви, стремительно наклоняясь над столом и хватая его за ворот, — если ещё хоть раз кто-нибудь покажется рядом с моей омегой, лёгким испугом не отделается. — Он обвёл остальных холодным взглядом. — И мне насрать, будет у неё течка или нет. Захочет она, предложит сама — даже если вы услышите эти слова, я сделаю вид, что их не было.       — Ты не имеешь на это права! — огрызнулся Дамлер. — Это её дело — с кем спать.       — Да ну? — Леви изогнул бровь, выпустив чужой ворот. Прислонился бедром к столу, глядя только на Дамлера. — Я не угрожаю, я предупреждаю. И надеюсь, зубы и кости для вас не лишние.       — Совсем умом тронулся, — проворчал тот, кого Леви только что держал за грудки. — Было бы из-за кого ругаться.       — Разве я ругаюсь, Спратс? — Леви посмотрел через плечо. Альфа побледнел и пробормотал что-то, вжимая голову в плечи. — Надеюсь, вы меня услышали, — бросил Леви, подходя к наблюдавшему за всем Мику.       — Зря ты так, — заметил он вполголоса. — Парни правы: смысл устраивать разборки из-за омеги, тем более, если она сама себя предложит?       — Не предложит, — отрезал Леви. Подумал, что даже если разгонит всех альф в округе, остановить Микасу в случае чего не сможет. И Дамлер точно сказал: не имеет права, как бы ни хотелось привязать к себе навечно. Истинная, не истинная — для неё это вообще может не играть никакой роли.       — Ты так в себе уверен? — Мик усмехнулся.       — Ты в этом сомневаешься? — Леви одарил надменным взглядом.       Он и сам в этом сомневался, но об этих сомнениях никогда никому не расскажет.                     Микаса проснулась ближе к вечеру. Выспалась, наверное, на год вперёд. Убедившись, что в комнате одна, сладко потянулась, взглянула в окно — и правда, солнце уже садится. Капитан отпустил утром, распространяется ли его решение на вечер, или, раз осталась, то больше не сможет уйти?.. На столе Микаса заметила поднос с едой, и непривычная от других забота кольнула в сердце. Он так просто принял их связь — словно само собой разумеющееся. Как будто они на самом деле созданы друг для друга природой. Микаса тихо вздохнула: если бы всё было так просто… Да, ей было с ним хорошо под влиянием гормонов, и только. Когда голова прояснилась и страсть ушла, остался смущающий незнакомец, пугающий тем больше, что слишком сильно отличается от привычного сдержанного капитана. Это должно было льстить, но наоборот, приводило в ужас.       Пока ела, с интересом рассматривала его комнату, детали, на которые прежде не обращала внимание. Чистая кружка рядом с чернильницей, наточенные перья и мелкий речной песок в коробочке, стопка желтоватых листов для заметок и другая — белоснежных — под важные документы. Диван застелен потёртым, аккуратно заштопанным покрывалом, ни единой складки. Тут будто бы не жили вовсе. Или жили так, чтобы не оставлять следов пребывания. Словно своим присутствием капитан наполнял жизнью эту комнату. Микаса поёжилась. Оставаться здесь дольше было невыносимо.       Забрав поднос с посудой, предварительно проследив, чтобы не осталось ни крошки, Микаса глубоко вздохнула и вышла. Воспоминание о том, как едва не отдалась в коридоре троим, нахлынуло, стоило спуститься к столовой. Сердце забилось быстрее, тошнота подкатила к горлу. Крепче стиснув поднос, Микаса прошла мимо распахнутых дверей на кухню.       — О, Микаса, ты вернулась! — голова Саши возникла из-за огромной кастрюли, в которую она залезла почти целиком, вычищая остатки еды. Подмигнула. — Ну что, как капитан? Оправдал наши ожидания?       — Не знаю, какие у вас были ожидания, — сухо сказала Микаса, опуская тарелку и стакан в мойку.       — Завышенные. — Криста сидела на столе и болтала ногами, вгрызаясь в яблоко. У неё тоже на днях была течка — вспомнила Микаса. — Как думаешь, может, теперь он и на других посмотрит?       — Кто? — оторопела Микаса. — Капитан Леви? Но у тебя же есть капитан Мик.       — Иногда интересно попробовать что-то новое. — Криста пожала плечами. — Он же пробует, чем я хуже? И так по первому его зову бегу, хотя могла отказаться.       — Почему не отказываешься?       — Не хочу портить отношения. — Криста откусила очередной кусок. — Правда, лучше, чем твой альфа, тебя никто удовлетворять не станет. Факт.       — Разве метка не означает, что ты принадлежишь одному альфе? — Микаса чувствовала, как голова идёт кругом. Коснулась ласки на шее — почему-то захотелось её защитить.       — Ну, в каком-то смысле означает, конечно. Он тебя защищает, имеет на тебя все права, отгоняет всех, кто неугоден… Только Мик никогда никого от меня не отгонял. Видимо, ему всё равно, буду я спать с кем-то ещё или нет. Главное, чтобы для него всегда рядом была.       Я не переживу, если хоть раз придётся разделить тебя с кем-то…       Он не лгал — поняла внезапно Микаса. Не позволит, даже если она захочет. И сам ни на кого не посмотрит. Уверенность в этом улеглась в груди, будто всегда была там. Нужно было время, чтобы принять новые эмоции, которые будил капитан, и принять тот факт, что он с ней теперь навсегда. Слушая Кристу и Сашу, Микаса всё больше убеждалась, что с Леви не будет всё просто. Никогда и ни в чём. Он подарит ей мнимую свободу, но будет контролировать от и до каждый шаг.       — Мне показалось, Эрен бросится в драку… — Микаса задумалась и поняла, что пропустила часть разговора. — Жаль, что он не альфа, уверена, двоих бы точно раскидал.       — Вы о чём?       — Ну, те альфы, с которыми ты едва не ушла, — пояснила Саша, беспечно пожав плечами, будто говорит о чём-то совершенно будничном. — Когда капитан тебя увёл, Эрен выглядел так, словно хочет их избить.       — Только не может, потому что сил не хватит, — заметила Криста. — И да, мне тоже так показалось. А вот капитан Леви, — она закатила глаза, — серьёзно, я такой ауры ни от кого ещё никогда не чувствовала.       Разговор вновь свернул к нему, и Микаса стала раздражаться. Все вокруг твердят, как он хорош. Причём хорош во всём, безо всяких «но». Для неё же капитан из чужака стал любовником, хозяином и альфой, которого надо бояться и уважать. Каждая клетка в Микасе сопротивлялась своей сущности, но тянулась к нему, несмотря ни на что. И как тут остаться собой, сохранить рассудок? Криста вполне себе свободна, Саша… Тут отдельный разговор, но, как оказалось, своей долей свободы тоже обладает. Микаса, судя по поведению капитана, должна постоянно быть на виду и отсчитываться о каждом шаге. Она постепенно начала чувствовать отголоски его эмоций, смущающих своей откровенностью.       Стоило подумать — и почувствовала его до того, как увидела. Воздух задрожал, словно приближается неотвратимая гроза и в то же время — долгожданный дождь после летнего пекла. Леви вошёл на кухню явно за ней, явно тоже почувствовал. Криста и Саша не сдвинулись с места, глядя на них с нескрываемым любопытством. Сразу же нашлись неотложные дела, но они, почему-то, все оказались на кухне, а не за её пределами. Леви покосился на них, но ничего не сказал. Подошёл к сидевшей на столе Микасе, прислонился рядом. Метка запульсировала под его взглядом, всё внутри задрожало, отозвалось, потянулось навстречу. Капитан не спешил говорить, и кожу пекло от того, как смотрит. Не скрываясь, жадно, скрестив руки на груди, словно это поможет сдержаться.       — Ты придёшь сегодня? — спросил он тихо. Микаса вздрогнула: волна мурашек прошила тело от одного только звука его низкого голоса с едва заметной вибрацией. Глубоко вздохнула, опустила глаза на сцепленные на коленях руки. Свобода. Вот какая она на вкус — когда можно отказать, только не хочется. За что тут ещё цепляться?       — Нет, — ответила через силу, боясь на него посмотреть. Почувствовала недовольство, даже лёгкое рычание почудилось. — Мне… — решилась-таки поднять глаза, едва не отшатнулась от хищного ртутного взгляда. — Мне надо привыкнуть, — шепнула пересохшими губами. Одно дело — отдаваться по необходимости, другое — добровольно, без давления, позволять себя касаться. Он и так выбора не давал, когда ставил на колени. Если забыл — она не забыла.       Леви протяжно выдохнул носом, отвернулся. Она была готова поклясться — были бы одни, закатил бы глаза.       — Привыкай, — проговорил наконец. И вдруг склонился к уху: — Только не забывай, что моё терпение не безгранично. И если хочешь от меня спрятаться, теперь бесполезно.       Он ушёл стремительно, пыша отчётливо заметным раздражением. Микаса не заметила, что успела стиснуть столешницу, то ли боясь броситься за ним, то ли — чтобы не стащил и не унёс к себе.       — Ого! — Саша восхищённо вздохнула. — Ты что, отказала ему? Капитану Леви?       — Ну, вы же как-то отказываете. — Микаса надеялась, что пожать плечами удалось равнодушно.       — Мне кажется, он не из тех, кто легко принимает отказ. — Криста покачала головой.                     Пять, сука, дней! Она игнорировала пять дней, а он держался хуй знает на каком терпении. Леви трясло от раздражения, прежде всего на себя: сколько можно выставлять себя идиотом?! После течки Микасы все вопросы к нему отпали, ставки отвалились раньше — когда поставил метку. Но если с виду Леви излучал безмятежность и ледяное спокойствие, то изнутри расплавился напрочь, пытаясь усмирить упрямую девчонку порядочными методами. Всё чаще думалось: хуй бы с ней, с её гордостью, заебёт так, что потом попросту вылезти из комнаты, чтобы опять сбежать, не сможет!       Безмятежность, окутавшая, когда Микаса лежала в его кровати, истончилась и исчезла. Мысли смялись в неразборчивый клубок из вожделения и необходимости быть с ней. Если пять дней назад Леви готов был просто уложить её в постель и не трогать, то сейчас… Ну нет, она бы легко не отделалась. И в этот раз течки больше ждать не будет.       Скрипя зубами, он наблюдал, как она проходит мимо, но больше не унижался и не предлагал прийти. Не просил, не смотрел в её сторону, когда может заметить.       Игнорировал, мать его, а внутри корёжило. Мысленно Леви тянулся к метке, желая, чтобы кожу Микасы пекло так же, как его сжигает изнутри. И чувствовал, как зверь рвётся с поводка, и до окончательной потери рассудка и того, чтобы стать подонком, которых всегда презирал, его отделяет крохотная, тоньше мыльного пузыря, стена.       Он не выдержал к вечеру пятого дня. Когда проходила мимо по двору, направляясь к казарме, дёрнул за локоть, потянул на себя и с силой впечатал в стену. Микаса вжалась в деревянную обшивку, распахнула глаза, задышала часто. А его от страха во взгляде напротив в жар бросило. Вот каким она его видит и видела всё это время! Всё, чего пытался избегать всю жизнь, рвалось наружу, сметая выстроенные барьеры. В очередной, сука, раз. Пальцы сжались в кулак и вдруг с силой впечатались в стену у её виска. Леви потянул её за затылок и медленно, задыхаясь, произнёс:       — Я больше не буду тебя ждать, Микаса. Пиздуй по альфам, ебись с кем хочешь. А метка… — он усмехнулся, — забудь.       В груди клокотала обида вперемешку с болью, которой он чувствовать не должен. Но она была в нём, пекла ядом, до дыр раздирая душу. Вот оно как ощущается, когда пытаешься разорвать истинную связь. Больно от искреннего желания, горько от осознания: невозможно. Она не почувствовала, может, он и не истинный её вовсе. Так, обычный альфа, один из многих, даже если стал первым…       Леви не помнил, как добрался до комнаты. Долго стоял под ледяным душем, зажмурившись, тяжело дыша. Он сможет от неё избавиться, не зря называют сильнейшим.                     Микаса до сих пор не могла заставить себя сделать шаг. Вернуться в казармы, к жизни, которая уже давно перестала быть привычной, сменилась пустотой — ничем не заполнить. Кроме Леви. Она звала его по имени и только, но в мыслях, робко, привыкая. Смотрела, когда не видел, понимая: начинает любоваться; гордится, что он принадлежит ей. Но его слова и неприкрытая боль в глазах будто обухом по голове ударили, земля зашаталась под ногами. Метка вспыхнула пламенем, словно ласка рвалась наружу и мечтала сбежать. Микаса прижала к ней ладонь, прикусила губу, глотая подступившие слёзы. Леви мог подарить ей свободу, на этот раз настоящую, только прямо сейчас она поняла: не хочет её. А вот быть рядом — жаждет с неистовой силой. Действительно поверил в то, что говорит, или в очередной раз угрожал — на самом деле Микасе было наплевать. Она сделала один медленный шаг, другой, а после — помчалась к замку, огибая встречных людей. Перед его дверью остановилась, постучала и, не дождавшись ответа, повернула ручку.       Он стоял у окна, спиной к ней. Босой, в одних штанах и расстёгнутой рубашке с подкатанными рукавами. На волосах блестели капли воды, свет от масляной лампы отражался в них.       — Зачем ты пришла? — спросил безжизненно. У Микасы всё сжалось от этого тона. Словно выбросило обратно, когда между ними ничего не было. И уже никогда не будет.       — К тебе, — ответила тихо. Леви горько усмехнулся, задрал голову и протяжно, обречённо застонал.       — Уходи, Микаса. Хватит себя насиловать. И мне, и тебе.       — Я не насилую, — твёрдо сказала она. Разулась, аккуратно поставила свои сапоги рядом с его, сделала шаг навстречу. Леви застыл. — Я хочу остаться. С тобой. Навсегда.       — Ты… ты хорошо подумала? Если снова уйдёшь, я тебя убью. Серьёзно. Или себя. — Он всё ещё не поворачивался, а Микаса перестала дышать, понимая — искреннее того, что сейчас сказал, уже никогда не скажет.       — Я хочу остаться. — Твёрдости в голосе поубавилось, решимости тоже, но отступать Микаса больше не собиралась. Против природы не попрёшь, хватит её отрицать. А привычка и чувства… придут позже.       — Кого ты обманываешь? — горько выдохнул Леви, посмотрев на неё.       — Я не уйду, — упрямо сказала она, делая новый шаг. И смотрела с нарастающей жадностью, понимая, как сильно успела соскучиться. Остановилась совсем близко, коснулась щеки, и Леви прикрыл глаза, глубоко вздохнув.       — Поцелуй меня, — попросил тихо. Ресницы задрожали, дыхание стало поверхностным. Микаса медлила, глядя на приоткрытые губы. Леви покорно ждал, не открывая глаз. Она склонилась к нему, поочерёдно поцеловала верхнюю, потом нижнюю губы, мягко скользнула языком в приоткрытый рот. Замычав, Леви ответил, притягивая к себе, путаясь в волосах. Пробормотав что-то в её рот, сжал виски, удерживая голову, не переставая целовать.       Микаса коснулась его горячей груди, потащила рубашку с плеч, едва устояла, когда Леви потянул. Он упал на кровать и уронил её на себя. Ладони прошлись от колен к ягодицам, пальцы лихорадочно дёргали рубашку из штанов, член упёрся в лобок, а глаза потемнели.       — Ты правда этого хочешь? — прохрипел он, глядя, как Микаса расстёгивает свою рубашку.       — Да, — выдохнула она, раздеваясь по пояс. Откинула голову назад, когда Леви накрыл ладонями груди, привстал, вбирая сосок губами. Обнял обеими руками, снова роняя на себя, целуя, плавно двигая бёдрами. Он пах пихтовым лесом, Микаса не могла надышаться, подаваясь навстречу, чувствуя собственную влагу, пропитавшую штаны.       Леви оторвался от неё, расстегнул пуговицу на её штанах и рывком опрокинул на спину. Раздел, разделся сам, просунул колено между ног, скользя по груди своей грудью.       — Леви, — сорвалось у Микасы невольно. Она закатила глаза, плавясь под его руками. Ахнула от неожиданности, снова оказавшись сверху. Он подтянул обоих к изголовью кровати, усадил Микасу на себя, заставив обхватить бёдрами. Глаза в глаза, у неё зрение помутилось от его короткого:       — Давай сама.       Микаса была готова отдавать, но не брать, сердце заколотилось с утроенной силой. Привстав, она обхватила его член и осторожно направила в себя. Опустилась плавно, протяжно выдохнув. Неловко дёрнулась, пытаясь принять до конца, впилась в его плечи.       — Двигайся, Микаса, — простонал Леви, ударяясь затылком о стену. Стиснул ягодицы, натягивая на себя, помогая найти свой ритм. — Не останавливайся… так, да… пиздец, как с тобой хорошо…       Микаса смотрела в его напряжённое лицо, от каждого слова загоралась сильнее, ускоряясь, прыгая на нём уверенней, вспоминая первые уроки верховой езды. Повела бёдрами плавно, и Леви захлебнулся стоном. А в следующую секунду шлёпнул, ускоряя.       — Давай! Давай, Микаса, быстрее!       Каждый новый шлепок подгонял, внизу живота уже вовсю полыхало. Микаса обвила одной рукой его шею, второй упёрлась в кровать у его колена, ускоряясь до предела. Наслаждение захлестнуло, вырывая громкие стоны. Леви прижал её к себе, перехватив одной рукой поперёк талии, и сам начал двигаться, уткнувшись губами в метку. Микаса не заметила, как вновь оказалась на спине, и её ноги взлетели ему на плечи. Она лежала перед ним, распахнутая до предела, пока душа вновь отлетала от тела.       Горячие тугие струи выплеснулись на живот, как сквозь толщу воды Микаса слышала короткие низкие стоны. И, когда Леви затих, тоже прижала к себе, обвила руками и ногами, мягко перебирая волосы на затылке. Сейчас она наконец чувствовала себя на своём месте. Под своим мужчиной.