Ветер шепчет тишину

      — Кадзу-ха…              Хриплый, пронзённый болью стон, обращённый к тёмной фигуре самурая, внезапно разрывает горло дрожащей девушки, что хватается живой рукой за свою безжалостно отрубленную кисть. Кацуми громко, истошно кричит, прижимая к себе окровавленный обрубок руки, вместе с тем переживая невероятно горькое, разрывающее её на части осознание — Кадзуха жив, и только что он предал… её.              — За что… за что…              Сквозь поток горячих слёз Кацуми обращает затуманенный, почти лишённый рассудка взгляд прямо к самураю — человеку, смерть которого, казалось, лишила её существование всякого смысла, но а теперь он с благоговением склонялся к лежащему на полу юноше, из ладони которого торчал обломок его же катаны. Самурай аккуратным движением вынимает лезвие, стараясь не обращать внимание на состояние молодого господина и его покалеченные, изуродованные руки…              Иначе Кадзуху вновь настигнет безумие.              — Мой господин… — наклонившись к лицу молчащего Куникудзуши, явно растерянного внезапным появлением своего самурая, Кадзуха ласково проводит ладонью по его щеке, словно пытаясь привнести в происходящее ощущение реальности, говоря заветное:       — Я здесь, мой господин. Я рядом.              Куникудзуши вздрагивает, задерживая слабый взгляд на своём самурае, на том, кого он тихо оплакивал, переживая горечь потери и не мечтая увидеться с ним даже на том свете…              — Кадзуха…              Самурай слышит удивлённый шёпот господина — тихий, почти неразборчивый, произнесённый из последних сил. И это становится для него настоящей пыткой.              Он старается увести взгляд от Куникудзуши, дабы не позволить гнетущей ярости затмить его рассудок. Он делает над собой усилие, чтобы не броситься к Кацуми и не изрезать её, изничтожить её тело, её голову, всю её превратить в ничто, в горстку пыли и лужу крови…              Кадзуха с большим удовольствием сделал бы всё это, он бы пытал эту девицу не один день наслаждения ради, но он не мог себе позволить этого — у него не было времени, потому что господину нужна была немедленная помощь.              — Помешанная на своём выдуманном боге… — Каэдэхара аккуратно укладывает голову Куникудзуши обратно на пол, не уводя от его лица пристального взгляда, — лишённая чести и здравого смысла… — приподнявшись, он крепче сжимает в руках обломок своей же катаны — очернённой болью и кровью Куникудзуши…              — Ты посмела пойти против моего господина…              Каэдэхара обращает к Кацуми холодный, обезличенный взгляд, наблюдая за истекающей кровью, напуганной девушкой, не выражая на своём лице, погружённом в кромешную темноту, ничего, кроме тихой ярости, горящей в его алых, налившихся багрянцем глазах.       — Но… «Минами»… он же… убил…       — Замолчи, — невозмутимо требует Каэдэхара, ощущая внутри закипающую волну гнева. Его взгляд становится острее и опаснее, пока он размеренно ступает по полу, подбираясь к Кацуми всё ближе.       — Кадзуха… — наблюдая за тем, что самурай делает, Кацуми приходит в откровенное замешательство, граничащее с испугом, будто осознанием того, что Каэдэхара, некогда близкий её сердцу человек, подаривший надежду на прекрасное будущее, теперь стоял с двумя клинками в руках, направленных в её сторону.       — За что…? Пожалуйста, скажи… — сидя на полу, Кацуми пытается слегка отстраниться назад, пока Каэдэхара делает последний шаг ей навстречу. Осторожный, вкрадчивый, словно хищник, уверенно следовавший за жертвой, готовый поймать и разорвать её на части.              — Ты ведь говорил… что ненавидишь его… ты говорил, Кадзуха… Кадзуха… — словно забыв родную речь, Кацуми будто в помешательстве продолжала называть имя самурая, не веря в то, что он намеревается с ней сделать. Возможно, она всё ещё надеялась на лучший исход для себя, но…              Она, как всегда, ошибалась.              — «Минами» научили быть тебя жестокой, Кацуми, — тихо произнося ответ умоляющей девчонке, Кадзуха одним резким движением ноги толкает Кацуми на пол, вынуждая её ещё громче застонать — любое резкое движение с её отрубленной рукой заставляло её переживать невыносимую боль. Кадзуха мог просто оставить мерзавку истекать кровью, рано или поздно она бы просто умерла, но для него это было слишком просто…              — Ты жестокая, но такая глупая… — произносит самурай, не сводя с лежащей перед ним девушки пристального, въедливого взгляда…              — Почему ты с ним…?! После всего, что этот мерзавец сделал…! За что ты со мной так, за что… — Кацуми жалобно захлёбывается собственными слезами, пытаясь произнести хоть что-то внятное. — Ты сказал, что любишь меня, ты сказал, что любишь…               Её сильно лихорадит из-за невыносимого, почти нестерпимого чувства — такого едкого и жестокого, отзывающегося ещё более громкой болью во всём теле…              Осознанием предательства со стороны мужчины, которому она, вопреки своей вере, осмелилась довериться…              — Ответь мне… ответь, за что… — сходя с ума, кричит Кацуми и поднимает к самураю взгляд, наполненный горьким ужасом. Однако Кадзуха ничего не отвечает ей: его безмолвное лицо становится ещё мрачнее и опаснее в преддверии мучительной казни, которую он намеревался исполнить…              — Нет, нет… нет… — понимая, что ответа она не получит, Кацуми вдруг намеревается бежать: она дрожит, пытаясь отстраниться, чего, однако, Кадзуха не позволяет ей. Самурай резко оказывается рядом и молча, не выражая и тени эмоций на своём лице, касается целой руки девушки наконечником катаны.              — Не надо…!              Оцепенев от ужаса, Кацуми зажмуривается, готовая к тому, что самурай отрубит ей вторую руку, однако вместо этого Кадзуха лишь отбрасывает её ладонь, уводя её в сторону, что в одно мгновение заставляет девушку ещё сильнее испугаться.       И вместе с горящими алым безумием глазами самурая заметить в темноте ещё и проблеск обломка катаны…              — Кх…              …который в то же мгновение оказывается прямо в прижатой к полу ладони. Кадзуха с уверенной точностью вонзает его в руку Кацуми, тем самым приковывая её в ответ так же, как минутами ранее это сделала она — в отношении его господина.              Громкий вопль разрывает горло согнувшейся от боли девушки, даже не подозревающей, что это лишь начало её невыносимых мучений. Она настолько глубоко пускается в собственную агонию, что не замечает, как, поднеся к её груди вторую катану, самурай распарывает ткань её окровавленной одежды, обнажая грудь и живот.              — Нет… нет, нет…               Переживая холодный ужас, Кацуми пытается высвободиться, она пытается увернуться и спастись, но боль, что полностью охватывает её, размывая грани между реальностью и состоянием, близким к смерти, не позволяет ей этого…       — Неужели тебе страшно, Кацуми?              Она слышит его низкий глубокий голос, пронизанный жутким довольством, будто он безумец, готовый совершить нечто ужасное, вместе с тем наслаждаясь криками и мольбой своей жертвы…              — Не надо, Кадзуха… пожалуйста…       Касаясь остриём катаны обнажённого живота Кацуми, Кадзуха смеряет её презрительным холодным взглядом, и, прежде чем вонзить клинок в дрожащую плоть, он тихо произносит:              — Разве твоя обожаемая Минами не искоренила из тебя страх перед смертью?              Кацуми в то же мгновение внезапно цепенеет от впившегося в остатки воспалённого сознания страха, настоящего леденящего всё естество ужаса…              — Или твоя вера — это только жалкие слова…?       Кацуми округляет глаза, наблюдая, как катана самурая вонзается в её живот — медленно и мучительно долго, разрывая кожу, омывая её кровью и плотью…              — Нет, нет… не надо, — она слабо шепчет мольбу, отдалённо начиная понимать, что именно с ней происходит. Ей был очень хорошо известен этот жест — касание клинка, проводимого вдоль обнажённого живота. Один, два, три…       

«Каждая, кто осмелится переступить учение Минами, будет наказана…»

      — Не надо, пожалуйста…              …четыре, пять, шесть…       

«Убийство, ложь и смерть — всё это меркнет перед настоящим предательством её учений…»

             — Кадзу… ха….              …семь, восемь…       

«Связь с мужчиной — вот что делает вас раз и навсегда ничтожными в глазах Минами»

      …девять.              — Не надо…              Неглубоко вонзая в живот девушки остриё клинка, Кадзуха делает им ровно девять неаккуратных движений, заставляя Кацуми биться в ужасе от охватываемой боли. Её речь перестала быть связной, а возгласы были такими страшными и мучительными, что на мгновение Кадзухе захотелось убить Кацуми, только лишь бы она замолчала…              — Госпожа Минами…              Стараясь не поддаваться охватывающему отвращению и ядовитой ярости, Каэдэхара исполняет задуманное: тонким лезвием катаны Кадзуха высекает на животе Кацуми грубый символ — кроваво красный, залитый кровью знак ликориса.       Именно его вырезали на животах девушек в качестве позорного клейма перед казнью за предательство культа. Именно так «Минами» наказывал предавших его учения женщин — тех, кто уподоблялся слабости перед мужчинами, вступая с ними в близость.              — Госпожа…              Кадзуха прекрасно был осведомлён обо всём том безумии, которое происходило в этом проклятом культе, на деле являвшемся скорее больной фантазией сумасшедшей жрицы, пытавшейся склонить к этой вере не только простых женщин. Однажды Яэ Мико добралась и до мужчины…              Младшего сына клана Райдэн.       — Убийца… Он убил её, мою госпожу, мою Минами… — навзрыд крича и разрываясь от боли, от десятков и сотен игл, пронзающих едва живое, бьющееся в конвульсиях сознание, окутанное страхом перед неизбежностью конца, Кацуми окончательно срывается:       — Клан Каэдэхара… он убил их… — задыхаясь, вторит девушка, словно пытаясь воззвать в Кадзухе чувство ненависти, напомнить ему о том, кто именно уничтожил его клан. Только вот…              — Ты до сих пор ничего не поняла.              Кацуми замирает, встречаясь с лицом самурая, который в это самое страшное, последнее для неё мгновение в тени охваченного им сумасшествия являет на своих губах довольную безумную ухмылку, дающую ответ на все вопросы…              — Он не убивал их, Кацуми…              Тихо шепча, произносит Кадзуха, вознося над Кацуми катану, готовый вонзить её прямо в соцветие вырезанного им цветка…              И вместе с явным довольным помешательством во взгляде алых, горящих безумием глаз последнее, что видит Кацуми перед своей смертью — это расцвет растянутых в болезненно-счастливой ухмылке губ, шепчущих так тихо, что лишь по их движению можно было разобрать сладко-заветное:       

— Клан Каэдэхара убил я.

      

Несколько лет назад

      — Только взгляни на это…              Мягкая улыбка, появившаяся на губах жрицы, несмотря на лёгкость и неподдельное довольство, в голове Куникудзуши раздаётся зловещим отзвуком, напоминающим издёвку.       Он знает, что Яэ Мико всегда улыбается неискренне, утаивая свою истинную натуру — жестокой, сумасбродной жрицы, возомнившей себя мессией, несущей в мир праведную мысль. На деле же она была кровожадной лисицей, пользующейся людьми, как марионетками.              — Тебе очень идёт красный цвет, милая…              Игриво ухмыляется Яэ Мико, шепча над плечом Куникудзуши о том, какой он красивый в своём новом амплуа — в образе молодой, цветущей девушки, одетой в богатое, усыпанное узором серебряных нитей и орнаментом алых цветов ликориса кимоно аметистового цвета, так идеально подходящего под его глубокие яркие глаза. Они, как и ткань дорогих одежд, были расписаны красным — аккуратным узором маленьких стрелок, возводящих до абсолютного баланса его кукольное личико. Обрамлённое длинными волосами, собранными в очень сложную причёску с цветами ликориса, множеством заколок и благородных, сияющих камней, что, словно звёзды, рассыпались на тёмном небосводе спадающих к плечам волос…              Куникудзуши был восхитительно красив, и, наверное, именно это и стало роком его жестокой судьбы.       — Венец женской красоты… — смотря на юношу в отражении зеркала, напротив которого Куникудзуши сидел, Яэ Мико аккуратно берётся за его худые плечи, проводя ладонями по рукам, словно пытаясь в очередной раз унизить его, намекнуть на то, насколько он даже с виду слабый и хрупкий, словно куколка…              — Ты была бы славным подарком для какого-нибудь богатого мужчины, — убирая руки от Куникудзуши, Яэ Мико вновь улыбается, кончиком пальцев проводя по соцветию ликориса, красиво сидящему в его волосах, — даже немного жаль, что никому из этих ничтожеств не удастся заполучить тебя… — жрица приближается к юноше вновь, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь что-то в нём рассмотреть…              — Это ещё что? — вдруг хмурится она, опуская взгляд к его плотно сжатым губам, которыми он не мог произнести и звука. — Ты снова кусаешь губы? — Яэ Мико сощуривает свои амарантовые глаза, исследуя ими маленькие трещинки на накрашенных губах Куникудзуши.              — Это нехорошо… — произносит жрица, касаясь губ юноши кончиками пальцев, чтобы, наклонившись к нему… поцеловать.              Как и всегда — Райдэн стоически терпит эти унижения, зная, что Яэ Мико пытается вывести его из себя. Она делала это всякий раз, когда он допускал ошибку. Будь то случайное слово, сказанное им, как мужчиной, а не женщиной, или даже простая ниточка, торчащая из его одежды — всё что угодно могло стать причиной унижения, домогательств и всего того, что ему приходилось выносить на себе, находясь во власти этой сумасшедшей жрицы.       Яэ Мико обожала женщин, она любила их и никогда не признавала мужчин, используя их как слуг и инструменты в ходе клановых войн. Именно поэтому, родившись единственным сыном в клане Райдэн, Куникудзуши вынужден был терпеть унижения и сумасшествие — её безумный культ «Минами», лицом которого он и стал.       Ей очень нравилось хвастаться и воображать в своей больной голове, что богиня Минами — не просто красивая девушка, а молодой парень, сломавшийся под влиянием культа… Они заставляли его быть женщиной. Они потешались над ним, вынуждали быть приманкой, чтобы дразнить грязных мужчин, а затем… убивать их. — Больше не кусай свои губы. У Минами они должны быть идеально ровными, — одарив юношу очередной фальшивой улыбкой, Яэ Мико отстраняется от него, поднимая с маленького столика на полу крохотный футляр и маленькую кисточку, чтобы вновь накрасить губы Куникудзуши нежно-красным.       Он ненавидел это, ненавидел свою жизнь, своё проклятие, эту жрицу, свою родную мать, сестёр и весь свой клан, в котором он единственный был мужчиной. И даже это… они пытались у него отнять.              — Сегодня на приёме будет глава клана Каэдэхара, — произносит вдруг Яэ Мико, проводя кончиком кисти по чуть раскрытым губам юноши, — боюсь, этот старый урод захочет заключить новый договор с твоей матерью.              Говоря про клан Райдэн, Яэ Мико всегда причисляла себя к его числу, но по факту она не была родственницей никому из них. Куникудзуши до сих пор не знал, почему эта женщина так близка с его матерью и откуда у неё столько влияния в их семье.              — Но ты всё равно будь паинькой, — заканчивая красить губы юноши, Яэ Мико убирает краску, взглядом обводя лицо Куникудзуши вновь. — Ты помнишь правила? Молчи, даже если тебя спросят.              Куникудзуши коротко кивает, помня, что ему нельзя произносить ни слова — голос — это единственное, что до сих пор выдавало в нём мужчину. И именно это Яэ Мико и грозилась отобрать у него в случае непослушания. Она обещала, что вырежет ему гортань, чтобы он навсегда остался безмолвной куклой, которую она отдаст для утех в лапы ничтожеств мужского пола.              — Вот и хорошо, — довольно ухмыльнувшись, Яэ Мико поднимается и отходит чуть в сторону, — я пришлю за тобой слуг, милая, — ласковым тоном произносит жрица и тихо уходит, оставляя Куникудзуши в одиночестве…              Он молча, словно застывший во времени, продолжает сидеть перед зеркалом, борясь с желанием горько заплакать — он не может себе этого позволить, потому что макияж на его лице будет испорчен, и тогда Яэ Мико сделает с ним что-нибудь ужасное, гораздо хуже поцелуев и унижений, к которым она прибегала.              Он пытался бороться: он пытался драться, пытался мстить и бежать, но всякий раз оказывался перед лицом своей матери, которая наказывала его, не желая даже близко слышать о том, какой он жалкий.       Он не знал причины, почему мама и сёстры ненавидят его, почему с самого детства почти никто из них не обращал на него внимания. Он не знал, да и не хотел знать. Он терпел, потому что был уверен, что настанет время, и он обязательно им всем отомстит…       Куникудзуши закрывает глаза и делает размеренный, глубокий вдох, представляя сегодняшний вечер. Он помнил о визите клана Каэдэхара и, несмотря на сложность ситуации и то, что ему наказано молчать… он совсем немного надеялся, что сегодня вместе с главой клана приедет его племянник…              Тот самый беловолосый юноша, которого он видел всего лишь пару раз за всё время. Они ни разу не встречались, ни разу не разговаривали, но почему-то именно он вызывал в Куникудзуши особый интерес. Может быть, потому что он единственный отличался от всего остального клана?              У него единственного из всех были серебряные длинные волосы, такие красивые, как снег, переливающийся под утренним солнцем. Это заметно выделяло его и вместе с тем делало таким… несчастным.              Он, как и Куникудзуши, был белой вороной среди своей же семьи.              — Госпожа Минами, — голос молодой служанки отвлекает юношу от размышлений, заставляя его обратить внимание к раскрывшейся двери, — госпожа Яэ послала за вами, чтобы подготовить к выходу. Господа из клана Каэдэхара уже прибыли.              Куникудзуши кивает девушке, позволяя ей пройти в комнату. Эта молодая служанка была всего лишь на пару-тройку лет старше самого Куникудзуши. Она была одной из близких в его окружении.              — Скажи… — вдруг произносит он тихо-тихо, наблюдая, как девушка проходит в комнату, — ты видела их? Клан Каэдэхара?       — Да, господин, — кивает в ответ та, обращаясь к Куникудзуши «господин». Она одна из немногих, кто продолжал называть его именно так — с уважением и честью. Она, ещё пару слуг и господин Ямадзаки.              — Беловолосого господина с ними, к сожалению, нет, — произносит служанка, заранее отвечая на вопрос, который Куникудзуши задавал всякий раз, когда клан Каэдэхара приезжал с визитом. И каждый раз того «белого» юноши… с ними не было.              Может, его и никогда не существовало? Может, однажды он показался Куникудзуши видением? В ту странную ночь…              — Господин Райдэн, — вновь отвлекая его от мыслей, девушка протягивает к нему руки, держа в ладонях футляр кайкэна, — госпожа Яэ попросила передать вам.              Куникудзуши опускает взгляд к клинку, облачённому в чёрный футляр с красными разводами ликориса. Он ненавидел эту вещь всем сердцем и всякий раз, беря его в руки, представлял, как однажды… он окажется в груди Яэ Мико.              Как он отомстит ей, культу «Минами» и всем, кто потакал прихотям его семьи.              Он смиренно принимает в руки клинок и коротко кивает служанке — одной из немногих, кому он доверял:              — Спасибо… Юкико.              

Настоящее время

      — Ах…              Глубокий вдох, срывающийся с губ молодого господина, стоит только ему открыть глаза, вмиг прерывает поселившуюся в просторной спальне тишину. Размеренную, спокойную, как дуновение лёгкого ветра, что ласково касается его лица…       

«Где я…?»

      Куникудзуши хмурится, обращая взгляд к потолку, узнавая в нём знакомый орнамент — точно такой же, какой он каждое утро видел в своей спальне.       

«Я дома…?»

             Молодой господин размыкает губы, начиная ощущать невыносимую сухость, несмотря на влажный воздух, витающий в полумраке комнаты. Куникудзуши осматривается и делает глубокий вдох, прежде чем попытаться встать вопреки тяжести, которая приковывала его тело к постели. Он понемногу двигает руками, ощущая в них ужасную слабость и даже боль. Не сильную, но всё же заметную настолько, что это заставляет его замереть на несколько секунд…              Он будто заново учился пользоваться своим телом, вероятно, пролежавшим в постели не одни сутки…              Отняв голову от подушки, Куникудзуши медленно поднимается, и стоит только ему сесть на своём футоне, как вдруг его взгляд, устремившийся вперёд, замечает чью-то фигуру…              Статный, очерченный белым светом, исходящим с улицы, покрытой снегом и медленным танцем спадающих с неба снежинок, силуэт казался скульптурой, высеченной из камня.              Широкая, покрытая бледными шрамами, обнажённая спина с перекатывающимися мышцами от методичного движения сильных рук; высокий, собранный в тугой узел хвост из длинных, спадающих, будто водопад, волос — таких же удивительно белых, как и снег, лежащий перед самураем, и тихое, будто и вовсе призрачное дыхание — словно разговор с шелестом кленовых деревьев.              Самурай сидел к Куникудзуши спиной, увлечённый тем, что пытался себя перевязать. Молодой господин не видел его лица, не видел его рук, но он отчётливо мог рассмотреть ткань бинтов, которыми самурай старательно обвивал свою грудь. Он делал это медленно, испытывая серьёзные трудности при движении, однако даже так он выглядел невероятно… красивым. Он был наполнен силой и движением, а самое главное… жизнью. И вот так наблюдать за ним, настоящим и живым — почему-то сейчас Куникудзуши хотелось именно этого. Видеть его реального. Совсем рядом…              — Хм…?              Однако в какой-то момент самурай замирает, будто ощутив чьё-то присутствие — он на мгновение чуть оборачивается, обращая свой взгляд, напитанный алым, прямо к Куникудзуши…              — Господин… — его лицо вмиг трогает мягкое удивление, будто отрада из-за внезапной встречи со своим… возлюбленным.       Куникудзуши в ответ молчит, наблюдая, как на губах его самурая расцветает нежная, трепетная улыбка, такая ласковая и искренняя — будто всё, чего он хотел, всё, о чём мечтал — это увидеть взгляд живых аметистовых глаз, смотрящих на него слегка изумлённо, в некой растерянности…              — Господин…              Убрав остатки бинтов, Кадзуха поднимается с пола и аккуратно, неспешно подходит к футону, на котором Куникудзуши сидел. Он опускается рядом с ним, будто так же, как и молодой господин, не веря в то, что он настоящий…              — Вы наконец-то очнулись… — обводя лицо юноши отрадным, хоть и слегка беспокойным взглядом, самурай протягивает к нему руки, будто желая не только увидеть его, но и почувствовать…              — Кадзуха… — Куникудзуши тихо вздыхает, всё ещё находясь в неком полудрёме из-за очень долгого сна, ну а теперь, проснувшись, ему было так сложно осязать себя самого в происходящем, не говоря уже о Кадзухе. — Где я…?       — Вы в своём поместье, господин, — ласково проведя ладонями по рукам юноши, Каэдэхара нежно касается его пальцев своими, заставляя тем самым Куникудзуши обратить взгляд вниз… на свои руки.              Обе его ладони были крепко перемотаны большим количеством бинтов — чистых и аккуратных, словно совсем недавно наложенных на его раны. Несмотря на дискомфорт, Куникудзуши вполне мог двигать руками, хоть и любая попытка сжать пальцы… приносила сильнейшую боль.              — Господин, не напрягайте их… — заботливо останавливает его Кадзуха, также опуская взгляд к чужим ладоням, в которые он начинает пристально вглядываться с тенью проступающей в алых омутах тревоги. Куникудзуши чувствует его беспокойство, даже сквозь полудрёму он ощущает нарастающее в Кадзухе волнение…       — Сколько времени прошло…? — наконец решается выяснить Куникудзуши, слегка отрешённо задавая этот вопрос, вместе с тем продолжая глазами водить по своим изрезанным пальцам, на которых уже почти не оставалось следов от мелких царапин и ранений.       — Больше двух недель, господин, — тихим, слегка приглушённым голосом сообщает ему самурай, — почти всё это время вы спали.       Куникудзуши поднимает голову, обращая к лицу Кадзухи неподдельно изумлённый взгляд, не веря в то, что он и в самом деле пробыл без сознания почти две недели. Для молодого господина это было удивительно много. Привыкший к пыткам и истязаниям с самого детства, после ранений он восстанавливался гораздо быстрее — он просто не мог позволить, чтобы его клан оставался обезглавленным…              — Ваше тело было отравлено ядом, господин, — не поднимая головы, полушёпотом произносит Кадзуха, будто услышав мысли своего покровителя, — поэтому потребовалось много времени, чтобы… восстановиться, — самурай вдруг смолкает, а затем отклоняет голову чуть в сторону, словно не желая больше видеть перебинтованных рук Куникудзуши.              — Я налью вам воды, — предлагает самурай и, аккуратно отвернувшись, тянется к столику недалеко от кровати. Молодой господин следит за тем, как Кадзуха аккуратно переливает свежую воду из кувшина в небольшую пиалу, которую после подносит к нему, задерживая недалеко от лица, — вы позволите?       В лёгком оттенке изумления Куникудзуши чуть раскрывает глаза, ощутив вдруг ласково положенную на его затылок ладонь, которой самурай слегка придерживает его голову, дабы поднести к губам господина пиалу и начать поить его водой.       Куникудзуши замирает, поддаваясь действиям своего самурая, удивляясь тому, насколько его не до конца проснувшееся сознание и тело доверяет всему, что Кадзуха делает…              — Не спешите, господин, — просит Каэдэхара, медленно вливая остатки воды в рот юноше, который начал слишком жадно глотать заветную влагу, в которой он так сильно нуждался. Он ощущал, как с сухостью на губах и горле на нет сходила ещё и какая-то сонливая тяжесть, мешающая свободно думать и понимать происходящее вокруг…              Тёплая ладонь Кадзухи в чуть спутанных волосах, его внимательный, заботливый взгляд, который он не сводил с губ господина, его размеренное дыхание и движение слегка покачивающихся длинных серебряных волос, до которых Куникудзуши хотел прикоснуться.              Он испытывал эту потребность не меньше, чем постепенно уходящую жажду.       И стоит только Кадзухе опустить руки, закончив поить господина, как вдруг Куникудзуши слабо подносит свою чуть дрожащую ладонь к лицу самурая, желая ощутить его тепло под касанием изувеченных пальцев. Он хотел поверить в то, что всё происходящее — на самом деле реальность, а не сон и забвение, которому он предался после своей смерти…              — Господин… — Каэдэхара нежным движением руки обхватывает ладонь Куникудзуши, пока тот пытается коснуться его, — вам нельзя напрягать руки, прошу…       В ответ молодой господин молчит, будто и вовсе не слыша просьбы, будто ничто не могло остановить его прямо сейчас — так сильно ему хотелось вновь и вновь убеждаться, что Кадзуха здесь, рядом с ним — живой и…              Куникудзуши вдруг вспоминает, что видел, как Кадзуха обматывал себя бинтами, желая перевязать рану на груди. Господин обращает взгляд к его почти обнажённому телу, прикрытому тканью лежащего на плечах хаори, за которое Куникудзуши небрежно хватается слабой рукой, чтобы… снять.              — Господин…? — слегка раскрыв глаза, Кадзуха наблюдает, как юноша стягивает с него одежду, желая обнажить и увидеть то самое место на его груди. Рана была закрыта тканью бинтов, часть из которых свободно висела, вероятно, из-за того, что Кадзуха не успел закончить перевязку.              — Господин, прошу вас… — словно чего-то стесняясь, Кадзуха спешит накинуть хаори обратно на свои плечи, — простите за этот… беспорядок.              Беспорядок?              Куникудзуши касается рукой плеча Кадзухи вновь, только сейчас обращая внимание на то, что перевязка на его груди выглядит ужасно неаккуратной, будто сделанной второпях. Молодой господин проводит взглядом чуть ниже, к остаткам небрежно порезанной ткани бинтов, и наконец осознаёт…              — Ты перевязываешь себя сам? — спрашивает Куникудзуши, понимая, что с таким ранением, как у его самурая, делать самостоятельные перевязки крайне сложно. При движении рук напрягаются мышцы спины и груди, на которой и было это самое треклятое ранение…              — Да, господин, я делаю перевязки сам, — наконец отвечает Каэдэхара, и, замечая немой вопрос в лице юноши, почему именно так, он негромко продолжает:              — Вы запретили кому-либо касаться меня, господин.              Округлив глаза, Куникудзуши замирает, стоит только ему услышать ответ…       Кадзуха настолько был преисполнен верой и долгом своему господину, что даже в такой ситуации, когда ему нужна была помощь со стороны, он через боль исполнял волю своего покровителя.              — Когда я впервые проснулся после ранения, одна служанка помогла мне сделать перевязку, но после я делал их только сам.              Молодой господин едва слышно вздыхает и, протянув вторую руку к самураю, произносит неспешное:       — Дай мне бинты.       Кадзуха приходит в откровенное смятение, услышав просьбу господина, на которую он почти сразу отвечает отказом:       — Нет, господин, не нужно…       — Я сказал, дай мне бинты, — спокойным тоном вторит Куникудзуши, игнорируя беспокойство, отображающееся в алых глазах своего самурая. Не имея возможности сказать что-то против, Каэдэхара заводит ладонь в рукав хаори и, вытянув небольшой свёрток ткани, протягивает его господину. Куникудзуши осторожно берёт бинты в руку, совершая полноценное усилие, дающееся ему с невероятным дискомфортом…              — Господин, я прошу вас… — замечая, как сильно начинает дрожать ладонь юноши, Кадзуха пытается остановить его, но…       — Тише, — обрывает он самурая, второй рукой пытаясь помочь себе, чтобы развязать свёрток ткани. Каэдэхара внимательно следит за ним, не веря в то, что господин затеял — с его изрезанными руками совершать подобное было слишком болезненно…       — Ближе, — просит Куникудзуши, намекая, чтобы Кадзуха сел чуть ближе к нему. Самурай, не переставая поражаться намерениям своего господина помочь ему, подсаживается теснее, вместе с тем сбрасывая с себя хаори, а затем начиная развязывать неаккуратно наложенную им повязку, чтобы обнажить рану. Куникудзуши молча наблюдает за Кадзухой, изучая взглядом его исполосованное шрамами тело, а затем и то самое место на его груди. Рана была прикрыта небольшим лоскутом бинта, слегка чем-то пропитанного…              — Госпожа Юкико помогает с этим, — замечая внимательный взгляд господина, поясняет Кадзуха, — она сама изготавливает этот целебный порошок.              Юкико, значит…              Куникудзуши едва заметно усмехается, почему-то совершенно не удивляясь услышанному имени служанки — одной из немногих, кого он оставил в живых, когда пришёл к власти…              Оставив мысли об этом, молодой господин подносит ткань бинтов к груди самурая, вынуждая его слегка приподнять руки, чтобы начать неспешно его перевязывать.              Куникудзуши начинает делать это очень медленно и слабо: каждое движение даётся ему с трудом, будто он и в самом деле заново учился пользоваться своими же руками. Однако, несмотря на нарастающую боль, которую с каждым мгновением он ощущал всё больше и ярче, Куникудзуши не останавливался. Он искренне хотел этого — хотел не просто помочь Кадзухе с перевязкой, не просто облегчить его мучения, он хотел показать, что готов сделать для него не меньше, что может даже с больными руками взять ответственность за свои же слова.              Он прекрасно помнил, как в ту ночь в купальне, когда они занимались любовью, он приказал Кадзухе, чтобы больше никто не смел касаться его… И, вопреки всему, даже здравому смыслу, Каэдэхара исполнил его волю…              — Господин… — самурай наблюдал, как юноша старательно пытается сжимать в ладонях ткань бинта, которым он осторожно перевязывал его грудь — движения были несложные, но всё же они требовали некоторых усилий…              — Позвольте теперь мне, прошу вас, — просит его Каэдэхара, так и не поверив в то, что позволяет своему господину, испытывающему боль, делать всё это.       — Помолчи… — без тени агрессии отзывается Куникудзуши, сосредоточенный на том, чтобы наконец закончить и обвязать надорванную ткань.       Он делает это слегка неаккуратно, возможно, даже хуже, чем до этого перевязал себя сам Кадзуха, но Куникудзуши всё же сделал это — ради него, чтобы ему самому не испытывать боль.              — Господин…       Куникудзуши обводит взглядом лицо самурая, вновь замечая поселившуюся в его налитых багрянцем глазах… тихую, неизъяснимую печаль. Такую, которую невозможно было выразить словами.              — Простите меня… — вдруг шепчет самурай, позволяя маленьким, поблёскивающим капелькам слёз, собравшимся в уголках своих глаз, медленно и робко скатиться по лицу. Оно вмиг наливается искренней, непомерной горечью, пока взгляд алых глаз опускается к ладоням господина. Кадзуха нежно берёт их в свои руки и…       — Простите меня, господин… — он наклоняется к ним, осторожно касаясь губами, сквозь слёзы начиная их трепетно и нежно целовать.              — Простите меня, господин. Я это допустил… я позволил этому случиться… — тихо произносит самурай, не прекращая умолять простить его, будто в том, что руки Куникудзуши изрезаны и больны — виноват он сам. Но ведь это было совсем не так…              — Кадзуха… — несмотря на всё пережитое, на всю боль, которую молодой господин вытерпел за последние дни, он не винил Кадзуху — он не видел в этом и толики смысла. Куникудзуши до конца не ведал того, что произошло на самом деле, ему ещё многое предстояло выяснить, но уже сейчас он был уверен, что Кадзуха не сделал ничего плохого.              Всё это время он, как и подобает верному самураю, пытался защитить его.       — Я прощаю тебя, — однако Куникудзуши всё же произносит эти слова, зная, что, если Кадзуха не услышит их, его сердце не найдёт покоя. Он всё равно будет винить себя, даже если господин попытается убедить его в обратном.       — Мой господин… — Кадзуха поднимает голову, чтобы взглянуть на юношу, и, увидев в любимых аметистовых глазах лишь сострадание, он замирает, кажется, не веря в то, что Куникудзуши и в самом деле готов вот так легко простить его…              — Простите… — опустив голову вновь и положив её на колени юноше, самурай закрывает глаза, тихо, едва слышно произнося:       — Позвольте мне немного побыть вот так.              И Куникудзуши позволяет. Он осторожно приподнимает ладонь, чтобы уложить её на голову Кадзухе и аккуратно вплести пальцы в его длинные шелковистые волосы.              Как и много лет назад, Куникудзуши мечтал касаться их…       

Таких же белых, как снег, которым был усыпан двор впереди.

________

             — Господин Райдэн…?              Удивлённый взгляд тёмных вороньих глаз, направленных на молодого господина, появившегося в дверях своего кабинета, заставляет Куникудзуши издать холодную, невыразительную усмешку:              — Не ожидал меня увидеть, Ямадзаки?              Молодой господин делает шаг навстречу старому самураю, сидящему у стола главы клана Райдэн, который пустовал вот уже несколько недель…              — Господин, вы…       — Замолчи, — Куникудзуши не позволяет своему помощнику договорить, в то же мгновение надменным взглядом обводя остальных самураев — его подданных. — Оставьте нас, — холодно приказывает молодой господин, даже несмотря на своё нестабильное состояние и медленно заживающие раны, выглядя уверенным и суровым в отношении своих подчинённых.       Молча поклонившись, самураи спешат покинуть зал, чтобы оставить господина и его верного помощника Ямадзаки наедине.              — Господин, вам не стоило приходить сюда, — начинает говорить старый самурай спокойным тоном, несмотря на напряжение, повисшее воздухе.       — Правда? Это ещё почему? — Скарамучча также в ответ держал лицо, не пускаясь с порога в обвинения и выяснение причин, почему всё то, что произошло — вообще имело место быть. — Нравится работать в моём кабинете без меня, Ямадзаки?       — Нет, господин, — не сводя взгляда с юноши, отвечает самурай, — вы просто могли попросить меня прийти к вам, учитывая ваше состояние…       — Моё состояние? — усмехается Скарамучча, подходя к своему помощнику чуть ближе. — А думал ли ты об этом, когда отправлял меня в логово к сумасшедшим, Ямадзаки?       — Господин… — самурай прекрасно понимал недовольство своего покровителя, однако…       — Я хочу знать абсолютно всё, — требует Куникудзуши, смеряя суровым, колким взглядом мужчину, сидящего перед ним так ровно и статно, словно уверенного в своей правоте даже сейчас. Ямадзаки ни на мгновение не показал сомнения или растерянности…       Это был хороший знак.              — Как вам будет угодно, господин, — отвечает старый самурай, — только позвольте, мы пройдём в дальний сад, чтобы никто случайно не услышал этот разговор.              Куникудзуши на мгновение сощуривает взгляд, пытаясь понять, хочет ли Ямадзаки таким образом сбежать от объяснений, что, впрочем, было на него совсем не похоже. Несмотря на то, чему именно он позволил случиться, Ямадзаки был достойным уважения, мудрым самураем и воином, который уже очень много лет служил главе клана Райдэн верой и правдой. Поэтому где-то в глубине души Куникудзуши не верил, что Ямадзаки хотел предать его или хотя бы на время обезглавить клан.       — Хорошо. Будет по-твоему.       

________

             — Всё это время «Минами» продолжали существовать, господин, — сообщая одну из самых неприятных известий, Ямадзаки поднимает к Куникудзуши хмурый, наполненный предельной серьёзностью взгляд.              Именно это Скарамучча услышал первым, стоило только ему сесть перед чайным столиком в одной из просторных беседок, располагающейся в отдалении большого сада. Именно здесь, в этом месте, Куникудзуши часто проводил время за беседами с Ямадзаки, обсуждая дела клана и различные переговоры.              — Несмотря на то, что вы убили госпожу Яэ, обезглавив культ «Минами», её учение продолжает жить и по сей день, — Ямадзаки произносит это совершенно спокойно, будто он и вовсе не придавал никакого значения тому, что Куникудзуши когда-то казнил Яэ Мико — жестоко и безумно. Как он всегда того и хотел.              — Кацуми, как оказалось, была её последовательницей, — продолжает Ямадзаки, — она устроилась на работу к вам около трёх лет назад, тогда никто и представить не мог, что всё это время девчонка планировала отомстить вам за свою наставницу — госпожу Яэ Мико.       Скарамучча медленно, тихо и очень размеренно вздыхает. Он уже привык к тому, что почти каждая вторая бродячая собака за что-то хочет отомстить ему, но почему именно эта дрянная девчонка сумела добраться до него…              — Кацуми не простая служанка, господин, — начинает пояснять Ямадзаки, — по моим сведениям, она была одной из лучших шиноби в культе Яэ Мико. Несмотря на своё хрупкое телосложение, Кацуми — настоящий шпион и убийца.              Куникудзуши мысленно усмехается, очень хорошо узнавая почерк Яэ Мико — эта сумасшедшая вербовала только таких: с виду слабых и безобидных девушек, на деле готовых перерезать горло любому, кто встанет у них на пути.              — Она планировала собрать вокруг себя таких же обиженных на вас — тех, кто был недоволен вашей правящей рукой, или тех, кто таил обиду и желал мести. Кацуми очень тщательно подбирала себе единомышленников, но однажды она очень сильно ошиблась, пригласив в «Минами»… Каэдэхару.              Кадзуха…?              Услышав имя своего самурая, Куникудзуши едва заметно вздрагивает — он прекрасно знал, что Кадзуха занимает не последнее место во всей этой истории, но чтобы вот так просто…              — Как вы знаете, в народе ходит слух, что именно вы и стали причиной падения клана Каэдэхара.              В очередной раз слыша это, Скарамучча чуть сильнее напрягается, ощущая, как в слегка сжавшихся ладонях… нарастает колкая боль. Временами он забывал, что его руки обмотаны бинтами из-за глубоких ран, которые постепенно, но вместе с тем очень болезненно затягивались.              — Именно это и стало причиной, почему Кацуми доверилась Кадзухе — она была уверена, что он, придя к вам на службу, вернулся для того, чтобы отомстить.              Отомстить. За то, чего Куникудзуши не совершал. Он и пальцем не трогал клан Каэдэхара, хотя мог и очень этого хотел… После всего, что они сделали.              — Однако Кадзуха вместо того, чтобы поверить россказням этой девчонки или отмахнуться от неё — он втёрся ей и её товарищам из «Минами» в доверие. Он убедил её, что действительно пришёл к вам на службу ради мести, и тогда они стали планировать, как лучше всего избавиться от вас. Но это было лишь прикрытием. Кадзуха не намеревался этого делать, он хотел наказать Кацуми за её деяния, но…              Но…?              — Одним днём она сообщила, что убивать вас не станет. Потому что кто-то предложил за вашу жизнь немалые деньги.              Куникудзуши молча хмурит брови, теперь начиная догадываться о том, кто именно тогда, в тот вечер, пытался напоить его ядом… Тот самый европеец…              — Ваше похищение заказала группировка китайского барона Моракса, господин. Они называют себя «Белой луной», и их предводитель — владелец шахт, в которых добывают руду… для изготовления ваших клинков, — с этими словами Ямадзаки поднимает с пола длинный футляр, раскрывая который он являет перед господином сломанную катану — ту самую, которая когда-то принадлежала Кадзухе…              — Это катана Каэдэхары, господин. Она была изготовлена из сырья, которое и поставила «Белая луна». Руда, которую они привезли из Китая, оказалась непригодной для изготовления оружия, о чём китайцы намеренно умолчали.       Что…?              Скарамучча округляет глаза, до конца не веря в то, что слышит. Всё это время он вёл переговоры с китайской стороной, которая то и дело пыталась торговаться — они поставляли сырьё для оружия, которое ковали в кузницах клана Райдэн за большие деньги, и всегда были не согласны с ценой, которую Куникудзуши им платил. Напряжённые переговоры ни к чему не привели, кроме конфликта, а теперь ещё и вот это…              — Когда Кадзуха прознал о том, что в делах «Минами» замешаны китайцы, он сообщил об этом мне. Он не хотел беспокоить вас, вероятно, решив, что расправится с этими дилетантами и без вашего ведома, однако… Нам было очень важно узнать имя заказчика. Мы не знали, кто это наверняка, связи с «Белой Луной» не прослеживалось. И только благодаря тому, что мы позволили им вас украсть…       — Ты мог предупредить меня, — внезапно перебивает самурая Куникудзуши, — если бы ты сказал, что хочешь вывести китайцев на чистую воду, использовав меня в качестве приманки, мы бы не сидели здесь за этим разговором, а мои руки были бы целы…       — Нет, господин, — уверенно заявляет Ямадзаки, — даже если бы я рассказал вам, это бы ничего не изменило. То, что случилось с вашими руками — это следствие ошибки, которую я допустил. Когда Кацуми собиралась вас похитить, она заверяла, что вы нужны китайской стороне целым и невредимым. На это и был расчёт, что вы нужны китайцам живым, никто и представить не мог, что «Минами» пойдут против себя же и позволят себе… подобное, — он опускает взгляд к рукам Куникудзуши, который в ответ лишь коротко вздыхает. Он прекрасно понимает, что Ямадзаки имеет в виду…              — К тому же я был и буду убеждён, что ваша воля к жизни не сломит вас перед сборищем таких дилетантов.       — И тем не менее они чуть не убили меня, — без тени агрессии заявляет Скарамучча. На самом деле ему было всё равно на «Минами», его куда больше теперь волновала ситуация с «Белой луной».       — Ты выяснил имя того европейца, который пытался отравить меня?       — Да, господин, — уверенно кивает Ямадзаки, — его зовут Аякс, он беженец из Российской империи. Он прибыл в Китай и работал под началом господина Моракса.       — Где он сейчас?       — После того, как мы спасли вас, он… сбежал, господин. Каэдэхара пытался нагнать его, но у китайской границы его след просто исчез.              Вздохнув, Скарамучча вновь опускает взгляд к поломанной катане, которой когда-то владел Кадзуха. Она сломалась, потому что китайцы прислали непригодную для оружия руду. Кадзуха получил ранение, потому что китайцы затеяли всё это с самого начала: и это похищение, и яд, и даже Кацуми…              — Господин, — вдруг обращается к нему Ямадзаки и, опустив руки на пол, низко склоняет голову, — я пойму, если вы захотите наказать меня. Я виноват в том, что случилось, и отдаю отчёт своим действиям. Я обязан был сказать вам, но я не стал этого делать, решив, что, не зная правды, так будет лучше. Я ошибся. И готов понести любое наказание… Однако…              — Сколько лет ты служишь моему клану, Ямадзаки…? — одарив своего подчинённого холодным взглядом, спрашивает Скарамучча риторический вопрос. — Ты и правда думаешь, что я поверю тебе? Будто ты — сильнейший воин и стратег, допустил такую нелепую ошибку? Говори мне правду.              — Вы, как и всегда, очень проницательны, господин, — поднимая голову, отвечает Ямадзаки.       — Так в чём же дело? Зачем ты подставил себя самого? Жить надоело?       — Нет, господин, — качнув головой, произносит старый самурай, а затем опускает свой взгляд на сломанную катану, лежащую на столе.       — Я уже немолод, господин. Не знаю, сколько мне уготовано судьбой, но я чувствую, что не могу, как и прежде, быть вашей правой рукой, — он произносит это тихо, с хорошо различимым сожалением, — я хотел найти преемника, господин. Того, кто сможет быть рядом с вами вместо меня.              Что…?              — Я надеялся, что после всего этого, после моей ошибки, вы лишите меня звания и возьмёте на моё место другого человека.       — Ты серьёзно? Ты хотел быть разжалованным своим же господином?! Ради чего?       — Ради вашей безопасности, господин, — спокойно заявляет Ямадзаки, — грядёт война, и, как бы вы ни были горды, одному вам с китайцами уже не справиться…              Куникудзуши хотел бы вновь прервать Ямадзаки, наговорить ему уйму вещей вплоть до того, что он не имеет права упрекать своего господина в гордости, но… Ямадзаки был прав. Он всегда был таким, отчаянным и очень верным, преданным клану Райдэн до последнего вздоха. Это именно он и помог Куникудзуши забрать власть, именно он был его наставником и отцом, который учил молодого господина владеть клинком и защищаться, как и подобает мужчине. А самое главное — он научил его бороться.              — И что теперь? Ты хочешь уйти, оставив меня одного?       — Нет, господин. Эта история с «Минами» открыла мне глаза — среди всех я нашёл человека, который сможет занять моё место.              Только не…              — Я говорю о Каэдэхаре, господин.              Нет…              — Почему…? Почему снова он? — Куникудзуши вздрагивает, уже в который раз слыша это имя, словно страшное знамение, словно проклятие, преследовавшее его…              — Потому что он лучший, — заявляет Ямадзаки, — он, как никто другой, достоин этого, потому что для него вы не просто господин, а поистине… особенный человек.              Особенный…?              — Догадываясь, что мой план может быть ошибкой, Каэдэхара пошёл вопреки приказу. Он, несмотря ни на что, хотел спасти вас. И когда спустя два дня после ранения он вновь пытался бежать, чтобы пойти за вами, и когда вызвался первым направиться по следу Аякса, хотя ему категорически запрещена езда верхом… Я понял, что он единственный, кто вас достоин.              Куникудзуши замирает, слыша всё это, снова и снова убеждаясь в том, насколько же глубока и прочна верность его самурая…              Настолько, что его сломанная катана казалась какой-то жестокой насмешкой судьбы, которую теперь Куникудзуши намеревался наказать…              — Ямадзаки, — произносит он, пристально вглядываясь в треснувший клинок, — отдай приказ изготовить для Кадзухи новую катану, и пускай её выкуют… по чертежу «Белая цапля».              Поднимая взгляд к слегка удивлённому Ямадзаки, Куникудзуши теперь был уверен:              С этим дорогостоящим клинком даже смерть не сможет остановить его.