Ветер шепчет тишину

      — Господин…?       Сидя в просторной беседке, находящейся посреди сада, покрытого влагой из–за недавно прошедшего дождя, самурай наблюдал, как молодой господин, одетый в невероятно красивое, расшитое орнаментом клана Райдэн кимоно, размеренным шагом ступал по дороге в сопровождении нескольких слуг. Он направлялся прямиком к беседке, сокращая дистанцию между собой и Кадзухой, не сводя с самурая взгляда, в котором не выражалось ничего, кроме поблёскивания аметистов, переливающихся в свете весеннего солнца.       Молодой господин, как и всегда, был удивительно красив: аккуратные черты его лица спустя несколько месяцев долгого и изнурительного восстановления наконец приобрели здоровый, нежный оттенок. И только ярко-алый, которым были расписаны уголки его век, нарушал эту идиллию.       Кадзуха не виделся с господином уже несколько недель. Спустя почти четыре месяца после истории с «Минами» Куникудзуши встал на ноги, и в последнее время он был очень занят делами клана. Зима закончилась, уступая место долгожданной весне — расцвету новой жизни и её вновь начавшегося течения. Быстрого и стремительного…       Именно так глава клана Райдэн, едва только вылечив и освободив от бинтов свои руки, принялся за работу: он казнил оставшихся среди своих слуг предателей, пособников «Минами» и всех к ним причастных, а совсем недавно они вместе с Ямадзаки направились на юг страны, чтобы посетить кузницу, которая занималась ковкой клинков из той самой бракованной партии руды, присланной китайцами.       Дел у молодого господина было очень много, и поэтому Кадзуха почти не виделся с ним. Ему ничего не оставалось, кроме как смиренно дожидаться, пока у Куникудзуши появится хоть немного свободного времени, однако… Даже когда господин вернулся из поездки спустя почти две недели — он не позволял Кадзухе увидеться с ним, будто вновь пытаясь избегать его.       Каэдэхара уже был готов впасть в отчаяние: он подозревал, что господин так и не простил его за случившееся, однако спустя время до Кадзухи всё же дошло приглашение на официальную аудиенцию. Господин Райдэн назначил ему встречу в саду, в одной из беседок, в которой прямо сейчас Кадзуха и дожидался его.       Самурай не представлял, о чём именно господин собирался поговорить с ним. Если бы он хотел личного разговора, не было бы всей этой официальности. Возможно, спустя столько времени господин намеревался поговорить о «Минами» и том, что произошло, а самое главное — какую в этом роль сыграл Кадзуха.       Каэдэхара был готов к любым вопросам — ему нечего было утаивать перед своим господином, именно поэтому он держался уверенно и ровно, даже когда Куникудзуши, наконец пройдя в беседку в окружении двоих слуг, опустился напротив, сев перед чайным столиком.       — Доброе утро, господин Райдэн, — Кадзуха приветствует его, учтиво поклонившись.       — Здравствуй, Каэдэхара.              Куникудзуши смеряет самурая слегка заинтересованным взглядом, желая рассмотреть его внешний вид. Кадзуха, как и подобает благородному самураю, был также одет для официальной встречи: чёрное кимоно, расшитое алыми нитями, и поверх плотное хаори светло-серого цвета, оттеняющее белизну его длинных серебристых волос, собранных в высокий аккуратный хвост.       Кадзуха тщательно подготовился к этой встрече — помимо того, что она носила серьёзный, официальный характер, он ещё и очень долго ждал этого. Когда сможет наконец встретиться с юношей, в которого был так сильно влюблён.       — Оставьте нас, — Куникудзуши обращает взгляд в сторону двоих слуг, кивая одному из них, словно безмолвно о чём-то договорившись. Спустя пару мгновений поданные уходят, оставляя господина наедине с самураем.       — Как твоё самочувствие? — интересуется Куникудзуши, намекая Кадзухе на ранение, которое он получил несколько месяцев назад.       — Всё хорошо, — отвечает Каэдэхара, вновь коротко кивнув, — позволите ли вы поинтересоваться вашим здоровьем, господин?       — Хм… — юноша не даёт никакого определённого ответа. Он лишь опускает взгляд к своим рукам, которые аккуратно держал на коленях. Кадзуха осторожно всматривается в его ладони, замечая розовато-белёсые шрамы, которые, вероятно, уже никогда не сойдут…       — Мне гораздо лучше, — наконец произносит Куникудзуши, — со следующей недели я возвращаюсь к тренировкам.       Кадзуха поднимает взгляд к лицу молодого господина, что просто источал собой уверенность и решительность — несмотря на ранения и всё, через что ему пришлось пройти, он готов уже так скоро начать тренироваться.              — Ваша сила и стойкость поражает, господин, — искренне отзывается Каэдэхара, совершая ещё один поклон, — тогда позвольте пожелать вам успехов в предстоящих тренировках.       — Именно об этом я и хотел поговорить, — вдруг проговаривает Куникудзуши, заставляя Кадзуху слегка напрячься. Он и в самом деле не понимал, что именно молодой господин хотел с ним обсудить… Будущие тренировки? Господин намеревался попросить Кадзуху помочь ему в фехтовании? Или, может…              — Каэдэхара… — господин вдруг обращается к нему, поднимая внимательный взгляд к его лицу, — я хотел бы поблагодарить тебя за участие в недавнем конфликте с «Минами». Твоя находчивость и ум помогли нам вывести предателей на чистую воду и по итогу прийти к выводам, которые в дальнейшем помогут нашему клану.              Кадзуха внимательно слушает его, не выражая ни тени сомнений, на деле начиная переживать волнение, потому что молодой господин говорил слова благодарности так, словно…              — Несмотря на давние конфликты наших семей, на протяжении последних двух лет ты достойно нёс службу, доказав мне свою верность.              Каэдэхара едва заметно сжимает ладони, которые держит на своих коленях. Он предчувствует нечто плохое. Неужели господин хотел попрощаться с ним…?              Поэтому он не виделся с ним столько времени?              — Ты служил клану Райдэн вопреки предрассудкам. Однако теперь всё это в прошлом.              Нет…              С виду Кадзуха оставался спокойным и сосредоточенным, как и подобает благородному самураю, внимающему то, что говорит его покровитель, но внутри него разливалась горечь — болезненное осознание…              Если Куникудзуши захочет оставить его… Будет ли жизнь иметь хоть какой-то смысл?              — Кадзуха…              Услышав, с какой осторожностью господин произносит его имя, Кадзуха цепенеет, замечая краем взгляда движение откуда-то со стороны: то был один из слуг, вернувшийся в беседку. И в своих руках он нёс длинный чёрный футляр…       Это…              Кадзуха с замиранием сердца наблюдает, как, подойдя ближе, мужчина предельно осторожно кладёт принесённую вещь на столик и, тихо поклонившись, уходит, оставляя наедине господина, самурая и… невероятной красоты катану, которую Куникудзуши являет Кадзухе, открывая перед ним деревянный, расписанный серебром футляр.              — Это мой тебе подарок, — лёгким движением рук молодой господин пододвигает катану ближе к самураю, словно подношение, — прими его в благодарность за свою преданность.              Задерживая удивлённый взгляд на клинке, одетом в чёрные лакированные ножны, расписанные алым орнаментом — символом клана Райдэн, Кадзуха на мгновение застывает, не решаясь принять подарок…       Катана выглядела очень дорогой, словно была ювелирной работой, трогать которую простому самураю казалось непозволительным. Однако Каэдэхара не мог отказаться от милости господина, он не имел права препятствовать его желаниям, и поэтому, всё же приняв катану в руки, Кадзуха медленно опускает голову, совершая низкий поклон.              — Благодарю вас, мой господин, — произносит он со всей честью, даже не представляя, что его теперь ждёт. Была ли эта катана прощальным подарком или, может, просто прихотью его покровителя? При любом исходе клинок, который Кадзуха держал в руках, ощущался достойным, сильным оружием — совершенно лёгким и невероятно красивым: от длинной рукояти с алой оплёткой, крепкой вырезной муфтой до гравировки ручной работы и маленьких красных кисточек, на одной из которых покоился алый кленовый лист, вырезанный из серебра.              Эта катана казалась настоящим произведением искусства. И теперь она принадлежала Кадзухе…              — Пускай этот клинок послужит тебе верным спутником в бою.              Самурай поднимает голову, слыша наставление господина, который теперь выглядел чуть серьёзнее, словно готовый озвучить нечто очень важное:       — Ты должен покинуть состав рядовых самураев, потому что с этого дня, Каэдэхара, властью, данной мне, я назначаю тебя на новую должность…              Кадзуха опускает взгляд, готовый услышать что угодно: вплоть до того, что теперь он будет служить на границе и что эта катана — не что иное, как прощание, но…               — Отныне, заняв место господина Ямадзаки, ты будешь мне близким советником и… моим личным телохранителем.              Не сводя пристального взгляда с лица молодого господина, Кадзуха чуть сильнее сжимает в пальцах катану, которую он удерживал всё это время перед собой.              Неужели…              Он и поверить не мог, что всё происходящее: эта встреча, этот официальный тон и этот клинок, подаренный ему — всё это не попытка проститься, а совсем наоборот…              — Прими моё благословение, Каэдэхара, — произносит Куникудзуши, делая паузу, прежде чем продолжить, чтобы позволить своему самураю вновь опустить перед ним голову…               — Служи мне верой и правдой, не опуская рук перед теми, кто осмелится мне навредить. Не забывай о чести клана Райдэн, даже если она ляжет на твои плечи тяжёлым бременем. Помни, что обязан выстоять его, как и любые невзгоды. Ты обязан доверять…              Защищать…               — …и, что бы ни случилось…              Всегда быть рядом.              Кадзуха медленно прикрывает глаза, слыша последние слова благословения, означающего только одно: теперь он не просто верный подданный, теперь он личный самурай господина, теперь он гораздо ближе ему, чем кто-либо другой. А это значит…              Больше никаких томительных дней ожидания, больше никаких коротких свиданий, никаких скрывательств и тайн, потому что теперь Кадзуха обязан быть рядом с господином всегда…               — Это огромная честь для меня, господин, — спустя несколько секунд Кадзуха подаёт голос, не поднимая головы, — ваше благословение, ваше доверие и признание — это всё, что теперь для меня имеет смысл. И поэтому я обещаю…       

«Мой милый Куникудзуши…»

       — Обещаю, что буду защищать и оберегать вас. Обещаю, что буду исправно нести свою службу клану Райдэн.       

«Я накажу всех и каждого, кто осмелится хотя бы тронуть тебя. Я защищу тебя от всего мира, даже если придётся погрузить его в пламя войны…»

       — Обещаю, что я буду рядом с вами, господин, до последнего своего вздоха.

«Моя жизнь, я сам — всё принадлежит только тебе одному…»

              — Я клянусь, что буду верным оружием в ваших руках, и, что бы ни случилось, я никогда не оставлю вас.       

«Как и катана в моих руках, я больше никогда не сломаюсь, господин.

И не позволю никому разорвать нашу связь…»

             Произнеся свою клятву до конца, Кадзуха поднимает голову, обращая взгляд к Куникудзуши, в глазах которого самурай замечает проблески какой-то едва уловимой нежности…       — Благодарю тебя, Каэдэхара, — произносит он, заставляя Кадзуху переживать нечто такое, что он ещё никогда прежде не чувствовал, будто восторг от переполняющих его чувств: ответной любви, верности и поклонения тому, ради которого он до сих пор ходил по этой бренной земле…       

— Отныне я навсегда ваш, господин.

________

       — Как вы и просили, господин, всех слуг я отправил к подножью горы. Вам никто не будет мешать.              Не обращая взгляда к рядом стоящему Ямадзаки, Куникудзуши ловким движением рук перевязывает длинный шёлковый пояс своего юката, держащийся на нём слишком свободно из-за духоты, воцарившейся в небольшой гостевой комнате.               — Спасибо, Ямадзаки, — спустя некоторое время отвечает ему господин, на мгновение прикрывая глаза, желая насладиться минутой тишины, прежде чем он подойдёт к дверям и раскроет их, впустив в комнату холодный вечерний воздух…              — Желаю вам хорошо отдохнуть, господин, — поклонившись, старый самурай уходит к другой двери, ведущей в коридор, наконец оставляя Куникудзуши совершенно одного.              Долгожданное умиротворение и тишина, о которой господин мечтал на протяжении последних тяжёлых дней…              Сразу после того, как Куникудзуши назначил Кадзуху своим личным помощником, молодого господина ждало ещё очень много работы, начиная от всевозможных бюрократических нюансов до переезда Каэдэхары на территорию поместья. До этого он, как и остальные рядовые самураи, жил в казармах, но теперь, в связи с повышением, он обязан был жить в одном из домов, находящихся недалеко от покоев господина.       И, к большому сожалению, за всю прошедшую неделю Куникудзуши ни разу не воспользовался этим: ему очень хотелось пригласить Кадзуху к себе в какую-нибудь особенно красивую ночь, но из-за большого количества работы молодой господин слишком уставал для того, чтобы предаваться разным утехам вместе со своим самураем.        Именно поэтому, решив поскорее закончить дела и выделить себе несколько дней заслуженного отдыха, Куникудзуши распорядился закрыть для него одну из самых дорогих императорских гостиниц, находящихся на горе, подле горячих источников. Он приказал Ямадзаки проследить, чтобы на одну ночь в гостинице не осталось ни одной живой души: ни слуг, ни охраны, никого. Только Куникудзуши, его самурай и… маленький кувшин дорогого рисового вина. И вот сейчас, ступая осторожными шагами по деревянному полу, Куникудзуши направлялся во двор. Полностью готовый во всех смыслах к долгожданной встрече с Кадзухой, он совсем немного волновался… Господин невыносимо долго ждал их свидания, хоть и до последнего не мог себе признаться, что скучал по Кадзухе и их тайной близости, которую он иногда с упоением вспоминал, предаваясь удовольствию в одиночестве…              — Господин…?              Наконец открыв двери, ведущие на улицу, Куникудзуши встречается взглядом с Кадзухой, находящимся подле резервуара, наполненного горячей, источающей густой пар водой. Весь двор был заполнен тонкой дымкой, мягко оседающей на земле и водной глади, переливающейся в свете яркой луны.              — Добрый вечер, господин.              Услышав голос самурая, Куникудзуши снова обращает к нему взгляд, замечая рядом с Кадзухой низкий столик с нетронутым маленьким кувшином из-под саке и пиалами.              Сегодня утром господин распорядился, чтобы ему подготовили хорошего качества вино, которое он хотел распить вместе с Кадзухой. Он знал, что у его самурая есть некоторые проблемы с алкоголем, но доподлинно он никогда в это не верил, потому что за два года службы Каэдэхары Райдэн ни разу не видел его пьяным. Он слышал от Ямадзаки, что Кадзуха приходит в бешенство, стоит только ему выпить, но… Господину очень любопытно было это выяснить.       — Здравствуй, — закрывая за собой двери и проходя ближе к Кадзухе, Куникудзуши украдкой рассматривает самурая, взглядом касаясь раскрытого на его груди юката. Несмотря на то, что временами холодный ветер разбавлял расстилавшуюся вокруг духоту, рядом с резервуаром горячей воды было достаточно жарко…              — Благодарю вас за приглашение, господин, — произносит Кадзуха, стоит только Куникудзуши сесть напротив.       — Не стоит так официально, Кадзуха, — отвечает юноша, задерживая взгляд на лице своего самурая, — это не аудиенция, я просто хотел выпить с тобой, — договаривает он, замечая тень некоего сомнения, мелькнувшего в алых глазах напротив…       — Как вам будет угодно, господин, — Кадзуха аккуратным движением рук берётся за маленький кувшин, чтобы разлить саке в пиалы. Он делает это медленно и осторожно, чувствуя, как пристально молодой господин следит за каждым его движением.       — Благодарю, — взяв свою порцию вина, Куникудзуши подносит пиалу к губам и прежде, чем испробовать его, произносит тихое:        — Пускай сегодняшний вечер будет особенным…              Слегка прикрыв глаза, он начинает медленно вливать в себя саке, украдкой следя за Кадзухой, пытающимся сделать то же самое. Держа в руках пиалу, самурай отчаянно старался не показывать своих сомнений, однако у него не было выбора: он не имел права пойти против желаний своего господина, удостоившего его такой чести. Распивать благородные напитки со своими покровителями могли только самые приближённые к ним слуги, которым подобным образом выказывалось особое доверие… Поэтому всё же Кадзухе приходится выпить.              — Ты уже две недели на новой должности, Кадзуха, — закончив с вином, начинает разговор Куникудзуши, — я хотел узнать, как обстоят твои дела на новой службе, — произнося это, молодой господин аккуратным движением пододвигает пустую пиалу ближе к кувшину, безмолвно прося, чтобы Кадзуха налил ему ещё.       — Вы очень добры, господин, — замечая чужую просьбу, Кадзуха снова берётся разливать саке, — благодарю вас. Всё, что касается самой службы, не вызывает у меня вопросов, — наполнив чужую пиалу, Кадзуха аккуратно отставляет кувшин в сторону, — но всё, что касается вас…       — Меня?       — Да, господин… — кивает самурай, — если быть откровенным, я немного теряюсь в том, что имею право делать по отношению к вам. По каким вопросам я имею право обращаться, а по каким нет…       — Вот как, — Куникудзуши едва заметно усмехается, замечая, что себе Кадзуха ещё одной порции вина так и не налил, — ты можешь обращаться ко мне по любым вопросам, тебе не обязательно просить у меня официальной встречи ради простого разговора. Как и Ямадзаки, ты имеешь на это возможность в любое время и по любому поводу… — произнося это, молодой господин замечает во взгляде Кадзухи пробежавшую едва различимую тень.       — Так же, как и я имею на это право, — договаривает Куникудзуши, пододвигая маленькую пиалу ближе к себе, — вот прямо сейчас, к примеру. Я бы хотел кое-что узнать.       — Да, господин? — не медля ни секунды, отзывается Каэдэхара.       — Почему ты не хочешь выпивать со мной? — юноша слегка сощуривает взгляд, готовый услышать причину, почему именно Кадзуха не пьёт.       — Нет, что вы, господин. Дело не в вас, — признаётся Кадзуха, опуская взгляд к маленькой пустой пиале перед собой, — но, к сожалению, я не могу полноценно разделить с вами эту трапезу…       — Почему же? — интересуется Куникудзуши. — Ты оскорбляешь меня своим отказом, Кадзуха. Ты понимаешь это?       — Да, я понимаю. Простите, — начинает самурай слегка виновато, — просто так повелось ещё с моей юности. Мне не стоит много пить, господин. Это плохо закончится.       — Плохо закончится? Для кого?       — Господин, прошу вас, лучше не стоит об этом, — вздохнув, Кадзуха пытается уйти от темы разговора, на что Куникудзуши лишь коротко хмыкает и, взяв пиалу в свои руки, слегка привстаёт, чтобы потянуться прямо к Кадзухе и…       — Ты такой грубый, Кадзуха. Любой другой самурай жизнь бы отдал, чтобы выпить со мной, — заявляет он, поднося пиалу к чужим губам, — а ты…       Кадзуха едва успевает хоть что-то произнести, прежде чем Куникудзуши насильно вливает в его рот вино, которое самурай покорно глотает. И, закончив с одной порцией, Куникудзуши тянется за кувшином вновь, чтобы налить ещё, но…       — Господин, прошу вас… — Кадзуха вдруг хватается за его запястье, не позволяя сделать задуманное, — не играйте с огнём, вы даже не представляете, насколько я опасен, когда пьян.       — Но, как твой господин, я обязан знать обо всех твоих проблемах и слабостях. Ты так не думаешь? — Куникудзуши мысленно довольствовался тем, что происходило: он видел, как в глазах его самурая распаляется пламя, как некие тени заполняют его, заставляя прямо сейчас совершать непозволительную грубость.       — Вот оно что, — растянув губы в короткой ухмылке, Кадзуха вдруг приближается к юноше, ещё крепче сжав его запястье в своей руке, — я так и думал.       — Что…? — Куникудзуши бросает слегка нахмуренный взгляд к чужой ладони, которой Каэдэхара сдавливал его запястье и…       — Не делайте вид, будто удивлены, — Кадзуха наклоняется к господину так, чтобы оказаться неприлично близко к его лицу, — думаете, я не понимаю, зачем вы пригласили меня сюда? Выгнали всех слуг и пытаетесь меня напоить…       — Ха… — Куникудзуши усмехается, слегка шипя от боли в своей руке, которую Кадзуха продолжал нещадно сдавливать, — какой ты понятливый… — произносит он, пытаясь вырваться, на деле едва не сходя с ума от предвкушения того, что сейчас начнёт происходить…              Он так долго этого ждал.              — Вам не стоило прилагать так много усилий, господин… — свободной рукой Кадзуха тянется к талии юноши, чтобы одним резким движением притянуть его к себе. Оказываясь тесно прижатым к телу самурая, Куникудзуши едва не сталкивает собой стоящий на столике кувшин, который он вовремя выхватывает, а затем…              — Если вы хотели, чтобы я взял вас, вы могли просто попросить… — вкрадчивым, томным шёпотом произносит Каэдэхара в губы господина, который в это самое мгновение, поднеся горлышко кувшина к его рту, одним резким движением вливает в самурая его содержимое…              Кадзуха едва ли не захлёбывается, покорно глотая вино под пристальный, увлечённый происходящим взгляд господина, который спустя пару мгновений отбрасывает пустой кувшин в сторону…       — Ммх… — и, подавшись вперёд, Куникудзуши втягивает Кадзуху в мокрый поцелуй, в котором самурай, грубо проникая в чужой рот, начинает вливать в него остатки саке. Вцепившись в плечи Каэдэхары, молодой господин пытается глотать алкоголь, едва ли не задыхаясь от столь требовательного и грубого напора, от юркого, влажного языка Кадзухи, что начинает исследовать глубинку его рта, не давая даже вдохнуть…       Куникудзуши прикрывает глаза и едва не стонет, ощущая, как руками Кадзуха тянется к его бёдрам, скользя ладонями под ткань юката, а затем чуть ниже, прямо к ягодицам, жадно, нетерпеливо сжимая их…              — Ха… — наконец оборвав жаркий поцелуй, Куникудзуши упирается руками в грудь Кадзухи, слегка прикрытым взглядом опускаясь к лицу самурая, заглядывая в его потемневшие, налившиеся багряным глаза, в которых не было ничего, кроме затмившего его разум вожделения…              — Вы хотели знать мои слабости, господин… — уложив на лицо юноше ладонь, Кадзуха заводит её к тонкой шее, касаясь чужих длинных волос, собранных в хвост, — так вот, вы — и есть моя самая большая слабость, — горячо шепча, он резко притягивает господина к себе, грубо сжимая в пальцах его загривок, тем самым вынуждая приблизиться для очередного глубокого и жаркого поцелуя.              Поддаваясь власти самурая, Куникудзуши старается отвечать ему, лукаво и довольно усмехаясь в рваном поцелуе, в котором всё ещё чувствовался привкус вина.       — Кадзуха… — сидя на чужих бёдрах, Куникудзуши начинает скользить по ним своими ягодицами, желая вжаться ими в твердеющее возбуждение самурая, распаляющее в груди и всём теле тягучее, приятное тепло. Куникудзуши так долго этого ждал…       — Если так… — горячо шепча в губы самураю, господин сводит свои ладони к его лицу, не прекращая пылко и смазано целовать, — если я и правда твоя самая большая слабость, я хочу, чтобы ты научился этому противостоять.              Кадзуха приоткрывает свой слегка затуманенный алкоголем и наваждением взгляд, упираясь в глаза молодого господина, что искрились ехидством и откровенным довольством. Каэдэхара даже на толику не предполагал, что именно Куникудзуши затеял с ним сделать и поэтому, когда юноша вновь прижался к его губам в жадном поцелуе, когда начал руками тянуться к поясу на своём юката, чтобы как можно скорее развязать его, а затем…              — Руки, — требовательным, почти холодным тоном произносит Куникудзуши, — убери их назад, — приказывает он, замечая в лице своего самурая промелькнувшее изумление. Несмотря на странность просьбы, Кадзуха выполняет её, только спустя мгновение догадываясь, что именно господин хочет сделать…              Отсев чуть в сторону, Куникудзуши тянется к чужим рукам, хватаясь за них так, чтобы, сцепив вместе, начать их связывать. Грубо и безжалостно обматывая руки самурая тонким, крепким поясом, ткань которого врезалась в его запястья. Самурай краем взгляда наблюдает за чересчур довольным господином, откровенно поражаясь его желаниям, но вместе с тем… он ощущал невероятно сильное возбуждение, предвкушая всё то, что Куникудзуши намеревается делать с его телом этим вечером…              — Ммх… — закончив связывать руки самурая, молодой господин снова тянется к нему за поцелуем, вместе с тем начиная стаскивать с Кадзухи одежду: он ловко развязывает пояс, удерживающий ткань его юката, раскрывая крепкое, красивое тело, по которому молодой господин сразу начинает жадно водить руками, откровенно теряясь от мысли, что всё это теперь находится в его власти…              Он опускается губами к шее Кадзухи, ладонями оглаживая его торс, желая как можно скорее прикоснуться ещё ниже — к затвердевшей плоти, к которой юноша опускает короткий взгляд, прежде чем дотронуться кончиками пальцев напряжённой головки.              — Господин… — Кадзуха тяжело, прерывисто дышит, взглядом очень внимательно следя за всем, что Куникудзуши делает. За его руками, которыми он начинает ласкать его член; за его губами, которыми скользит по груди, осыпая упругую кожу, усеянную шрамами, горячими, влажными поцелуями. Он наблюдает, как молодой господин оставляет несколько маленьких, но ярких меток на его груди, как кусает кожу вокруг соска, словно желая вновь и вновь напомнить самураю, кому именно он принадлежит.              Куникудзуши пребывал в откровенном восторге: он ласкал тело Кадзухи, как тот ему и предлагал. Ещё тогда, в купальне, когда у них почти не было времени наслаждаться близостью, в отличие от сегодняшнего вечера…       Молодой господин намеревался развлекаться со своим самураем до самого утра, и то, что сейчас происходило — его жаркие ласки и поцелуи, это было лишь начало, лишь малая часть того, что он задумал…              — Мх… — Кадзуха на мгновение сжимает губы, взглядом касаясь лица своего господина, который, опускаясь ещё ниже и держа в обеих руках крепко стоящий член, наконец прижимается к нему губами…       — Господин… — Каэдэхара делает глубокий вдох, кажется, готовый свихнуться от того, что видит: молодой господин прижимает его член к своему лицу, чтобы, выпустив изо рта влажный язычок, начать проводить им по всей длине, слизывая капельки стекающего предсемени — горячо и жадно, будто уже очень давно желая этого сокровенного удовольствия…              — Мм… — томно выдохнув, Куникудзуши ласково касается губами упругой головки и, обведя её кончиком языка, начинает вбирать в рот. Он прикрывает глаза, весь содрогаясь от собственного возбуждения, от того, как из-за его действий начинает реагировать тело Кадзухи…              Самурай едва ли не задыхался от наслаждения, не столько от касаний Куникудзуши, сколько от той картины, которую он наблюдал. Он даже в своих самых сладких снах не мог представить нечто подобное: как его горячо любимый господин будет вбирать его член в свой рот, обхватывая его губами и покорно пытаясь принять в себя, внять внутрь всю длину.              — Какой прекрасный вид… — горячо выдыхает самурай, встречаясь с господином взглядами, с его искрящимися от удовольствия глазами, которые он удерживает на лице Кадзухи, пока продолжает двигать головой, стараясь всё глубже и глубже насадиться на истекающий смазкой и слюной член. Он делает это плавно, временами задерживая дыхание, чтобы подавить дискомфорт, ещё теснее сжимая губы вокруг внушительного размера Кадзухи, желая взять его до самого конца…              — Господин… — Каэдэхара начинает изводиться, ему становится всё тяжелее дышать и контролировать себя, своё тело, распалённое наслаждением… Оно было восхитительным, таким чувственным и ярким, таким горячим, как и касания ловкого, юркого язычка господина, которым тот ласкал его член, помогая себе рукой, крепко сжимая пальцы у основания.              — Ах… — Кадзуха закрывает глаза, слегка запрокидывая голову чуть назад от разящего всё его сознание удовольствия в момент, когда Куникудзуши наконец вбирает полностью его член, до самого конца, упираясь носом в дорожку коротких белых волосков, будто только и желая коснуться Кадзухи даже здесь, в таком сокровенном месте…              Не выдерживая больше ни мгновения этого опаляющего рассудок наслаждения, Каэдэхара начинает двигаться в ответ, ему невыносимо от мысли, что он не может взяться обеими руками за голову юноши и крепко притянуть к себе, начав глубоко и грубо вталкиваться членом в его рот. Он, вероятно, просто сходил с ума, позволяя себе подобные мысли и фантазии, и поэтому единственное, что он мог прямо сейчас — это всего лишь двигаться навстречу, ощущая, как Куникудзуши хватается обеими руками за его бёдра, будто пытаясь удержать его, но на самом деле… Куникудзуши весь изводился от этого колкого, приносящего боль удовольствия: его собственный член изнывал от нетерпения, казалось, что он мог кончить только от того, что позволял Кадзухе толкаться в свой рот. Он уже успел пожалеть, что связал его, но и у этого был свой особенный смысл…       — Господин…              Куникудзуши слышит тихий, сдавленный стон, похожий на то, что Кадзуха уже был близок к разрядке, к тому самому заветному финалу, к которому юноша подводил своего самурая, жадно лаская его член, двигая головой, позволяя грубо иметь себя в рот, вбирая длину всё быстрее и быстрее, покорно подставляясь под желание Каэдэхары дойти до конца…              — Господин, я… — Кадзуха замирает, готовый наконец кончить прямо в рот юноши, но он сдерживает себя, не позволяя себе подобной вольности, и это… становится моментом той особой игры, которую Куникудзуши затеял.       Он резко выпускает член из своего рта и, лукаво улыбаясь, поднимает взгляд к Кадзухе, замечая на его лице тень некой растерянности, потому что вместе со всем этим молодой господин ещё крепче сжимает твёрдую плоть у её основания, не позволяя своему самураю… получить долгожданную разрядку.              — Мм… — Куникудзуши демонстративно облизывает истекающую смазкой головку, а затем свои перепачканные губы, растягивая их в хитрой ухмылке, не предвещающей ничего хорошего…       — Господин… — Кадзуха весь содрогается от подобия боли из-за невозможности кончить, потому что его член крепко сжимают так, что он едва мог пошевелиться, не причинив себе дискомфорта.       — Ты кончишь тогда, когда я разрешу, — приподнимаясь, заявляет Куникудзуши, заставляя Каэдэхару в нескрываемом испуге ещё сильнее задрожать…       — Господин, это жестоко… — горячо выдыхает самурай, — прошу вас, позвольте мне…       — Нет, — прижавшись к чужим губам своими, Куникудзуши заключает их в резкий, влажный поцелуй, доводящий Кадзуху до какого-то помешательства. Он глухо стонет в губы господина, почти рыча от несправедливости, от того, что его наградили таким наслаждением и так резко, так жестоко отобрали его…              — Сейчас я уберу руку… — прижимаясь к телу самурая, Куникудзуши опускается губами к его уху, чтобы томно, с толикой хитрецы в голосе прошептать, — а ты не смей кончать, пока я не позволю.       — Господин… — молящим тоном отзывается Кадзуха, на что молодой господин лишь лукаво усмехается:       — Если посмеешь ослушаться меня, я просто уйду.              Кадзуха ещё сильнее вздрагивает, ощущая, как на лбу выступает испарина, а внизу живота разливается боль. Он прикрывает глаза, коротко кивая, принимая правила этой жестокой игры, против условий которой он никак не может пойти, потому что они были диктованы его господином.              — Вот и прекрасно, — улыбаясь, Куникудзуши целует Кадзуху в уголок губ и медленно выпускает из крепкой хватки своей руки его напряжённый член, любое прикосновение к которому отзывалось лёгкой болью.              — Как и подобает самураю, Кадзуха… — молодой господин чуть теснее прижимается к Каэдэхаре, укладывая обе ладони на его лицо, заставляя тем самым взглянуть на себя, — ты обязан научиться противостоять своим слабостям… — произносит юноша, а затем лёгким движением своих рук, цепляясь пальцами за ткань юката, сбрасывает её со своих гладких ровных плеч, обнажая своё красивое, упругое тело и поблёскивающий из-за капающего предсемени член…              Кадзуха замирает, своим измученным пытками и алкоголем рассудком наконец догадываясь, что именно его любимый господин собирается сделать…              — Если ты это выдержишь, — Куникудзуши подносит пальцы к своим губам, чтобы, выпустив кончик языка, смачно их облизать, а затем… — если докажешь, что можешь мне противостоять… — он опускает одну руку вниз, заводя её назад, к своим ягодицам, чтобы скользнуть кончиками пальцев к ложбинке между ними, — …я обещаю, что по-настоящему награжу тебя, — шепчет он в губы самурая, проникая пальцами в свою уже растянутую дырочку. Он заранее подготовился к этому вечеру и ко всему, что могло хоть как-то остановить или навредить его сегодняшним планам…              — Да, господин… — содрогаясь от мучительного ожидания, Кадзуха кивает, кажется, готовый выполнить любую прихоть своего господина и даже то, что он прямо сейчас, взявшись за его болезненно вздрагивающий член, приставляет напряжённую головку к смазанной промежности…              — Аа–х…!              Куникудзуши замирает, позволяя твёрдой, упругой плоти проникнуть внутрь, а затем резко, почти до конца опускается, принимая член в себя с громким, пошлым стоном.              — Мх… — Кадзуха закрывает глаза, глубоко и судорожно вдыхая горячий воздух, пытаясь не сойти с ума от того хаоса, что творился с ним: одновременно с болью в связанных руках и низу своего живота он переживал опасное, едкое удовольствие — невероятно мягкое и такое дурманящее рассудок тепло, окутывающее его член. Господин так хорошо принял его до самого конца, так удивительно идеально, будто его тело только в этом и нуждалось…              — Да… — прикрывая глаза от наполняющего его удовольствия, Куникудзуши выгибается в спине, руками хватаясь за плечи своего самурая и начиная медленно, плавно двигаться. Он раскрывает губы в сладком стоне, вырывающемся из его груди всякий раз, когда он опускается ягодицами к чужим бёдрам, вжимаясь ими так сильно и крепко, будто желая принять член Кадзухи ещё глубже.       — Господин… — наблюдая за тем, что происходит, Каэдэхара пытается не потерять рассудок окончательно, что давалось с огромным трудом. Он следил за движениями своего господина, за его красивым, упругим телом, так идеально изгибающимся под давлением того наслаждения, которое он испытывал…              — Кадзуха… — он выстанывает его имя, ещё крепче впиваясь ноготками в плечи самурая, ещё сильнее и быстрее начиная двигаться, приближаясь к его лицу, чтобы прошептать прямо на ухо:       — Ты так глубоко, Кадзуха… — прикрыв глаза, стонет он, будто намереваясь ещё сильнее подразнить самурая, — я так скучал по тебе…        Каэдэхара жадно глотает воздух, которого ему уже не хватало: он уже ненавидел себя и эту ситуацию, в которой оказался. Он не мог вытерпеть этого, не мог выдержать этого соблазна. Он безумно хотел кончить, прямо сейчас излиться внутрь господина, прямо сейчас…              — Не смей, — вновь приказывает ему Куникудзуши, вероятно, чувствуя, как член внутри начинает пульсировать, — я не разрешал тебе… — выдыхает молодой господин, слегка приподнимаясь, а затем резко и грубо опускаясь вновь, продолжая ещё жёстче издевается на своим подопечным.              — Господин, позвольте хотя бы коснуться вас… — дёргая руками, молит его Кадзуха, наблюдая, как юноша слегка замедляется, но вместо выполненной просьбы он вдруг убирает ладони от плеч Каэдэхары и, отклонившись назад, упирается ими в пол…       — Ах… — Куникудзуши выгибается в спине и, разведя свои ноги ещё шире, начинает вновь насаживаться хлюпающей из-за смазки дырочкой на твёрдо стоящий член, только теперь…              — Смотри, как он входит в меня… — приказывает молодой господин, заставляя Кадзуху не только чувствовать, но и видеть всё происходящее: как его плоть скрывается внутри господина почти до самого основания.              Кадзуха глубоко, тяжело дышит, пытаясь отвлечь голову от того безумия, что с ним происходит, он чувствует себя потерянным, на грани сумасшествия, которое изо всех сил пытается отогнать.              — Не смей отводить от меня взгляда, — требует Куникудзуши, ещё сильнее и активнее начиная двигаться, опуская руку к низу своего живота, простанывая громко имя Кадзухи, весь изводясь от того, насколько глубоко и ярко он чувствует его внутри. Из-за угла проникновения головка его члена упиралась в заветную точку, ту, к которой любое прикосновение отзывалось волной удовольствия и сильнейшей дрожью во всём теле.              Куникудзуши не меньше самого Кадзухи сходил с ума: одна лишь мысль, что вот таким жестоким образом будто использует его тело, как он того и хотел — оно доводило юношу до какого-то помешательства, до грани, к которой он подходил всё ближе и ближе…               Молодой господин громко стонет, позволяя своему голосу разрывать его глотку, как он всегда того желал: вдоволь крича имя любимого самурая, зная, что никто, кроме него, этих стонов больше не услышит…              — Кадзуха…              Изнывая от сладкой, настолько горячей и глубокой эйфории, что она приносила даже боль, Каэдэхара преданно терпел всё это, где-то в глубине души мечтая умереть от той пытки, которой господин его подвергал. Он прекрасно понимал, что эта жестокая игра была испытанием его верности, и он готов был его вынести до самого конца. Ему было невыносимо тяжело — настолько, что он кусал свои губы до крови, а пальцами впивался в собственные руки, желая себя хоть немного отвлечь этой болью, отрезвить свой опьянённый во всех смыслах рассудок…              — Ммх…              …который, казалось, сломается напрочь в момент резко ощутимой тяжести внутри господина, что начинает крепче и сильнее сжимать его член в себе, кажется, готовый наконец дойти до оргазма.       Молодой господин опускает руку к своему члену, начиная ласкать себя, ещё быстрее подбираясь к заветному моменту — к финалу, который наступает так резко, так ярко и так глубоко…              — Аа-ах…!              Куникудзуши кончает, обильно изливаясь в собственную руку и тяжело, сбито дыша от того, насколько оглушающим и сильным был оргазм, настигший его. Он продолжает сжимать член Кадзухи внутри себя, и только спустя несколько секунд, отдышавшись, юноша приподнимается, обращая взгляд к измученному лицу своего самурая…              — Ммх… — молодой господин приближается к нему, выпуская из своей дырочки дёргающийся от боли член, а затем, уложив ладони к лицу Кадзухи, награждает его сладким, горячим поцелуем:       — Ты и правда выдержал… — шепчет он, ласково проведя кончиком языка по губам Каэдэхары, выглядящего таким уставшим, таким мрачным… Казалось, что он прямо сейчас просто свалится от усталости и боли или взорвётся от гнева…              — Ямадзаки оказался прав, — прижимаясь к Кадзухе, молодой господин слегка приподнимается и, взявшись за плечи самурая, тянет его за собой, — ты и правда лучший.       Он улыбается ему в губы, а затем ведёт его прямо к резервуару с горячей водой. Тяжело дыша, Кадзуха молча следовал за господином, даже не желая представлять, что будет дальше. Всё, чего он хотел — чтобы это скорее закончилось…              Однако вместо очередной пытки Куникудзуши вдруг тянется руками к чужим связанным запястьям, чтобы наконец освободить самурая, давая ему хоть немного свободы. Распутав пояс, стягивающий руки Каэдэхары, Куникудзуши отбрасывает его в сторону, а затем, чуть отвернувшись, ступает вперёд, прямо к камням, ведущим в воду…       Кадзуха устало следит за юношей, потирая свои многострадальные руки, и, взявшись за ткань почти спавшего юката, намеревается одеться, однако…              — Иди сюда, — приглашая присоединиться, молодой господин протягивает к нему ладонь, на что Кадзуха, поначалу слегка замерев, медлит, а затем сбрасывает с себя одежду и дрожащими от напряжения ногами ступает следом за господином, заходя в воду.              — Если честно, — начинает господин, проводя рукой по глади горячей воды, — я боялся, что ты разочаруешь меня, — договаривает он и, подходя к Кадзухе чуть ближе, укладывает ладони на его плечи, прижавшись всем телом, чтобы вновь поцеловать, начиная вести за собой к каменному выступу, — я думал, что, если ты не справишься… — шепчет он, отворачиваясь от Кадзухи так, чтобы оказаться к нему спиной, — мне даже придётся отказаться от тебя.              Каэдэхара замирает, вдруг останавливаясь на месте, совсем не понимая, к чему господин говорит всё это. Он… он намеревался отказаться от него?              — Но ты справился… — ухмыляясь, произносит Куникудзуши и, слегка согнувшись над каменным выступом, упирается в жёсткую поверхность ладонями, — и поэтому, как и обещал, я награжу тебя, — он сгибает колени, опуская их в воду, а затем оборачивает голову к самураю, поднимая к нему лукавый взгляд и видя, как лицо того резко меняется…              Куникудзуши являет ему всего себя, в пошлой, развязной позе, выставляя к чужому обозрению своё тело и ягодицы в ожидании того, что Кадзуха приблизится к нему…              — Отказаться от меня…?              Резкое, грубое движение чужой руки вмиг отрезвляет Куникудзуши: он чувствует, как Каэдэхара одной ладонью хватается за его талию и, прижимаясь к нему со спины, подводит вторую руку к его лицу, чтобы с силой, с болью сжать его щёки.              — Вы и правда думали отказаться от меня, господин…?               Юноша вздрагивает, слыша низкий, с ноткой проскальзывающей угрозы, тон голоса прямо над своим ушком, которое самурай опаляет горячим шёпотом:              — Скажите, что это просто ваша маленькая игра, а не серьёзное намерение…              Куникудзуши замирает, готовый ответить, что он и в самом деле не имел в виду ничего такого — абсолютно всё, что он делает сегодняшним вечером, было лишь маленьким капризом, его желанием поиздеваться над Кадзухой, довести его до состояния, в котором он не станет себя сдерживать…              — Потому что, если это не правда…              Однако что-то начинало подсказывать ему, что он перешёл некую грань, и теперь Кадзуха так жестоко обращается с ним, взявшись рукой за его шею и вжавшись упругой головкой к его растянутой дырочке…              — …Вам не стоило этого говорить.               …он резко вгоняет свой член внутрь, до самого конца, вместе с тем выбивая из молодого господина громкий, пошлый стон. Юноша содрогается, в удивлении раскрывая глаза от того, насколько грубо Кадзуха начинает двигаться внутри него, вколачиваясь всей длиной так быстро и безжалостно, не давая ни мгновения, ни намёка на передышку.              — Кадзуха… — Куникудзуши желает попросить его двигаться помедленнее, но казалось, что никакая мольба теперь уже не могла остановить самурая. Он очень умело и жёстко вбивался членом внутрь, в руках сжимая волосы господина, заставляя его тем самым ещё больше выгибаться в спине в темпе хлёстких, диких, напористых движений, вжимаясь сильными, упругими бёдрами в его ягодицы, всё быстрее и быстрее…              — Больше никогда не смейте говорить этого, господин…              Слыша шёпот Кадзухи, Куникудзуши весь содрогается, раскрывая губы в попытках отдышаться: его тело грубо имели, заставляя вжиматься руками в холодный камень, к которому в какой-то момент юноша припадает лицом — Кадзуха резко хватается за его руки и, крепко держась за них, продолжает двигаться, вгоняя свой член до упора, с громкими, пошлыми шлепками, разносящимися по двору вместе с жаркими стонами молодого господина…       Куникудзуши сводила с ума эта жадность, исходящая от Кадзухи, от его власти, от его грубости, которую он проявлял, вероятно, прямо сейчас пребывая в неком бешенстве.              — Ах…! — молодой господин раскрывает глаза, чувствуя, как Кадзуха вдруг прижимается к его спине и глубоким укусом впивается в его шею, прямо в том самом месте, где находилось клеймо — метка клана Райдэн:              — Мой…              Куникудзуши теряется от сумбура и хаоса чувств, которые прямо сейчас переживал: от боли до невероятного удовольствия, от того, как он подставлялся под безжалостные проникновения и терял остатки мыслей.              — Мх… — делая ещё несколько особенно глубоких и резких движений, Кадзуха сжимает бёдра юноши в своих ладонях, грубо насаживая его тело на свой изнывающий от долгожданной разрядки член…              — Аа-х… — Куникудзуши кусает свои губы, не понимая, почему Кадзуха до сих пор не кончил, почему он продолжает сдерживать себя…              — Кадзуха… — но не успевает молодой господин подумать об этом, как вдруг ощущает на своём плече хватку крепкой руки, которой Кадзуха грубо разворачивает его уставшее тело, заставляя теперь оказаться перед самураем лицом к лицу…              — Ах… — господин поднимает удивлённый взгляд, наблюдая, как Каэдэхара хватается обеими руками снова за его бёдра.       — Постой, Кадзуха… — просит он в момент, когда самурай вновь вгоняет в него свой член. Он, словно обезумевший, продолжает ненасытно вколачиваться в хлюпающую из-за смазки промежность, заставляя Куникудзуши всего изводиться и откровенно теряться…              — Кадзуха, медленнее… — стоит только самураю оказаться ближе, Куникудзуши упирается в его крепкие плечи, заглядывая в лицо Кадзухе, в его залитые опасно-алым глаза, источающие настоящую, реальную угрозу. Молодой господин никогда не видел его таким, никогда не думал, что он сможет довести его до такого состояния…              — Мой… — словно в лихорадке, словно в сильнейшем замешательстве, в тени вожделения, которым горели его глаза, шепчет Каэдэхара и в это самое мгновение ладонью хватается за шею Куникудзуши, начиная сдавливать её. — Ты только мой…       Опускаясь к лицу задыхающегося юноши, он ещё сильнее сжимает его шею, вместе с тем не прекращая двигаться, грубо и безжалостно втрахивая Куникудзуши в поверхность жёсткой земли.              — Ты только мне принадлежишь.              Сладостно, безумно усмехаясь, Кадзуха приближается к его губам, чтобы вместе с этим накрыть их жарким, смазанным поцелуем. Он делает это глубоко, яростно, кусая до крови, будто прямо сейчас желая наказать господина за то, что даже в шутку он осмелился сказать, что откажется от него.              Молодой господин весь дрожит, переживая такое странное, такое удивительное для себя чувство, не схожее ни с чем прежде… И оно заключалось даже не в том, что Кадзуха душил его или вот так целовал, а в чём-то гораздо более сложном, более важном, доходящем до осознания Куникудзуши только сейчас…              — Кадзуха… — он терялся в собственных мыслях и чувствах, в голове удерживая только одно: ему нравится это. Нравится принадлежать Кадзухе, нравится прямо сейчас находиться в его власти, до потери рассудка нравится… нравится…              — Мой…       Ему нравится, как самурай жадно имеет его, как грубо и требовательно целует, впутывая свой язык в его рот, как угрожающе звучит его голос, которым он шепчет, что принадлежит только ему одному. И это всё возводит в теле молодого господина невероятно странное, но такое приятное, жгучее наслаждение, прямо сейчас проникая куда-то глубоко, так же яростно и жёстко, как и разгорячённая плоть, которой Кадзуха трахал него…       — Кадзуха… — едва только стоит самураю отпустить его шею, Куникудзуши вдруг хватается за его плечи вновь, начиная испытывать что-то непривычное, — постой… — просит он, раскрывая глаза, но никакие слова не могли остановить его самурая. В ответ Каэдэхара лишь продолжал двигаться: он умещает вздрагивающие от глубоких проникновений ноги юноши на свои сильные плечи, руками властно прижимая его к себе, сдавливая в руках тонкую талию.       — Остановись… — не в силах противостоять ему Куникудзуши весь цепенеет, громко крича от колкого, чего-то невероятного, будто и вовсе не с ним происходящего. Всё его тело, словно струна, сильно натягивалось от удовольствия, которое он никогда прежде не испытывал…              — Кадзуха…! — громко, протяжно крича его имя, позволяя стону надорвать его голос, Куникудзуши мелко содрогается из-за сильнейшей, неистовой судороги…              Что…? Что это…?              Внутри, там, где прямо сейчас он ощущал член Кадзухи, всё резко напряглось до состояния, которое приносило лёгкую боль, будто что-то внутри него слишком сильно сжималось, подводя к невероятно мощному, яркому удовольствию…              — Мх… — ощущая, как его член сдавливает внутри из-за настигающего господина оргазма, Кадзуха ещё теснее прижимается к юноше, продолжая двигаться, специально задевая головкой напряжённое особенное местечко внутри него…              — Стой, прошу, пожалуйста…! — пребывая в неком беспамятстве, Куникудзуши раскрывает свои губы и, прижавшись всем своим телом к Кадзухе, впивается ноготками в кожу на его спине в момент одновременного с ним финала. Такого странного, непривычного, исходящего изнутри. Там, где сокращались его мышцы, рядом с простатой, слишком сильно стимулированной резкими движениями…              — Аа-х… — Куникудзуши ярко кончает, чувствуя, как внутри него вместе с этим разливается горячее чужое семя, как ему становится ещё тяжелее, как нечто распирает его, делая до краёв заполненным.              — Кадзуха… — закатывая от наслаждения глаза, Куникудзуши весь дрожит: его колотит от сильнейшего оргазма, из-за которого он чувствовал себя будто окончательно сломанным.              Он уже не слышит слов, которые самурай говорит ему, он не отвечает на его поцелуй, он забывает, как двигаться и дышать. Всё, что он чувствовал и хотел — это удовольствие, продолжающее наполнять его…              Подчинённый своей самой большой слабостью, сломленный перед наслаждением, он готов был отдаться снова и снова, и даже когда его самурай, оказываясь рядом, тянется к его лицу обеими ладонями, чтобы заставить его встать и, прижав свой всё ещё твёрдый член к его губам, несмотря на усталость и полное изнеможение… Куникудзуши покорно раскрывает их, принимая член Кадзухи в рот, позволяя ему войти до самого конца…              Подняв взгляд к своему самураю, Куникудзуши, наблюдая на его лице нескрываемую жадность, холодную тень, изображающую жестокость, словно приказ подчиняться и быть послушным, служить своему самураю объектом наслаждения…              И, закатывая слезящиеся глаза, Куникудзуши наконец позволяет себе эту опасную, но такую сладкую мысль…       

«Отныне я навсегда твой…»

________

      — Господин Райдэн?              Отвлёкшись от своих мыслей, Куникудзуши вздрагивает, поднимая взгляд прямо перед собой: на господина Аято, главу клана Камисато, прибывшего сегодня со своей сестрой в поместье Райдэн для важных переговоров.              — Господин…? Вы хорошо себя чувствуете?              Куникудзуши украдкой обращает взгляд к рядом сидящему Кадзухе, которому, в отличие от всех остальных, была очень хорошо известна причина его лёгкого недомогания…        С их поездки на источники прошло всего лишь пару дней, но даже они по вечерам заканчивались свиданиями в спальне молодого господина…              — Всё в порядке, — переживая боль в пояснице, Куникудзуши сохраняет безразличие на своём лице, не позволяя никому даже близко понять, что с ним происходит, — на чём мы остановились?              — Ах да… — коротко улыбнувшись, продолжает Камисато, — я хотел бы обсудить с вами один очень деликатный вопрос касаемо нашего сотрудничества, господин Райдэн.       — Я вас слушаю.              Аято склоняет голову чуть вбок, смолкая на пару мгновений, будто в ожидании чего-то, тем самым заставляя Куникудзуши слегка нахмуриться. Точно такую же тень недоумения господин замечает и в лице Кадзухи, когда переглядывается с ним.       — Прошу прощения…              Сидящие за столом мужчины обращают вдруг внимание на двери кабинета, ведущие со двора, которые медленно открываются, являя на пороге красиво одетую девушку в окружении двух служанок. Она была стройна и очень элегантна, несмотря на кирасу и самурайские доспехи и длинную катану, заткнутую в пояс оби.              — Позвольте, господа, познакомить вас с моей младшей сестрой, Аякой, — произносит Аято, представляя девушку, которая, кротко поклонившись, подходит ближе к столу и садится рядом с братом, напротив Кадзухи…              — Очень рада нашему знакомству, господин Райдэн, господин Каэдэхара, — она кланяется каждому по очереди, получая в ответ такой же приветственный жест.       — Ей совсем недавно исполнилось шестнадцать, — продолжает пояснять Камисато-старший, — пару недель назад она вернулась из Китая после своего обучения.              Услышав об этом, Куникудзуши едва заметно сощуривает взгляд, обводя им сидящую перед его самураем девушку: на вид она выглядела обыкновенной аристократкой, но что-то в её одежде или поведении казалось молодому господину странным.              — Так как Аяка переступила возраст посвящения в самураи, она изъявила желание вступить к вам на службу, господин Райдэн.              Что…?              Не показывая глубину своего изумления, Куникудзуши лишь в неком безразличном тоне приподнимает брови, будто и вовсе не заинтересованный в озвученном предложении. Может, дело было в том, что эта девушка вызывала у него некоторое подозрение, а может, было что-то ещё…              Например то, что, сидя напротив Кадзухи, она почти не сводила с него взгляда, рассматривая самурая так, будто только за этим сюда и пришла…              — Если вы позволите Аяке вступить на службу вашему клану, господин Райдэн, я сочту это очень широким жестом с вашей стороны и обещаю, что не останусь перед вами в долгу, — Аято переводит взгляд к своей сестре, которая, видимо, осознав, что неприлично долго рассматривает Каэдэхару, опускает вдруг голову…              Как она смеет так нагло разглядывать его…?!              — К тому же, кхм… — продолжает Аято, вновь обращая внимание к Куникудзуши, — насколько нам известно, господин Каэдэхара до сих пор не женат. Поэтому я, руководствуясь желанием Аяки, хотел бы предложить ему брачный союз с госпожой Камисато.              Услышав это, Куникудзуши едва заметно округляет в удивлении глаза, перебарывая внутри себя нестерпимое желание каким-нибудь не самым приятным образом высказаться в сторону этой девчонки…              — Я буду очень рада нашему союзу, господин Каэдэхара, — подняв нежный взгляд к Кадзухе, который в ответ не проявлял никакого интереса, Аяка мягко улыбается, будто и вовсе не обижаясь на его весьма холодную реакцию.              Куникудзуши мысленно размеренно выдыхает, сохраняя спокойствие и не позволяя никакому сомнению взять над собой верх. Он не даст согласия на этот брак, а причину… Он выберет любую, вплоть до того, что…              — Госпожа Камисато… — вдруг ласково улыбается ей Каэдэхара, — я польщён тем, что, переступив брачный возраст, в качестве своего спутника вы выбрали меня, — продолжает он, — но боюсь, я вынужден вам отказать.              Лицо Аяки вмиг трогает лёгкое волнение, граничащее с печалью… И в это самое мгновение, наблюдая за ней, Куникудзуши вдруг осознаёт…              Её катана…              — Простите, госпожа Камисато. Я уверен, вы найдёте себе достойного спутника, — продолжает Каэдэхара, совершая короткий поклон, — к тому же девушка вы не из робких, учитывая, какое грозное оружие вы носите с собой, — улыбается он, из-за чего в то же мгновение на лице Аяки расцветает такая же улыбка — с виду мягкая, осторожная, но фальшивая…              Именно это и становится осознанием, последним штрихом в картине, которая теперь складывалась в голове Куникудзуши.        Он замечает то, что, вероятнее всего, с самого начал успел заметить Кадзуха, именно поэтому сделав акцент на катане, которую Аяка держала за поясом. Её ножны: изящно-красивые, чёрного, глубокого цвета, были расписаны алыми, переливающимися, словно кровь и зловещее знамение…       …цветами ликориса.       

________

             В закрытом, погружённом мраком и отчаянием зале раздавался тихий шёпот, граничащий с едва сдерживаемым ужасом…       Группа людей, одетых в богатые шелка, окружила небольшой стол, на котором, источая отвратительный запах и смрад, стояла коробка…              — Этого не может быть…              Один из мужчин, едва перебарывая отвращение, взглядом обводит содержимое посылки, не веря в то, что видит…              — Я предупреждал вас, господин Моракс.              Отзывается рядом стоящий с ним молодой человек, обращающий холодный взгляд к тому, что лежало в коробке…       Это была искорёженная разложением и залитая высохшей кровью… отрубленная голова с почти выцветшими волосами охристого цвета…              — Аякс…       Моракс в ужасе закрывает ладонью рот, ощущая, как по его лицу скатываются слёзы. Он не плакал с самого детства, но сейчас едва ли мог сдержать горечь потери… того, кого искренне любил.       — Не стоит вставать на пути у клана Райдэн, — вновь произносит советник господина Моракса.               — Каэдэхара сумасшедший, и любого, кто осмелится обидеть Скарамуччу, ждёт смерть, — молодой человек произносит всё это спокойно, ощущая на себе пристальные взгляды всех присутствующих. Он прекрасно знал лично Кадзуху, знал его мысли и его безумие, знал, на что Каэдэхара был способен…       — Должен быть предел его сумасшествию… — произносит Моракс, уводя взгляд от коробки с отрубленной головой.       — Господин, — вдруг холодно отзывается его помощник, — Каэдэхара за одну ночь убил всю свою семью: невинных женщин и детей. И всех их сжёг дотла.       Молодой человек делает шаг к своему господину, смеряя его холодным взглядом янтарных глаз…       — Смерть для него пустой звук. Остановитесь, пока не стало слишком поздно.              Опустив мрачный взгляд к своему подопечному, Моракс сжимает губы, переживая нескрываемую ярость, которая теперь, казалось, затмевала его разум…              — Нет, Алатус, — произносит он холодно, а затем, отойдя чуть в сторону, напоследок бросает взгляд к голове убитого возлюбленного….       

— Этой войны не избежать.