Ветер шепчет тишину

_____

      Если бы я мог держать в руках собственную волю, я бы до конца своей жизни мирно писал стихи и учился игре на флейте. Я бы не знал горечи потерь, ярости сражений, не внимал бы страх убитых мною людей и тех, кто обрёк меня на эту вечную борьбу.       Но судьба распорядилась иначе, сделав меня заложником собственного имени.              Эта тропа была усеяна изломанными клинками и телами моих некогда товарищей, чёрная кровь которых размывала землю и въедалась в корни деревьев. Она, словно проказа, отравляла всё вокруг, год за годом меняя моё сознание и изводя во мне всё человеческое…       Несмотря на тяжесть этого проклятия, я всегда верил, что смогу разорвать его оковы. Будучи мудрым и честным воином, мой отец уже пытался это сделать — он боролся с этой гнилью, спиливая маленькие сучки в надежде, что они перестанут отравлять жизнь большого, могущественного дерева.       Однако отцу так и не удалось довести своё дело до конца. Его настигла страшная болезнь, из-за которой он вынужден был уйти на покой. Но он не переставал верить, что однажды наша семья избавится от несчастья и что я стану тем, кто продолжит его дело.       Будучи ещё совсем ребёнком, я прознал, что клан Каэдэхара, какой бы величественный статус он ни имел, на деле был эпицентром алчности и тщеславия. Он был местом жестокости, местом, в котором совсем молодых юношей пытали, приучая к боли и страданиям, что высекали из их тел бездушных убийц. И тот, кто среди них выживал, продолжая бесчинства и кровопролитие — становился настоящим оружием клана Каэдэхара.       Я не хотел быть частью этого, не хотел тонуть в этой грязи, вранье и мерзости извращений. Отец учил меня, что самурай, который уподобляется таким порывам — не достоин не только своего имени, но и своей жизни.       Поэтому, продолжая дело своего отца, я вступил на путь не просто очищения веток большого дерева от скверны, я поклялся, что уничтожу этот клён на корню, срубив и бросив его в пламя праведного огня.              Возможно, кому-то покажется, что эта история проста: будто в ней заключено безумие и желание справедливости за жестокую юность, но на деле…              Эта история о любви.       О самурае, который однажды увидел Божество и не хотел жить с мыслью, что имя Каэдэхара…       …смеет порочить его свет.

Сироганэюки-Каэдэхара Кадзуха,

Прославленный «белый» самурай,

1669 год

_____

«День, когда птички взлетели к горизонту»

      Я отчётливо помню день, когда впервые увидел его — словно это было только вчера. Тогда я ещё не ведал ни путей, ни связей, которыми судьба захочет сплести наши жизни. Можно сказать, что тогда я был всего лишь наивным мальчишкой, мечтающим о доблести, чести и настоящих сражениях. Я верил, что дело самурая — моё истинное предназначение и что, будучи достойным воином, я стану правой рукой и надёжной опорой, верным другом и товарищем своего драгоценного даймё.              Однако реальность оказалась куда сложнее и серьёзнее выдуманных мною фантазий.              И, пожалуй, прежде, чем я расскажу, как встретил любовь всей своей жизни, я позволю себе описать в этих мемуарах небольшую предысторию моей семьи — то, что положило начало всему.

_____

«День, когда река вышла из берегов»

             Я был единственным ребёнком своего отца. Мать рано умерла, оставив его вдовцом, который так и не смог жениться во второй раз. Отец слишком сильно любил мою мать и до самой своей смерти воспевал о её доброте.       Когда он умирал, лёжа у меня на руках, он не думал о прожитых годах или болезни, что извела его душу. Он не думал о чести, которую он сохранил, утянув за собой страшную тайну собственной семьи — умирая, мой отец думал только о маме.              Из-за его верности к единственной женщине у меня не было братьев или сестёр. Поэтому иногда я чувствовал себя немного одиноким, особенно на фоне моих кузенов, сыновей моего дяди — господина Кадзухиро Каэдэхары.              Он был удивительным человеком, сильным и храбрым, достойным звания главы нашего клана. Он был старшим братом моего отца и всегда с большим уважением относился к моим родителям и ко мне в частности. Отец рассказывал, что господин Кадзухиро привёл семью Каэдэхара к самому её расцвету: он закончил многолетнюю войну с кланом Райдэн, открыл несколько кузничных школ и добился статуса полноправного феодала. Как глава клана он заботился о его благополучии и делал всё, чтобы восстановить величие семьи Каэдэхара после войны.       Он был человеком очень умным, справедливым и правильным. У него было трое сыновей и две прекрасных дочери. И я часто навещал их в главном поместье, находящемся в Киото. Так как мы с отцом жили в небольшом городке на юге, нам приходилось несколько дней тратить на поездки в столицу. Нас с отцом регулярно приглашали на собрания клана или праздники, которые по традициям важно было провожать в кругу семьи.              Если быть откровенным, мне никогда не нравились эти поездки в главное поместье. Оно казалось мне громоздким, стоящим посреди высоких мрачных гор, напоминающих каменные оковы, в которые наша семья была заточена обязательствами перед сёгунатом.       И как бы мне ни не нравилось это место, я обязан был появляться там на каждое, даже самое незначительное событие — будь то день рождения одной из сестёр или любая другая причина, которая могла взбрести моему дяде в голову.              Сейчас, уже спустя столько лет, когда я оглядываюсь назад, я осознаю, что уже тогда, не зная всей правды, творящейся в клане Каэдэхара, моё чутьё подводило меня к правильным мыслям — о том, что поместье нашей семьи неспроста казалось мне червоточиной, центром смрада, в котором безвозвратно гибло всё живое.              Вероятно, именно поэтому я очень не любил это место. Ещё до того, как, будучи мальчиком пятнадцати лет, я вступил на службу, получив звание рядового самурая.       Наша семья носила статус благородного самурайского клана. Дело нашего клана заключалось в искусстве ковки мечей, которой, к слову, занимались совсем немногие. Будучи совсем маленьким и несмышлёным, я спрашивал у отца: почему наш клан считается одним из лучших в создании клинков, но в нашей семье этим занимаются всего лишь несколько человек?       Отец никогда не отвечал на этот вопрос. Он всякий раз мрачнел, когда я задавал эту тему для разговора, а однажды, когда я настоял на ответе, он произнёс короткое:       «Когда будешь готов, ты поймёшь».              И в день, когда я вступил на службу самурая, когда меня выслали на учения и тренировки в Киото — я понял. Наш клан действительно куёт оружие…              Из людей.              В тот год, стоило мне приступить к обучению, я познал не просто искусство клана Каэдэхара, я ощутил весь ужас боли и страданий, которые только может вытерпеть человек.              Меня, моих кузенов, таких же мальчишек пятнадцати лет, пытали огнём, раскалённым металлом, забивали горло камнями или грязью и бросали в ямы, на несколько суток оставляя без еды и воды.       Из нас делали чудовищ, настоящих убийц, не боящихся ничего, даже смерти. Нас заставляли убивать друг друга, заставляли выживать в условиях, в которых ни один нормальный человек не смог бы протянуть и трёх дней. И всё это в нескончаемом потоке боли, в агонии отчаяния и одном-единственном желании — умереть.              Поначалу так и было. Поначалу мы просили богов забрать наши души, но со временем мы очерствели и лишились всякой человечности.       Некоторые из моих кузенов не выдерживали — они пробивали себе головы о камни, насмерть разбивались, намеренно падая с лошадей, не выдерживали пыток и гибли от обморожения или голода.       Их отцы и матери, сёстры и братья — все принимали это как должное. Тот, кто не справлялся с учением клана Каэдэхара, предавался забвению смерти, а значит, изгнанию из семьи.              Но я выжил. И стал одним из лучших клинков, когда-либо выкованных учениями клана Каэдэхара, и вместе с тем… я стал его концом.       

_____

      

«День, когда растворилась лазурная звезда»

             До того, как приступить к этим страшным испытаниям, которые в нашем клане называли учением, я был обычным юношей — с одиннадцати лет я тренировался со своим отцом и учителем, который вместо макетного деревянного меча почти сразу доверил мне настоящую катану.              По этой причине мои кузены завидовали мне, и всякий раз, когда я приезжал в главное поместье Каэдэхара, они почти не разговаривали со мной. Они не звали меня на охоту или конные прогулки, не садились рядом со мной обедать. Отчасти я понимал, почему они вели себя подобным образом — я был единственным, кто из четы Каэдэхара имел белоснежный оттенок волос. Это очень сильно повлияло на мой статус в клане и стало причиной моего безмолвного изгнания. Другие дети не хотели вести со мной дружбы, побаиваясь меня, или считали странным. Я никогда не держал на них обиды, потому что однажды отец научил меня:              «На протяжении всей твоей жизни люди будут считать тебя белой вороной. Прими это как должное, и это станет твоим призванием».              Он посоветовал мне смириться и принять это как данность, что я и сделал.              Но именно из-за этой нелепой причины мои кузены не горели желанием общаться со мной. И когда в поместье происходило что-то интересное, я, к большому сожалению, узнавал об этом последним.              Однако в тот особенный день… всё было совсем по-другому.              В тот день один из моих кузенов, старший сын моего дяди, Хэчиро, пригласил меня со своими братьями на одно весьма сомнительное занятие. Он собрал всех нас, чтобы тайком понаблюдать за встречей главы нашей семьи с кланом Райдэн — кланом, приближённым к сёгунату, с которым Каэдэхары воевали на протяжении десяти лет.       Эта война с кланом Райдэн — это удивительно запутанная и странная история, достойная отдельной книги. Сейчас я не стану вдаваться в подробности того противостояния и скажу лишь то, что, будучи юным самураем, я не понимал всех вещей и причин той долгой войны. Я был просто рад, что спустя столько лет наши семьи пришли к миру.              И в тот день, когда клан Райдэн приехал с визитом в наше поместье, я абсолютно не был посвящён в события происходящего. Только сейчас я понимаю, насколько я был неосторожен и близок к тому, чтобы упустить приезд главы клана Райдэн, Эи и её прекрасных дочерей, из виду.              Ведь если бы в тот день Хэчиро не пригласил меня тайком подглядеть за ними, я бы никогда не встретил её…              Она была младшей дочерью госпожи Эи — юной, прекрасной девушкой, которую другие называли именем «Минами».              Для меня же она была настоящим Божеством.              Я до сих пор помню красоту её глаз и движения её тонких рук, когда она танцевала перед моим дядей. Она исполняла приветственный танец в качестве подношения нашему клану, в качестве знака примирения.              Я был так очарован ею, так пленён, что, позабыв о всяком приличии, я позволил себе в то же мгновение влюбиться в неё. Я ничего не знал о ней, но именно с той минуты я покорился её величию, готовый упасть ей в ноги и молить её о благословении, как настоящего Божество.              Я назвал её Химэ-сама.              С того дня, как я впервые увидел её, я не мог больше отделаться от своих чувств и мыслей о её красоте. Я мечтал о ней, писал стихи и представлял сюжеты наших с ней прогулок и встреч. Я даже учился играть на флейте, чтобы в один день попросить её станцевать с веером в руках под мою музыку. Это было непозволительно смело и нагло, но я ничего не мог с собой поделать.       Признаться, я вожделел её. Я грезил сделать её своей. Я мечтал о её губах, её прекрасном теле и лазурных водах её глаз.              Я был пленён мыслью о нашей особенной связи, хотя она даже не знала меня. Мы часто встречались с ней за обеденным столом или на каких-то собраниях двух кланов. На них она всегда держалась очень отстранённо и холодно — она никогда ничего не говорила, отвечая только кивком головы. Из-за этого в поместье пошёл слух, что она нема.       Она была словно куколка — красивая, изящная, наученная манерам и кротости ума. Но я всё равно видел в ней нечто большее — я видел в ней родственную душу.       За обедом я часто украдкой наблюдал за ней, подмечая, как тяжело ей бывало находиться рядом со своими сёстрами. Химэ-сама мрачнела всякий раз, когда слышала их разговоры или когда рядом появлялась её мать в компании со своей советчицей — госпожой Яэ Мико.              Наверное, именно тогда я начал ощущать какую-то родственную связь с госпожой Минами. Я видел, как ей не нравится общество своей же семьи, и в этом я полностью разделял её чувства.              Я мечтал познакомиться с ней поближе, даже несмотря на то, что она была на четыре года старше. Но я никогда не набирался смелости даже заговорить с ней, потому что боялся быть жалким неумёхой в её глазах. К тому же я очень стеснялся себя из-за цвета волос, над которым другие дети не переставали подшучивать.              Поэтому за всё время я так ни разу и не подошёл к госпоже, хоть и думал о ней каждый прожитый час.              Однако судьба была намерена связать нас. И в один из дней она устроила нам встречу.              Это был один из обычных пасмурных дней, который для меня, однако, был переполнен светом радости. В тот день Химэ-сама должна была прибыть с визитом в наше главное поместье.              Я ждал с нетерпением её приезда, и, чтобы хоть как-то скрасить время ожидания, я решился прогуляться по двору. Я хотел понаблюдать за маленьким прудом, находящимся в северном крыле, у которого стояла кормушка для птиц. Я любил это место, потому что, в отличие от других, оно не было живописным или достаточно красивым, чтобы привлекать к себе внимание. Это место было очень одиноким, позволяющим предаваться долгим думам и сладким мечтам. И в тот вечер я как раз хотел уединиться с ними и немного поиграть на своей флейте.              Но каково было моё удивление, когда на берегу, у камней, я встретил госпожу Минами.              Как всегда, она была божественно красивой и бесподобной, одетой в очень дорогое, расшитое цветами и драгоценными камнями кимоно. Она держала в своей тонкой руке зонтик, прикрывая голову от возможного дождя.       В тот момент я не осмелился подойти к ней ближе, смущённый и растерянный этой внезапной встречей. Я даже не мог предположить, как она оказалась в этом самом месте, если должна была приехать гораздо позже.       Тогда я не знал, что она просто скрывалась от своих сестёр, утомивших её своими разговорами. В тот момент я также не знал, стоит ли мне подойти к ней и предложить помощь. Я очень хотел этого, но я так и не осмелился.       Я спрятался за деревьями, с упоением наблюдая, как моя Химэ-сама общается с природой. Она присела на одном из камней и, вытянув изящную ладонь, позволила маленькой синичке опуститься к её руке. Она смиренно и с некой нежностью следила за крохотной птичкой, пока та не улетела, оставив её в полном одиночестве.              Я был преисполнен чувством нежной любви, пока наблюдал за этой девушкой, за её ласковым нравом, который она никогда не показывала на людях.       Уже тогда я был безмерно благодарен судьбе за то, что она позволила мне увидеть эту сторону госпожи Минами. Однако я даже не подозревал, что тот вечер преподнесёт несколько открытий…              Когда Химэ-сама в тишине предавалась единению с природой, а я наблюдал за ней, мы не заметили, как пролетело время. И как вечер сменился на раннюю ночь, принёсшую с собой непогоду. С неба начали падать маленькие капельки дождя, заставившие госпожу спохватиться и подняться с места. Придерживая подол своего кимоно и прижимая к себе рукоять зонта, она поспешила в сторону поместья, однако из-за дождя, омывшего каменную дорожку, она не смогла пройти и нескольких метров.              Она поскользнулась и, едва не упав, выронила зонтик, а вместе с ним одну из своих гэта, что едва не свалилась прямо в пруд.              Отбросив всякое стеснение и страх, я смело ринулся к госпоже на помощь. Я успел удержать её в своих руках, прежде чем она не упала вновь, и аккуратно усадил её обратно на камни.              В тот момент я впервые увидел её настолько близко. Я забыл, как дышать и говорить. Моё сердце замерло, а голос пропал. Я видел, как она смущена моим внезапным появлением и ситуацией, в которой оказалась наедине с незнакомым ей молодым человеком.              «Простите, если я напугал вас, госпожа».              Сказал я ей тогда, слегка покраснев. Я так сильно распереживался, о том, что напугал её, что даже не представился. Я как можно скорее хотел ей помочь и по возможности снова скрыться. Я нашёл её обувь в траве и, осторожно взяв её тонкую ножку в свою руку, надел гэта, едва сдерживаясь, чтобы не сойти с ума от такой близости.              Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, наполненными глубокой синевой холодного моря, в котором я хотел утонуть и захлебнуться. Я был заворожён её красотой настолько, что в одно мгновение я окончательно потерял себя. В тот момент я перестал существовать, перестал дышать и думать. Я был поглощён мгновением нашей встречи, о которой я мог только мечтать.              Госпожа была смущена, но вместе с тем она казалась мне очень напряжённой. Она то и дело поглядывала по сторонам, будто боясь, что нас увидят вместе. А я, лишённый всякого страха, не переставал любоваться ею, между тем пытаясь ей помочь встать. Я поднял её зонтик и молча протянул ей, на что она, кивнув, безмолвно поблагодарила меня и поспешила уйти.              Я хотел проводить её, но по тому, как быстро она ушла, я с лёгким уколом тревоги понял — что ей сейчас, вероятно, нельзя находиться в обществе другого мужчины.              И спустя пару дней я убедился в своих страшных догадках, узнав о предстоящей помолвке госпожи Минами с моим дядей.       

_____

«День, когда застыло море»

      Будучи влюблённым в госпожу, со временем я переставал отличать фантазии от реальности, всё глубже убеждая себя, что она станет моей. Я так увлёкся этими сладкими мечтами, что упустил из виду реальность, в которой всё складывалось совсем иначе.              Когда мой кузен Хэчиро упоминал, что госпожа Минами будет его невестой — я не верил этому и приходил в ярость. Я не допускал мыслей о том, что она будет принадлежать такому, как он. Что она будет принадлежать хоть кому-то, кроме меня.       Однако тогда, будучи влюблённым мальчишкой, я и близко не ведал всей правды. На самом же деле госпожа Минами была подарком не для Хэчиро, а для его отца — главы клана Каэдэхара, господина Кадзухиро, который хотел женить её на себе.       Когда кровопролитная война двух кланов закончилась перемирием и взаимным обменом, клан Каэдэхара передал клану Райдэн библиотеку чертежей оружия, взамен получив не только расположение сёгуната, но и одну человеческую жизнь. Обязательным условием сделки была младшая дочь клана Райдэн — госпожа Минами.              Узнав о том, что моя прекрасная Химэ-сама будет женой моего дяди, я хотел умереть. Я хотел предаться забвению или вовсе убить своего дядю — не достойного даже взгляда моей прекрасной госпожи.       Он всегда смотрел на неё с грязным вожделением, с улыбкой хищника, мечтающего познать сладость своей добычи. Это было отвратительно, это сделало дядю в моих глазах ужасным человеком.              Но именно тогда, одновременно с его помолвкой, когда мне наконец исполнилось пятнадцать лет, по окончании осени меня отправили на учения.              Я ненавидел весь мир за жестокую несправедливость. Я проклинал судьбу, не веря в то, что в момент, когда у меня забирают самое драгоценное — я вынужден уйти на службу.              Однако у меня не было выбора. Я не мог препятствовать своему предназначению — я обязан был стать настоящим самураем, и, принимая свою долю, я смирился.              Меня и моих кузенов отправили на учения. В тот самый ад, в котором я едва смог выжить. Жестокие тренировки и жизнь вдали от дома не были для меня тогда самым страшным испытанием — больше всего я горевал от неразделённой любви к госпоже, которая, как я думал, должна была стать моей судьбой.       Тогда я подумывал, что, пройдя учения, я смогу попросить милости господина Кадзухиро и стать его самураем, чтобы остаться рядом с его невестой — госпожой Минами. Я хотел всеми возможными способами оставаться рядом с ней и готов был к любым испытаниям и унижениям ради неё.       Однако одно событие по окончании первых трёх месяцев учений… всё поставило на свои места.       В тот день я со своими кузенами вернулся в поместье. Нам дали вольную на несколько дней, чтобы повидаться со своими родными. Тогда мой отец приехал, чтобы увидеться со мной, и я не мог пропустить возможность поговорить с ним — расспросить его об истине «учений клана Каэдэхара», в которые я невольно оказался посвящён.              Однако, прибыв в поместье, я обнаружил нечто странное. Я был уверен, что за время моего трёхмесячного отсутствия, Кадзухиро уже давно женил на себе госпожу Минами. Но каково было моё удивление, когда я узнал, что их свадьба так и не состоялась. По слухам, гуляющим в поместье, господин Кадзухиро перенёс помолвку, однако причин этого не ведал никто.       Узнав об этом, я был вне себя от счастья. Тогда я был наполнен чувством надежды на то, что судьба вновь благоволит мне. Она делает всё, чтобы связать нас с госпожой Минами снова, и я был уверен, что в этот раз я смогу добиться своего. Я готов был действовать.              Я намеревался похитить её.              Я хотел предложить ей сбежать — хотел предложить ей лучшую жизнь, вдали от клана Каэдэхара и женитьбы, от которой она, как я думал, была не в восторге.              Я хотел показать ей любовь, которой она достойна.       Начиная поддаваться безумию, я горел этой больной идеей. Я не осознавал тогда, насколько она может быть опасна, и что мои амбиции могли привести к чему-то непоправимому. Но у меня не было времени думать — я должен был действовать быстро, пока в поместье творилась суета из-за большого количества людей. Поэтому в распоряжении у меня оставалось всего лишь два дня.              Не теряя времени, поздней ночью я вознамерился пробраться в покои госпожи. Я надеялся, что она узнает меня и согласится хотя бы выслушать меня и понять мои чувства.       Однако в ту ночь я не нашёл её в своей спальне. Я был сбит с толку, не понимая происходящего. Я подумал, что может теперь она ночует у господина Кадзухиро, хоть это и казалось мне отчасти странным, ведь они до сих пор не были женаты.       Тогда я принялся искать её. Я ходил по поместью, стараясь быть аккуратным и незамеченным. И в одно мгновение, когда я передвигался по заднему двору одного из зданий склада, я услышал крик.       «Прекратите…!»              Я услышал чей-то незнакомый мне голос, который заставил меня на секунду замереть и прислушаться — я хотел понять, откуда доносился этот пронзительный вой.       «Не надо…!»              Забеспокоившись, я направился прямиком к складам, к одной из построек для прислуги, из которой, как оказалось теплился мягкий свет и раздавалась чья-то мольба…              «Не трогайте меня!»              Это был звонкий юношеский голос, который я слышал впервые. Я даже близко не мог узнать его.              «Эи не солгала. У тебя и впрямь красивый голос…»              Но стоило мне приблизиться к дверям, и аккуратно войдя в коридор, приземлиться на пол, взглядом пройдясь к небольшому зазору между слегка приоткрытых сёдзи…              «Хватит…»       Я увидел то, что навсегда уничтожило во мне всякую человечность.       Я увидел, как мою прекраснейшую Химэ, лежащую на полу, под тяжестью крепких тел, во главе с моим дядей, Кадзухиро Каэдэхарой, насиловали пятеро мужчин.              «Не волнуйся, милая, мы позаботимся о тебе…»       Я видел, как моя драгоценная Минами билась в ужасе, пока ей грубо заламывали руки и затыкали рот, срывая одежду, являя хищным взглядам её обнажённое тело…              «Ха-ха-ха! А девчонка-то оказалась парнем!»              Тогда я и узнал всю правду о младшей дочери клана Райдэн, о молодой госпоже, которая на деле была… юношей.               «Пожалуйста, не надо…»              Замерев от ужаса, я невольно наблюдал, как над ним издевались, как его били по лицу, оставляя следы от ударов, будто довольствуясь тем, что уничтожают его красоту. В ответ он только горько и истошно плакал, пытаясь отбиться от моего дяди, который начал грубо брать его…        «Ах, Эи была права, у него прекрасное тело…»       Пока он бился в агонии ужаса и боли, пока его терзали, пока его насиловали, он громко рыдал и молил о помощи.              «Пожалуйста, не надо… Мне очень больно…»              Они рвали его до растекающейся по его ногам крови. Они душили его, насилуя в рот, чтобы он замолчал, они мучили его, заставляя ощутить на себе всю ярость и ужас, разрушение и боль, весь смрад, голод и охоту смерти, который был в них заключён.              Чувство неподъёмного страха, чувство сковавшего отчаяния заполняло меня так же сильно, как лежащего перед моими глазами юношу, в которого я был так сильно влюблён. Мне было всё равно, что Химэ-сама на самом деле оказался молодым господином. Я был настолько поражён увиденным, что не позволял ни одной здравой мысли посетить свою голову.              Я не мог даже пошевелиться, потому что чувствовал запах его крови, потому что слышал, как рвётся его тело, я чувствовал его боль, как свою.       «Умоляю, не надо…»       Он терял сознание, пока его насиловали сразу двое, они хватали его волосы, рвали их, будто обращаясь с вещью, с красивой куклой, преследуя одну единственную цель — уничтожить.              Они намеревались убить его, они не обращали внимания на кровь и слёзы. Даже когда он окончательно потерял сознание и замолчал, они продолжали насиловать его, довольствуясь омерзительным наслаждением.       Не выдержав, я наконец отпрянул назад. Я отскочил от дверей и понёсся на улицу, упав прямо на снег, в который вцепился руками, пытаясь сдержать болезненный крик.               «Химэ-сама…»       Я начал громко рыдать. Я знал, что должен был что-то сделать, что обязан был спасти его, я не мог оставить его там умирать, оставить его этим ублюдкам, своему дяде и его братьям…       Но если бы я ворвался к ним, они бы просто убили меня. Ведь я стал свидетелем их греха. Я видел то, что могло навсегда уничтожить клан Каэдэхара.       Однако в тот момент, пока я поднимался с земли и, лишившись всякого благоразумия, наполненный безумием и яростью, я всё же намеревался вернуться, чтобы порушить это проклятие и прекратить тот ужас, который испытывал мой господин.              Уже тогда, идя обратно и по пути хватая маленький бумажный фонарь, намереваясь им поджечь проклятый склад, я знал, что буду мстить. С ненавистью к себе, к своей крови, имевшей отношения к тем, кто был настолько бесчестен и жесток, что помимо молодых самураев, тех, кого они терзали, вытравливая из них всё живое, помимо этого, Каэдэхара посмели причинить боль самому прекрасному цветку на всём белом свете…       Поэтому уже тогда, поджигая склад, я знал, что самолично отомщу за господина.       Я уничтожу клан Каэдэхара.              Я стану тем, кто сожжёт его дотла.

_____

«День, когда запели льды»

      Я очень хорошо помню ту ночь в поместье Каэдэхара. Помню, как из-за пожара, случившегося на одном из складов, начался сущий ад — как дяди позорно бежали с места преступлений, пока я, едва поспевая за собственными мыслями, пытался спасти юного господина.              Я вытащил из сарая его полуживое, сломленное тело, окрашенное кровью и синяками, и, едва сдерживая слёзы, унёс его как можно дальше, в гостевой домик, в котором нас поселили с отцом.       Я укутал молодого господина в своё хаори, и, пока мои достопочтенные родственники бегали по двору, пытаясь потушить пожар, я быстрым шагом, почти бегом, направлялся в противоположную сторону. Огибая деревья и заборы, я старался быть незаметным и тихим в надежде, что никто не увидит меня с молодым господином на руках.       Прижимая его к себе, я пытался хоть немного согреть его и молил всех богов, чтобы он не переставал дышать. Ему нужен был врач, но я не мог просто пойти и ворваться к нему в лазарет с просьбой о помощи. Он бы увидел его состояние, его рваные раны и начал бы задавать вопросы, на которые я не смог бы дать ответа.              Я знал, что у меня нет выбора. Я бы не смог доказать того, что именно мои дяди сотворили с молодым юношей нечто подобное. В тот момент я волновался о его здоровье куда больше, чем о мести, которую я вознамерился исполнить.              Поэтому я решил отнести господина в свои покои, надеясь скрыть его от чужих глаз, но, однако же… Я случайно встретил отца.              Как оказалось, из-за начала пожара он решил проведать меня, однако, пройдя в мою комнату, в которой меня не обнаружил, он запаниковал. Он намеревался пойти искать меня на улице, но увидел, как я пробирался между деревьев по двору, держа что-то в руках.              Тогда в надежде, что отец поверит мне, я решил признаться ему во всём, что видел. Что сотворил его старший брат с молодым господином Райдэн, который теперь буквально умирал на моих руках.              Я не отпускал его ни на мгновение, я прижимал его к себе настолько близко, насколько мог. Я следил за тем, чтобы его грудь вздымалась, пока он дышал.              Увидев всё это и услышав мой рассказ, отец не пришёл в ужас или удивление. Он был мрачен, как никогда прежде — будто знал, что нечто подобное действительно происходит в нашей семье.              «Отдай его мне, Кадзуха».              Приказал мне тогда отец, на что я лишь мотнул головой. Я не хотел оставлять своего господина — я не мог этого сделать, боясь отпустить его даже на секунду.              «Нет, отец. Прости…»              В то мгновение, смотря на окрашенное красными пятнами лицо господина, изуродованного чужими руками, я начал горько плакать.              Я склонился над ним и дал волю чувствам, которые в тот миг переполняли меня. Это была бушующая в сердце ярость, перебиваемая искренним сожалением и приносящей боль горечью. Я не знал, куда себя деть и что предпринять, чтобы хоть немного облегчить мучения юного господина…              Мне оставалось только бежать. Бежать вместе с ним далеко-далеко, чтобы никто не смог нас найти. Я был уверен, что справлюсь, что смогу защитить Химэ-сама, даже если весь мир окажется против нас.              Однако моему отцу не нравились озвученные мною мысли. Он не хотел, чтобы я сбегал вместе с господином, и в то мгновение, когда он сел рядом со мной, с тяжёлым сердцем смотря на разбитого и уничтоженного его братом молодого юношу, он сказал:       «Ты всегда успеешь сбежать, сын мой. Но если судьба даёт шанс бороться — прими этот вызов. К тому же из вас двоих сейчас на это способен только ты».              Я прекрасно понимал, о чём он говорит. О справедливости и мести, о том, что я не могу просто позорно сбежать, оставив людей, сделавших нечто ужасное с моим господином, безнаказанными.              И тогда я согласился остаться.              Отец протянул ко мне руки и вновь попросил отдать ему господина, пообещав, что позаботится о нём. Пока в поместье творилась суматоха, он намеревался увезти его в город, а мне приказал идти обратно — к месту пожара, чтобы помочь его потушить, тем самым отведя от себя подозрения в содеянном.              Прежде чем передать тело молодого господина, я попросил у отца всего лишь минуту — чтобы он оставил меня наедине с юношей, с которым я желал попрощаться.              Я не знал, когда мы встретимся снова, сколько лет пройдёт прежде, чем я вновь увижу или услышу его…              И вопреки всякому благоразумию, всякой чести и рассудку, я решился совершить кое-что безумное.              Находясь наедине с молодым господином, я крепко обнял его и, наклонившись, нежно поцеловал его в губы.              Я желал оставить его в своей памяти, как начало нашей особенной связи. Как некий образ всего священно важного для меня — простого самурая, которого ждало ещё несколько лет тяжелейших испытаний.              Именно это мгновение, мой первый поцелуй, который я подарил молодому юноше — только это на протяжении долгих лет не позволяло мне сдаваться.              Я боролся не ради себя. Как и наказывал мне отец — я боролся ради того, кого искренне любил.

_____

      

«День, когда настала ночь»

      С того самого дня, который раз и навсегда поставил для меня точку в отношении клана Каэдэхара, прошло больше двух лет.       Тогда я наконец вернулся из-за границы, с учений, которые проводили для нас в Китае. Там я обзавёлся друзьями и полезными связями, я научился стрелять из лука, научился ещё лучше фехтовать и выживать в природе.              От пятнадцатилетнего мальчишки, плачущего от неразделённой любви, ни осталось и следа. За долгие два года я стал настоящим мужчиной, мощным оружием, готовым к тому, чтобы вступить в ряды самураев какого-нибудь высокопоставленного чиновника.              Однако за время своего обучения, что в начале, что в конце — я всегда знал, кто станет моим господином.              Стоит сказать, что за те два долгих и мучительных года произошло очень много всего. Мой дядя возненавидел меня и моего отца по неизвестной нам причине. Скорее всего, он подозревал, что именно мы помогли юному господину выжить и скрыться подальше от него, но озвучить вслух подобное Кадзухиро никак не мог — в таком случае он бы сознался в том, что сотворил.       Поэтому мой дядя, решив выместить на мне свою злость, все два года подвергал меня ужасным пыткам. Он избивал меня хлыстами до изнеможения, выбрасывал в открытое холодное море, сталкивая меня с палубы корабля, резал моё тело раскалёнными клинками. Но самое ужасное, что он заставлял меня делать — это убивать женщин, которых насиловал.              За два года я очерствел и из мечтательного юноши превратился в чудовище. Вместе с силой и выдержкой, которой научили меня, я охладел ко всему, что любого человека могло повергнуть в ужас. Я не замечал, как моё сознание сильно искажается и как мои мысли с каждым днём, проведённым на учениях, становились всё мрачнее и опаснее. Единственное, что согревало меня и теплилось маленьким клочком света в моей душе — это мечты о господине Райдэн.              За два года, которые я провёл вне дома, я многое узнал о нём благодаря моему отцу, с которым я не терял связи. Мы переписывались с ним специальным шифром, боясь, что наши письма может прочесть Кадзухиро. И благодаря именно этим письмам, в которых я не переставал интересоваться делами и здоровьем молодого господина, я узнавал о нём абсолютно всё.              Отец рассказывал мне о нём, что знал. О том, что с тех самых пор, когда я видел господина последний раз, он очень сильно изменился. Он восстановил здоровье, начал тренироваться и скрываться от своей семьи. Он больше года провёл в бегах, пытаясь скрыться от своей властной и жестокой матери. Однако спустя время он вернулся и совершил то, за что я восторгаюсь им до сих пор.               Он вырезал чету клана Райдэн, оставшись единственным полноправным наследником, которым всегда был, и стал его главой.              Это событие очень сильно повлияло на меня. Оно вдохновило меня, дало мне осознание вполне закономерных и справедливых истин.              Я хотел такой же жестокой мести по отношению к своей семье.              Поэтому я не мог дождаться момента, когда моё обучение подойдёт к концу, чтобы наконец вернуться домой и совершить то, к чему я готовил себя с того самого дня, как спас молодого господина от рук своего дяди.              Возвращаясь в Киото, я был полон решимости и уверенности — едва только ступив на землю Каэдэхара, я обратил её в пламя.       

_____

«День, когда взошла Багряная Луна»

      Я помню ту ночь такой ясной и красивой, озарённой белой луной, которая своим светом прокладывала мне путь — вдоль дороги, идущей между чёрных гор. Она вела меня прямиком к поместью Каэдэхара, к месту, которое с детства казалось мне очень мрачным и источающим яд, что отравлял землю.              Я помню, как шёл посреди ночи по дороге, усыпанной кленовыми листами, которые я безжалостно давил, ступая на них ногами. Я передвигался не быстро, но тихо, так чтобы не привлечь внимание патрульных, которых я убил первым же делом, даже не моргнув.              Я знал, что это всего лишь начало. Что этой ночью прольётся слишком много крови. Но я готов был совершить это во имя любви и справедливости.              Вторгшись на территорию поместья клана Каэдэхара, я принялся претворять свой план в действие. Тихо убив нескольких патрульных, я направился вглубь двора — ближе к главному залу, в котором по ночам не было никого, кроме прислуги. Я не тратил силы и время зря — я был нацелен добраться до покоев братьев Кадзухиро.       Они стали первыми, кому я отомстил за своего господина. Тогда я ещё был спокоен и хладнокровно совершал казнь, отрезая им головы прямо на глазах их жён, которых убивал следом.              Их спальни, кухни, коридоры — всё в их домах заливалось кровью, вид которой будоражил меня.              В то мгновение я представлял, как мой господин совершал нечто подобное, и оттого моя душа ликовала. Я был счастлив от осознания, что я, как и он когда-то, избавляясь от проклятия своей семьи, казнил их.              Поначалу я убивал братьев Кадзухиро и их жён очень тихо, не желая привлекать внимания. Я не мог позволить панике начаться, и поэтому некоторых женщин я убивал во сне. Некоторым из них я просто перерезал глотки, позволяя быстро умереть, но их мужьям, тем, кого я видел в ту ночь в проклятом сарае вместе с господином, я не давал уйти так просто.              Я помню, как мучил их, вспарывая их тела, отрезая руки и ноги. Катаной я мстил именно тем, кто обидел моего господина — я хотел лично увидеть страх в их глазах, услышать их мольбы и слёзы. Ведомый чувством мести, я хотел внять их ужас, заставить их раскаяться за то, что они осмелились сделать.              Но всё это было лишь началом, небольшим прологом к самому важному действию.              Я намеревался убить Кадзухиро.              Его покои, как главы клана, находились на самом видном и одновременно с тем защищённом месте. И чтобы свободно добраться до него, я прибег к хитрости, которая однажды уже помогла мне спасти господина.              Дойдя до складов, по дороге расправляясь с прислугой, я нашёл бочки с рапсовым маслом. Одну из них я выкатил прямо во двор, разбив её подле высокого, старого клёна. Я поджёг его, и в то же мгновение разлитые вокруг реки масла вспыхнули. Бумажные перекрытия и деревянные ступени — всё, что находилось рядом, начало медленно поглощаться огнём, который расползался по земле благодаря сухим кленовым листьям.              Едва начавшийся пожар, как и в прошлом, привлёк внимание самураев и слуг, от которых я поспешил скрыться. Я знал, что пройдёт очень много времени, прежде чем им удастся потушить огонь — и именно этого времени мне должно было хватить на свершение казни.       Самураи Кадзухиро переполошились и отправились разведывать обстановку, однако часть из них оставалась на месте охранять главу клана. Я справился с ними быстро, хоть и приходилось действовать очень грязно, обманывая их и прибегая к подлости. Я знал, что эти самураи так же, как и я, проходили учения клана Каэдэхара, и простой силой справиться с ними в одиночку я не мог.       Однако я был наполнен жаром ярости, я был ослеплён жаждой мести. Огонь, расходящийся по округе, крики и суматоха на улице — всё это начавшееся лишь добавляло азарта в моих глазах, давало почувствовать вкус справедливости. Я был уверен в каждом своём решении, я не позволял себе думать в тот момент, не позволял жалеть или сомневаться.              Я убивал самураев, соприкасаясь с ними клинками, яркий звон которых оглушал меня. Я наслаждался, оставляя позади себя горы трупов, будто сумасшедший, не ведающий рассудка.              Я помню, как добрался до спальни младшей сестры Кадзухиро, как схватил её за волосы и рассёк ей горло, как сделал то же самое с его сыновьями, а когда добрался до его молодой жены — я протащил её прямо в спальню дяди, наконец явив ему себя…              Он уже давно не спал и был готов напасть на меня. Однако же я дал ему отпор одной рукой, второй держа его невесту. Она пыталась отбиться и вырваться, но я не позволял ей этого. Я отражал атаки Кадзухиро, кричащего мне о том, что убьёт меня, если я позволю причинить его супруге боль. Я злил его тем, что ловко уворачивался от его действий, и в одно мгновение, когда я смог выбить из рук клинок и нанести ему рану, заставив его замедлиться, я поднёс клинок прямо к шее его невесты…               «Нет!»              И тогда я увидел тот самый ужас в его глазах, увидел страх, который он даже не скрывал, наблюдая за тем, что я готовился сделать.              Однако это не принесло мне должного удовольствия. Это ещё больше разозлило меня.       Почему эта женщина была ему так дорога, когда молодому господину достались только боль и унижения? Из-за этой мысли я был вне себя от ярости, казалось, что я был на пределе возможного…              «Не смей делать этого, Кадзуха…»              Переживая боль от ранения и с испугом вглядываясь в моё лицо, наполненное гневом и вместе с тем отрадой безумия, Кадзухиро умолял меня отпустить его жену.              «Она беременна!»              Но именно это и стало причиной моего конечного помешательства.              В ответ на его слова я лишь улыбнулся, словно умалишённый, довольный тем, что намеревался сделать с женщиной, которая была дорога Кадзухиро…              «Это твоя вина, дядя…»              Сказал я, ещё шире улыбаясь, а затем и вовсе, лишившись всякого рассудка, начал смеяться, вонзая клинок в горло рыдающей женщины.              «Это ты сделал меня таким…»              Я кричал ему в лицо, жестоко убивая женщину, которую он любил. Я терзал её клинком, пока он, осев на полу, с ужасом наблюдал, как тело его жены заливается кровью.              Вдоволь насытившись этим, я отпусти её и направил клинок в сторону дяди. Приковав его катаной к полу, я начал резать его, вонзая остриё клинка в его живот. Я с яростью мучил его, оставляя в живых, чтобы он чувствовал всю боль, которую когда-то принёс моему господину.              Я резал его на куски, отрубая и ломая его кости, я был жесток, словно демон, пожирающий чужую жизнь. Я упивался его кровью, его криками и мольбами. Я не видел ничего, кроме багряной пелены перед собой, кроме ярости и гнева, что изводили меня на протяжении последних двух лет.              Я мстил за господина, мстил за своих кузенов, за пытки и унижения, за кровь, которую дядя пролил.              Я был счастлив, убивая его. Я видел в этом своё предназначение — уничтожать всех во имя моего господина.              Когда от тела Кадзухиро не осталось ничего, кроме бесформенной массы, я успокоился.       Я оставил его и направился на улицу, с упоением наблюдая за тем, как весь двор тонул в огне.              Я слышал крики людей, женщин и детей. Тех, кого я встречал по дороге — я убивал. Я не оставлял шанса никому. Я намеревался уничтожить клан Каэдэхара — и я это сделал.              Ведомый сладким вкусом мести, я до самого утра забавлялся, убивая оставшихся из моей семьи. Я вырезал клан Каэдэхара и сжёг их поместье.              Я не позволил никому сбежать, и даже тех, кто пытался уйти, уехав в город — я настиг всех и расправился с каждым.              Только лишь ранним утром, когда над поместьем, ставшим таким же чёрным, как и горы вокруг, взошло солнце… я смог успокоиться.              Моя одежда, волосы, моя катана — абсолютно всё было омыто чужой кровью, горечь которой я ощущал на себе как воздаяние за всё, что нам с господином пришлось пройти.

_____

«День, когда ветер зашептал тишину»

      После того, как я расправился с кланом Каэдэхара, я сбежал в родной город.              Молва о случившемся быстро разошлась по всей стране, и то, что люди считали виноватым в этом господина Райдэн — было мне на руку.              Все знали, что клан Райдэн воевал с кланом Каэдэхара, и после того, как молодой господин Куникудзуши заявил о себе и убил свою родную мать, заняв её место, ни для кого не было удивлением, если бы он оказался замешан ещё и в смерти главы клана Каэдэхара.              Так я смог избежать наказания, а против клана Райдэн, клана, состоящего в сёгунате — выдвинуть обвинения не осмелился бы никто.       Когда я вернулся домой, я наконец увиделся с отцом. Из-за болезни он был очень слаб и почти не мог передвигаться на ногах. Поэтому на протяжении последующих четырёх месяцев я ухаживал за ним вплоть до самой его смерти.       За время, которое мы провели вместе с ним, мы ни разу не разговаривали о случившемся с нашей семьёй. Лишь однажды он сказал, что чувствует после всего этого некую свободу.       Отец, как и я, презирал всё, что происходило в семье Каэдэхара, и он пытался бороться с этим честным путём, но, как оказалось, подобное не работало в отношении нашей семьи.       «Воспитывая чудовищ, нельзя полагаться на их благоразумие».       Так сказал мне отец перед своей смертью и, передав в руки небольшой свиток, попросил меня отдать его господину Райдэн.       Я был удивлён его последней воле, на что он с улыбкой на лице признался, что всегда знал о моих чувствах к нему и что совершённое мною — тому доказательство.       «Это ужасная тайна, Кадзуха, и я унесу её с собой…»              Пообещал он мне тогда на прощание и спустя пару дней покинул этот мир. Поблагодарив его за всё, я простился с ним и похоронил его.       После его смерти я намеревался продать дом и отправиться в Киото, но прежде я решил окончательно избавиться от клейма клана Каэдэхара.              На моей спине, чуть ниже шеи, располагалась маленькая метка, которую ещё детьми ставили нам в знак принадлежности семье Каэдэхара.              Перед тем как отправиться к господину, я вырезал его. Сквозь невыносимую боль, которую я причинил себе намеренно, я избавился от клейма, оставив на коже кровоточащую рану.              Я ненавидел эту кровь в себе. Я подумывал о том, чтобы покончить с собой — чтобы клан Каэдэхара окончательно исчез с лица земли. Но, однако же, я должен был исполнить волю своего отца и передать письмо господину Райдэн.              Я решил, что, если он не захочет видеть меня или вознамерится даже убить — я с достоинством приму эту смерть. Я готов был отплатить за все грехи, совершённые моей семьёй.              Впрочем… судьба, что связала нас, вероятно, не хотела этого. И я, ведомый любовью, вернулся к тому, чтобы, как и прежде, с верой и чувством долга наблюдать за молодым господином.              Эта история могла бы так и закончиться, если бы одной лунной, красивой ночью…       …я не услышал его чудесный голос, стонущий моё имя.       

_____