Простые вещи

      Влажные салфетки всегда занимали в Светкиной сумочке почётное место. Ну а как же? Ими и обувь вытереть после прогулки по осенним тоскливым лужам, и потёкшую косметику поправить, и после наивкуснейших и наижирнейших столовских пирожков пальцы очистить. А в поездках так и вообще вещь незаменимая: и бумагу туалетную заменят, и лицо в жару освежат, и мало ли что ещё. Светкины салфетки стали легендарными. Сколько соплей незадачливых студенток было высморкано в них после неудов за зачёты и экзамены! А сколько слёз вытерто! Горьких, солёных, святых слёз неудачниц в любви. Рядом с очередной рыдающей в туалете подругой всегда стояла Светка, понимающе качала головой, осуждающе цокала языком на очередного невиданного козла и протягивала всесильную салфетку. И точно, сразу после того, как влажная ароматизированная ткань касалась лица потерпевшей, слёзы как–то сами собой высыхали и как–то сам собой придумывался план мести. Жестокой, беспощадной, сладкой мести, прохладной, как салфетка, только что извлечённая из пачки. А сама Светка в этот момент думала, что уж она–то точно не такая дура, чтобы верить всяким козлам. Однако же, поскольку училась она в Педе, где налицо был явный дефицит лиц мужского пола, то и распоследние козлы пользовались среди местного контингента повышенным спросом. «Так салфеток на всех не напасёшься», — вздыхала про себя Светка, но продолжала исправно оказывать первую помощь пострадавшим.       Росточка Светка была небольшого, комплекции пухлой, и иллюзий относительно своей внешности никогда не питала. Но при этом обладала неунывающим весёлым характером и верила, что и на её долю достанется счастье.       В поход Светку затащила подруга, Ленка. «Елена Прекрасная», как величали её на курсе. Ленка сохла по какому–то волоокому красавчику, не то спортсмену, не то гитаристу. Учился красавчик почему–то в авиационном институте на инженера, и где с ним познакомилась Ленка, оставалось загадкой. «Нас свела с ним сама судьба!» — туманно пояснила она подруге и более внятного объяснения дать отказалась. Но Светка была человеком компанейским: судьба так судьба; не бросать же теперь подругу на её произвол. Поэтому в поход она явилась во всеоружии, запасливо положив в каждый кармашек рюкзака по упаковке салфеток.

***

      На Светкин придирчивый взгляд всё шло хорошо: солнце светило ярко, но не жарко, а в самый раз, полянка нашлась светлая и уютная, рядом звонко бил родник с хрустальной водой и манили спелыми душистыми ягодами заросли малины.       Предметом Ленкиных воздыханий оказался Владик — природный блондин, правда, не с голубыми, а с карими глазами. «Как у Печорина», — жарко выдохнула в Светкино и без того разгоревшееся ухо Ленка. Той, как выяснилось, всегда нравились плохиши — и литературные, и реальные, а вот Светку всегда привлекало возвышенное: герои, горы и стихи. По этой причине Владик не вписался в Светкины высокие стандарты и нисколечко ей не понравился. Вот нисколечко! Он действительно оказался спортсменом–разрядником по какому–то там игровому виду спорта: не то баскетболу, не то волейболу. Светка в этом никогда не разбиралась, да и разбираться даже ради блондинов–красавчиков не собиралась. Она глянула только, как перекатываются мускулы на натренированных руках, когда Владик рубил хворост для костра, и, списав скопившуюся во рту слюну на признак нарастающего аппетита, отогнала минутное наваждение и принялась хлопотать вокруг костра.       Помимо салфеток и стихов, второй Светкиной любовью была готовка. Прекрасно понимая, что явилось причиной её пухлой комплекции, Светка тем не менее свято верила в целительную силу еды. Даже, пожалуй, больше, чем в утешительную силу салфеток. Ведь даже там, где салфетки оказывались бессильны, еда, в самых разнообразных её проявлениях, действовала безотказно.       Вот и сейчас, здраво рассудив, что негоже пялиться на предмет воздыханий подруги, да и оценив (не менее здраво), что вряд ли рядом с Еленой Прекрасной кто–то обратит волоокий взор на неё, Светка нимало не расстроилась, а взялась готовить на разгоревшемся костре кашу с тушёнкой. Она тут же почувствовала себя в своей стихии и даже покрикивала на прочих участников похода, которые то и дело отвлекались на красоты природы где–то в кустах и не вовремя приносили дрова или воду. Больше всего Светкиных окриков досталось именно Владику, который почему–то всё время вертелся вокруг костра и то и дело норовил попробовать ещё не готовую кашу. Можно было подумать, что каша и тушёнка занимают его гораздо больше, чем Леночка, уже успевшая переодеться в свой лучший купальник, выгодно подчёркивающий изгибы точёной фигурки, и мужественно терпевшая укусы комаров и прочей лесной мошкары. Чем печальнее становились Ленкины глаза, тем строже прикрикивала Светка на Владика. Она уже пустила в ход несколько влажных салфеток, чтобы вытереть с Леночкиной ножки остатки комариного пиршества, а с лица — солёные дорожки пролившихся от избытка чувств и печали слёз. Владику, впрочем, тоже досталось — пара бутербродов. Слишком явный голод читался во взоре обращённых на Светку блестящих глаз цвета неспелой чёрной смородины. Владик жевал бутерброды, запивал их сладким чаем из Светкиного же прихваченного с собой термоса и зачем–то вздыхал, следя за Светкиными хлопотами затуманенными горячими чайными парами глазами.

***

      Сумерки, как это всегда бывает в лесу, сгустились рано. Все собрались вокруг костра, ели наваристую Светкину кашу. Даже Ленка, несмотря на читающиеся на лице грусть и уныние, уплетала кашу за обе щеки, а Владик и вовсе сопровождала стоном и мычанием каждую проглоченную ложку. В какой–то момент Светке даже стало жарко: жар прилил к её щекам, окрасив их румянцем, и постепенно распространился по всему телу. Но она обтёрла лицо влажной салфеткой и списала всё на то, что слишком много времени провела у костра.       А после ужина, как водится, настала пора походных песен. Но перед песнями по кругу пущена была бутылка с некой прозрачной жидкостью. Как пояснили походному новичку Светке: чтобы отметить эту прекрасную вылазку на природу и для поддержания общего прекраснодушного настроения. Как человек компанейский Светка не стала отказываться и тоже плеснула в кружку немного пахнущей сивухой жидкости. Сколько там выпили другие, Светка не видела, потому что, отхлебнув из кружки, задохнулась, зажмурилась, закашлялась так, что слёзы брызнули из глаз. Ленка сочувствующе похлопала её по спине, кто–то протянул воду, и Светка быстро пришла в себя. Лишь жар, и до того охвативший всё её нутро, усилился ещё больше.       А между тем Владик взял гитару, побренчал, настраивая, похмыкал, прошёлся пару раз по струнам всей пятернёй и наконец запел. Владик пел, а вместе с ним пело Светкино сердобольное сердце. Пел он то фальцетом, то срывался вдруг на сдавленный хрип, явно подражая какому–то кумиру. Немного фальшивил, давал петуха и не вовремя переводил дыхание, но Светке было всё равно: так красиво напрягалась его мужественная шея, так эффектно вздувалась на ней толстая вена с левой стороны, ближе к уху, так быстро и ловко били по струнам сильные пальцы, что Светка даже забыла на пару мгновений помешивать кашу, чтобы не прилипла. Рядом всхлипнула Ленка, и наваждение развеялось.       — Кому добавки? — звонко спросила Светка, уперев руки в бока.       И первым, кто, забыв гитару, протянул ей миску, был Владик.

***

      Частые звёздочки украсили небосвод над полянкой. Ветер стих и лишь изредка набегал, ласково шевеля хвою сосен и листву густых малиновых кустов. Тьма установилась почти непроглядная, но Светка не боялась темноты. Она боялась смотреть ужастики, боялась растолстеть до пятидесятого размера, боялась препода по старославянскому Неониллу Евгеньевну, которая взирала на студентов с улыбкой Чеширского кота на ярко накрашенных тонких губах, но темноты Светка не боялась. Поэтому она спокойно пробиралась к родничку, чтобы отмыть от остатков каши опустошённый котелок. Его же завтра не отдерёшь ничем! Светка даже пожала плечами в темноте, поражаясь недальновидности и беспечности сопоходников. Идти со Светкой желающих не нашлось. Леночка испуганно пискнула, что боится темноты. Глаза её при этом опять наполнились слезами, и Светка предпочла отправить подругу спать в палатку. Некоторых же, в том числе и Владика, и вовсе не было видно у костра: видимо, уже успели разбрестись по кустам по разным надобностям. Каким, Светка предпочитала не думать. Она дошла до родника, посверкивающего чистым серебром, отзывавшимся хрустальному свету звёзд, умыла ни в какую не желающее остывать лицо, набрала в котелок воды и уселась на траву.       Вдруг в кустах зашуршало, вспорхнули быстрые пичуги, и, не успела Светка испугаться, как из малинника вывалился Владик. Пока Светка, онемев от неожиданности, приходила в себя от сего чудного явления, Владик кашлянул, хмыкнул, огляделся и плюхнулся на траву по другую сторону от котелка.       — А чего это? — отмерла Светка.       — Ну–у, — протянул Владик и неопределённо покрутил в воздухе кистью, — темно же, ночь…       — И? — продолжала недоумевать Светка.       — А ты девушка! — уверенно заявил Владик.       — Не вижу связи, — отрезала острая на язык Светка.       — Вдруг испугаешься, или встретится кто страшный… И вообще, я пришёл, а тебя нет, и никто не помогает, вот я и… — выпалил Владик единым духом, почему–то волнуясь и бурно дыша.       — А–а! — протянула мало что понявшая Светка, но возражать не стала: пусть сидит, что ей, жалко, что ли.       Она уже успела оправиться и принялась оттирать котелок комком из нескольких вытащенных из пачки салфеток.       — Каша была ужас какая вкусная, — вздохнул рядом Владик. — Я такой вкусной никогда не ел!       — Есть–то вы все мастера, а как мыть, так никого нет, — проворчала, пыхтя, Светка.       — Давай, помогу, — предложил вдруг Владик.       Он дёрнул котелок на себя, и грязная вода с остатками каши выплеснулась на его чёрную футболку с принтом какой–то модной группы.       — Ой! — тут же вскочила на ноги Светка. — Снимай немедленно, сейчас отчистим!       И забыв, что рядом течёт куда более подходящий для этих целей ручеёк, она по привычке выхватила из кармашка пачку влажных салфеток.       Владик тоже поднялся, медленно стянул промокшую футболку и так же медленно шагнул к Светке, протягивая ей скомканную тряпку.       — Зачем мять–то? — возмутилась Светка. — Сейчас вытрем, вмиг высохнет.       Она протянула за многострадальной футболкой руку, пальцы их соприкоснулись, и Светке показалось, что в этот самый момент между ними вспыхнула искра — так обожгло её прикосновение к влажным и чуть дрожащим пальцам Владика.       — Какая ладонь у тебя горячая, — прошептал Владик, не сводя глаз со Светкиного лица.       Его обнажённая грудь надвигалась на Светку, выделяясь белизной среди черноты леса, а плечи, казалось, заслонили Светке всё вокруг: и тихо журчащий во впадинке родничок, и сладко, духовито пахнущие кусты малины, и покачивающиеся на ветерке сосновые илы, и едва пробивающийся сквозь них свет месяца.       Светка чувствовала губы на своих губах, смелый и ловкий язык, проникший к ней в рот. Чувствовала твёрдые мышцы и бугры мускулов, перекатывающихся под светлой кожей. Светку обжигало от каждого прикосновения, и хотелось обтереться салфетками с ног до головы, чтобы унять этот жар, это разгоревшееся телесное пламя.       Они упали в траву, и из неё выпорхнули два потревоженных светлячка. Владик ласкал круглую Светкину грудь, а Светка провожала глазами светло–зелёные огоньки и сильнее выгибалась, подаваясь всё ближе к Владику. Наконец Владик закинул Светкины ноги на широкие плечи, вошёл, замер на миг и, чертыхнувшись, стал быстро двигаться, уперев руки в густую траву возле Светкиного лица. Стонал он при этом абсолютно так же, как когда ел горячую кашу у костра.       Светка закрыла глаза, потому что у неё закружилась голова от жара, перетёкшего к тому месту, где сейчас соединялись их тела, от колыханий сосновых ветвей, от зеленоватых огоньков вспугнутых их движениями светлячков. Ей казалось, что она чувствует сейчас, по–настоящему чувствует, как кружится в черноте космоса погружённая в ночь Земля. Яркой вспышкой новой рождённой Вселенной вспыхнуло под веками удовольствие. Светка вскрикнула. Владик мычал что–то невнятное, навалившись на неё, содрогаясь всем телом и вцепившись зубами в плечо. Потом он откинулся, бурно дыша, повернул к Светке покрытое испариной лицо, погладил влажными пальцами горячую щёку.       — Я тебя испачкал. — Он заозирался по сторонам и, нашарив так и оставшуюся скомканной футболку, потянулся к Светке.       — Не надо, — лениво и размягчено отстранила его руку Светка. — У меня же есть с собой эти, как их там?.. Салфетки!