Искажение

Жуткая боль пронизывала всё тело. Казалось, сотни мечей впиваются в него каждое мгновение, и эта пытка становилась всё более и более невыносимой, пока, наконец, он не смог сдержать крика. В тот же миг Майтимо открыл глаза. Вначале он не увидел ничего, кроме тьмы, непроглядной и всепоглощающей, окутывавшей его, словно кокон. На какой-то краткий миг он подумал, что умер, что находится в чертогах Мандоса; но затем глаза начали привыкать к царившему вокруг мраку, и он смог разглядеть каменную кладку стен и окованную железом дверь. Нет, наверное, он не умер. Разве так выглядят залы Владыки Душ? Последним, что он помнил, была битва. Переговоры — словно бы кто-то надеялся на переговоры, — обернулись жестокой бойней. Он не был дураком и понимал: Чёрный Враг не сдержит своих обещаний, а потому привёл с собой войско, и всё же, армия врага оказалась больше, и он понял с той обречённостью, с которой смотрел некогда на сгорающее тело отца, что сражение проиграно, прежде, чем зазвенела сталь. И всё же... Неужели он попал в плен? Неужели это — мрачная темница Ангамандо? Майтимо вновь закрыл глаза, отказываясь верить в подобное. Но, стоило ему шевельнуть рукой, как до ушей донёсся глухой звон цепей. Он не ощущал их тяжести из-за муки, терзавшей его, и всё же, теперь не было сомнений — он всё ещё жив. И отныне пленник Врага. Пленник, навеки покрывший себя позором; пленник, которому стоило бы умереть, сложить голову рядом со всеми нольдор, что пали в том сражении. «Я не должен был соглашаться на переговоры и не должен был убеждать согласиться братьев. Каким же я был дураком», — подумал он, теперь до конца придя в себя и полностью осознавая всю безысходность своего положения. На ум так некстати пришло пророчество Мандоса, на которое так пламенно и гордо отвечал отец. Да, теперь Майтимо ясно видел: оно было правдой. Они обречены, обречены с самого начала. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем слух уловил тихий лязг. Наверное, он опять впал в небытие. Однако этот звук заставил его очнуться и уставиться на дверь. Пересохшее горло раздирала жажда, но она была меньшей из бед, ведь терзавшая тело боль по-прежнему не утихала. Дверь натужно растворилась, и Майтимо стиснул зубы, чтобы сдержать крик, и невольно зажмурился. Вошедшего окутывал багряно-пламенный ореол, и даже это тусклое сияние во всепоглощающей темноте оказалось подобно самому яркому свету. Он был высок и огненноволос, и одет в красное и чёрное; самым страшным было лицо с полыхающими золотом глазами на нём — оно могло бы быть прекрасным, если бы не отталкивающее, пугающее выражение мрачного удовольствия на нём. Майтимо знал, как выглядят гнев и ненависть, и как выглядят блаженство и радость, тоже знал; но он никогда прежде не видел такой чудовищной, дикой их смеси, словно злоба приносила наслаждение, или, напротив, из наслаждения рождалась злоба. В голове всплыло искажённое яростью лицо отца перед смертью, когда тот, мучимый агонией, проклинал Моринготто, и в то же время, звенящий весёлый смех Финдекано на прекраснейшем из празднеств Амана; и даже это сочетание не смогло бы передать того, как посмотрел на него гость. «Таков ныне облик Чёрного Врага?» — подумал он, но затем вошедший заговорил, голосом бархатистым и переполненным всё той же противной смесью упоения и жестокости. — Рад наконец увидеться с тобой, Маэдрос, — грубый перевод прозвучал чужеродно среди чистейшего квенья, который он использовал. — Моё имя — Майрон. «Какая злая шутка, — мелькнула мысль, — называть себя Восхитительным и служить при этом Властелину Тьмы». Он догадывался, что видит перед собой Таурона, слывшего правой рукой Моринготто и не меньшим ужасом, чем его хозяин, пусть он и мало знал об этом существе. — Признаться, я ожидал большего от старшего сына Создателя Самоцветов, — презрительно продолжал Таурон, бесшумно приблизившись и пальцами приподняв его за подбородок. От них исходил непереносимый жар, и острые чёрные когти царапали кожу; но гораздо хуже были глаза, в которые Майтимо пришлось заглянуть. В их глубине горело нечто, непостижимое для него, нечто, отблески чего возникали иногда во взоре Валар, но обычно тщательно ими скрываемые. Назвавшийся Майроном же, видимо, не видел нужды прятать это, и Майтимо зажмурил веки, боясь, что, если будет смотреть ещё хоть мгновение дольше, то сойдёт с ума. Впервые с момента пробуждения в его душе зародился подлинный страх. — Зря ты закрыл глаза. Они прелестны. Разве твоя мать, мудрая Нерданель, не говорила тебе этого? Или, может быть... Фингон? Майтимо дёрнулся, и цепи вновь зазвенели. — Не произноси их имён, — гневно прошипел он, — жалкий прислужник Моринготто. — Ты звучишь нелепо. Почему же тебе можно произносить имя моего господина, а мне их имена — нельзя? — Горячие пальцы прошлись, оставляя царапины, по шее, плечу и вдоль правой руки, задержавшись на её запястье. — Впрочем, мы ещё успеем праздно побеседовать. А пока я задам один вопрос от себя и один, который нашептал мне Мелькор. Большой палец на правой руке вдруг пронзило резкой болью, затмившей все прошлые мучения, и Майтимо с воплем распахнул глаза, увидев добела раскалённую иглу, вонзённую под собственный ноготь, и алые капли крови, стекавшие по её острию вниз. — Вопрос от меня, — заговорил Таурон, как только нольдо нашёл в себе силы подавить крик, сжав челюсти. — Что бы ты сделал, если бы я сейчас отпустил тебя? — Уничтожил тебя... Вместе с твоим хозяином. Или умер, пытаясь. — Жаль. Я надеялся на другой ответ. — На лице Таурона возникла ещё более странная и ужасающая улыбка, чем раньше, и разгадывать её значение не хотелось. — Но моё любопытство удовлетворено. В его пальцах возникла сама собой вторая игла, и Майтимо скрипнул зубами, отчаянно пытаясь вытерпеть жгучую боль. — Что задумали нольдор? Он молчал. — Что задумали нольдор? Ещё одна игла, ещё один приступ боли и вновь молчание. — Что задумали нольдор? И снова — всё то же самое. — Что задумали нольдор? На этот раз Майтимо не удержал сдавленного вскрика, но больше Таурон ничего не услышал от него. — Что. — Он перешёл к левой руке. — Задумали. — Майтимо захрипел, кусая внутреннюю сторону щеки, и рот наполнился металлическим привкусом крови. — Нольдор? — Средний палец, и только сиплый вопль в ответ. — Что задумали. — Новый всплеск боли. — Нольдор? Пытка продолжалась. Его кожу жёг огонь, рассекала сталь; кости ломались, подобно стеклу, и густая, тёплая кровь заливала тело. Майтимо несколько раз терял сознание, и вновь приходил в себя, безжалостно вырванный Тауроном из пустоты. И всё же, он так и не сказал ни слова на бесконечно повторявшийся вопрос. — Я передам твой ответ Мелькору, — спустя долгие часы... или, быть может, долгие дни сказал вдруг Таурон, и Майтимо, в голове которого набатом звучало по-прежнему «что задумали нольдор», не сразу понял смысл этих слов. — Передай ему, что как бы вы ни истязали меня, я ничего не скажу, — сделав над собой усилие, сипло выдавил он. — Ты думаешь, мы настолько скучны, Маэдрос? — Он позволил себе коротко рассмеяться, и этот леденящий звук, мелодичный на первый взгляд, заставил Майтимо вздрогнуть. — Отдыхай. И не надейся сбежать к Намо. Я пришлю кого-нибудь, чтобы тебя вылечили и накормили. С этими словами он удалился, а Майтимо поглотило забытье, и ему чудились бесконечные коридоры Мандоса, звенящий смех Финдэкано, пронзительный взор отца и бессмысленно повторяемая фраза «что задумали нольдор». Очнувшись от того, что к нему и впрямь пришла тварь, назвавшаяся лекарем, он ничего из этих видений не помнил и только думал, что вскоре его вновь ожидают пытки. Однако он ошибался.