steel wings

— Мёнджи, — бабушка всегда говорила так, словно на её душе был груз тяжестью в несколько тонн. Она тяжело вздыхала, смотрела на свою дочь и устало качала головой из стороны в сторону. Юнги был совсем маленький тогда, но хорошо это помнит до сих пор. — Он так сильно похож на тебя лицом, — иногда она улыбалась и гладила его по мягким волосам, приговаривая, что мальчишке досталась вся красота его матери и что все девчонки во дворе будут за ним бегать. Никто никогда не бегал… а, может быть, Юнги просто был слишком стеснительный для того, чтобы это замечать. — Мам, ты повторяешь это каждый раз, — она сжала губы трубочкой, завязала на кроссовках шнурки и надела на сына тёплую кофту. — Конечно мой сын будет похож на меня, что за глупости? И вообще, — она кинула быстрый взгляд на настенные часы и, хватая с вешалки джинсовку, поспешила открыть двери, — нам уже пора.       Юнги не любил покидать дом бабушки и возвращаться туда, где их ждал тот ужасный человек, которого приходилось звать отцом. Он был на десять лет старше мамы и обращался с ней просто отвратительно. Бабушка каждый раз, наблюдая за новыми синяками на теле дочери, говорила ей развестись, но все, кроме тихо смотрящего на ужас домашнего насилия ребёнка, понимали — никто не встанет на сторону саба, какая бы ужасная ситуация не была. — Они не налазят, мам, — пыхтя и стараясь натянуть коньки на свои ножки, поджав пальцы, Юнги, наконец, сдался опуская руки и смотря на то, как мама завязывала свои шнурки и качала головой. — Милый, ты так быстро растешь, — она соскочила с места, садясь перед сыном на корточки и думая, что же делать. Вряд ли сейчас в прокате найдут коньки такого маленького размера. — Завтра придётся идти в магазин, — виновато улыбнулась она. — Папа опять будет ругаться за то, что тратим денежки, — тихо прошептал Юнги и заметил, как мама поджала накрашенные блеском губы. — А мы ему не скажем, — заговорчески подмигнула она и поцеловала сына в кончик носика, заставляя тихо хихикать и смущаться. — Мёнджи?       Ещё — то, что Юнги совсем не понимал — это отношения между взрослыми. Друзей в садике у него практически не было из-за слишком замкнутого характера, поэтому обсудить подобные вещи было не с кем, спросить он тоже боялся, ведь вдруг что не так и его сразу же накажут. Отец наказывал сына по любому поводу. Слишком громко стучал столовыми приборами во время приёма пищи — наказан; слишком долго собирался перед прогулкой — наказан; слишком громко плакал во время наказания — наказан вдвойне. Приходить с улицы грязным или вести себя шумно, когда отец находился дома и отдыхал — было самым страшным. Кожаный ремень с металлическими вставками висел на ручке двери в гостиную комнату, как напоминание и заставлял сжиматься маленького Юнги всякий раз, когда ему нужно было пройти мимо. Иногда причины были настолько абсурдными, что их значимость и важность не осознавал даже маленький ребёнок. Мама всегда плакала вместе с ним, стараясь закрыть собой, но всякий раз — один единственный приказ отца и она стояла на коленях в другом конце комнаты, громко рыдая. Хуже всего, что в последствии доставалось и ей, мол чего так ребёнка плохо воспитала? И с дюжину оскорблений, на которые Юнги закрывал уши маленькими ладошками и сильно жмурился, забившись в угол.       Спустя какое-то время — годам к четырём или пяти, — он научился не плакать, кушать тихо, собираться быстро, приходить чистым даже в самую мерзкую погоду и быстро все за собой убирать, чтобы отец не говорил, что мама плохо его воспитывала.       Юнги взглянул на человека перед собой — падающего большие надежды юного фигуриста, — и быстро проморгался, опуская голову и смотря на свои ноги в тёплых шерстяных носочках. Похоже придётся сегодня обойтись без коньков. — У вас что-то случилось? — мягко и вежливо спросил он, положив ладонь на плечо девушки. Тогда ей было всего-то двадцать два. Она, наверное, и не влюблялась в своей жизни толком. Муж — тиран, о каких-то чувствах и речи идти не могло. Мёнджи родила Юнги в семнадцать в следствии акта насилия со стороны своего доминанта и никто не смел его осудить. Свою маленькую кроху она любила больше жизни и не была одной из тех женщин, которые ненавидели свое чадо только потому, что оно было так же частичкой её насильника. — Джин, — она выдохнула чужое имя, мягко улыбаясь юноше, и поднялась с корточек. Фигурист был выше и не важно, что на семь лет младше, смотрел на неё как на самое дорогое сокровище в этом мире. Юнги был мал, но не глуп — странные взгляды и особое отношение между двумя заметил уже давно, но честно молчал, понимая, что узнай об этом хоть кто-то — особенно его отец, — страдать будут все.       Сокджин был хорошим, внимательным и обходительным с девушкой, не обделял вниманием и Юнги, весело общаясь с обоими. И все было до разливающейся внутри теплоты естественным, правильным и ярким и этого маленький ребёнок не мог понять. Он не питал тёплых чувств к отцу, но знал, что тот был его семьёй, а тут мама с другим мужчиной, даже не так, совсем ещё юношей. Только спустя какое-то время Юнги понял, что значит крутить роман на стороне, когда услышал разговор мамы с её подругой, где она во всех деталях рассказывала как счастлива и что ни на что бы не променяла те сладкие минуты с молодым парнем, возносившим её до небес. Та, другая… осудила её за возраст и за то, что рушила свою семью, изменяя мужу, да ещё и доминанту, которому судьбой предназначена. Юнги все это слушал, а вечером следующего дня тихо плакал, забившись под письменный стол в своей комнате, понимания, что друзья — это те люди, которым нельзя говорить ничего, нельзя доверять и рассказывать, особенно самые сокровенные тайны. Друзья — худшие из людей, ведь доверившись своей подруге, мама оказалась преданной. Таким злым отца Юнги не видел никогда, впиваясь зубами в собственное запястье, чтобы не издать случайно лишнего писка, как наказала мама.       Тогда Юнги прожил в доме бабушки полгода, ему было девять. По вечерам он печатал маме сообщения на телефон и ждал пол ночи пока она ответит, но все тщетно. Звонки оставались проигнорированными и домой возвращаться было строго запрещено. Бабушка каждый раз успокаивала, говоря, что все будет в порядке. В то время он познакомился с Хосоком, даже сдружился, но что-то лишние при нем сболтнуть боялся. Ничего не рассказывал о себе и не делился секретами, хотя чужие выслушивал молча и охотно, обещая, что никому никогда их не расскажет. Он ни за что не будет таким, как все те взрослые, что прятались за масками и притворялись святыми, криво улыбаясь.       Ещё через полгода родилась Юсоль. Маме было запрещено покидать дом, она лишь изредка вырывалась, когда отец напивался до беспамятства и мчалась к ледовому дворцу, как к единственному спасению для себя в этом мире. Только там она улыбалась, сидя на скамейке с Джином, который отложил свою мечту стать профессиональным фигуристом в дальний ящик своего сердца и остался тренировать младшие группы, в одну из которых входил Юнги. Мёнджи всегда твердила, глядя на сына, что он обязательно достигнет тех высот, до которых не удалось взлететь им. Расправит крылья, упорхнет свободной птицей и завоюет все медали и первые места, о которых мечтала Мёнджи, но клетка её была жестоко запаяна тираном. — Ну и что ты от меня-то хочешь? — Юнги было четырнадцать, когда Джин завёл довольно странный для него разговор. В глазах подростка двадцатичетырёхлетний любовник мамы казался взрослым мужчиной, намного более осознанным, чем он сам. Человек, проживший куда больше и в состоянии дать какой-нибудь совет, просил помощи у него — ребёнка с расшатанной психикой и проблемами доверия. — Чтобы ты поддержал нас, — немного неловко прошептал тот, улыбаясь. — Мы можем расторгнуть брак Мёнджи и твоего отца, но суд будет требовать показания от детей. Твои и… — поджал пухлые губы, — Юсоль ещё слишком мала, скорее всего ей просто зададут пару вопросов. — Ты хочешь создать с моей мамой новую семью? — он завязал последний шнурок на коньках, наблюдая за своим тренером и за тем, как он неловко смущался, отводя взгляд в сторону. — Ты уже говорил с ней об этом? — Юнги… — разочаровано выдохнул Джин, — за кого ты меня принимаешь? Конечно, мы уже не раз обсуждали это с Мёнджи. Ты ведь знаешь, как тяжело ей приходится.       Вчера Юнги снова увидел синяки на её руках. Отец все чаще запирал её в подвале и запрещал видеться с детьми. До чего дойдёт это безумие, только дьяволу известно. Юсоль уже давно жила с бабушкой, плакала долгими вечерами из-за того, что не могла видеть маму и рисовала по-детски красочные и неуклюжие семейные портреты, где в середине весёлая Мёнджи, а за руки с обеих сторон стояли Юнги и Юсоль. Отца на них никогда не было и не будет. Она протягивала рисунки брату и слёзно просила передать их маме, вот только ему самому не каждый день удавалось её увидеть. — Я помогу, чем смогу, — конечно ему и самому хотелось побыстрее прекратить весь этот кошмар и стать обычной счастливой семьёй, пусть и с другим мужчиной. Джин идеально подходил для этой роли, ведь мама его безумно любила. — Спасибо тебе, — взбодрился Сокджин, — я не подведу.       Юнги широко улыбнулся человеку, которого когда-нибудь сможет назвать своей семьёй, с надеждой в глазах, что вся это идея не окажется провальной, что Юсоль вырастет не зная отцовской жестокости. Его улыбка замерла отражением в чужих карие глазах. — Юнги, — прошептал Джин, стыдясь и опасаясь собственных мыслей. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты очень сильно похож на Мёнджи? — Да, очень часто, — засмеялся парень, пожимая плечами, — бабушка повторяет это с самого детства. — Что ж.       Прошло довольно много времени до того момента, как Джин смог достучаться до нужных органов, чтобы те предприняли соответствующие меры в отношении двинутого на голову мужчины, который держал своего саба в подвале дома. Юнги на тот момент исполнилось пятнадцать и его терпение медленно подходило к концу.       Тот день был таким же как и все остальные: с утра мама приготовила завтрак, отец накричал на неё по какой-то глупой причине и запер в подвале раньше, чем Юнги успел бросить скудное «я ушёл в школу». Слушать хриплый пропитый голос было выше его сил, спорить с отцом — не возможно. Он понимал, что вечно продолжаться это не могло. Каждый день строчил Джину сообщения, спрашивая, когда уже настанет тот момент и вот он настал… Просьба прийти в отцовский дом после уроков вместе с Юсоль, забрав её из садика пораньше, стала неожиданной. Мол нужные люди должны будут приехать к назначенному времени по их адресу и сам Джин вместе с ними. Новость не могла не обрадовать и не вызвать лёгкую улыбку на лице парня, поэтому все уроки он сидел, как на иголках, не слушая учителей и не обращая внимания на одноклассников.       Стоило звонку с последнего урока прозвенеть — он пулей вылетел из школы и помчался забирать Юсоль. Через час они уже стояли на пороге дома. Руки Юнги, сжимающие мягкую ладошку сестры мелко дрожали и не понятно от страха или от предвкушения скорой свободы. А может быть от мысли, что больше не придётся видеть слезы мамы, что они станут нормальной семьёй и избавятся, наконец, от ненавистного им всем человека.       Дверь скрипнула и закрылась с устрашающим хлопком за спиной Юнги. Он чувствовал как по телу табуном пробежали мурашки и шумно сглотнул, закрывая собой Юсоль. Малышка уже давно не появлялась в этом доме, последний раз больше года назад и поэтому удивленно озиралась по сторонам, вздрагивая от каждого шороха.       Мужчина пьяной походкой вышел из кухни и, облокотившись о косяк, усмехнулся, смеряя детей презрительным взглядом. Он уничтожал их уверенность и загонял в угол, заставляя бояться. — Эта сука, — мужчина дёрнул рукой, в которой была бутылка, указывая на дверь подвала, — все мне растрепала.       Вся храбрость, которую Юнги накопил за день, улетучилась, словно её и не было вовсе. Ужас окатил ледяной водой и парень не медля и секунды спрятал сестру себе за спину, отходя назад.       Нужно бежать… нужно уходить отсюда…       Голос в голове вопил перетянутыми струнами — едко, фальшиво, обрывисто, но Юнги не мог пошевелиться. Страх перед отцом сковывал стальными цепями. — Безмозглая шлюха, всю жизнь шлялась на стороне и думала, что я не узнаю, — он оскалил беззубый рот и, оттолкнувшись от косяка, сделал пару пьяных шагов на встречу к детям. — Вы такие же отбросы как и ваша блядская мамаша… — Не подходи! — выкрикнул Юнги, зажимаясь в угол. За его спиной маленькая дрожащая сестрёнка, вцепившаяся мёртвой хваткой в его кофту. Но отца это только рассмешило. — Мелкий выблядок, — сплюнул он в сторону и замахнулся рукой, в которой была бутылка, — я научу тебя как разговаривать со взрослыми!       Юнги крупно вздрагивает, едва не подскакивая на скамейке, когда его щеки касается тёплый стаканчик с кофе. Он открывает глаза и сонно смотрит на человека перед собой, слабо осознавая, где находится и который сейчас час. В коридоре нет ни души и свет немного приглушенный. Положив голову Юнги на колени, спит Юсоль — тоже очень сильно вымоталась.       Кажется он провалился в сон, все же двое суток бодрствовал, не говоря о том, что и до этого спал паршиво. Он помнит, как приехал на такси в больницу, помнит, как едва не разругался с медсестрой на ресепшене и как его проводили до палаты бабушки. Юсоль долго и заливисто плакала, крепко прижавшись к брату, повторяя, что очень сильно испугалась, придя домой и наткнувшись на лежащую на полу бабушку. Врачи сказали, что ничего серьёзного и пока что жизни старушки ничего не угрожает, но возраст берет свое и нужно бы назначить другие таблетки, потому что те, которые она принимает, оказывается, не очень ей подходят. Юнги только выдохнул с облегчением и на слова медбрата о том, что они могут поехать домой и навестить её с утра, покачал головой, желая остаться в больнице. Он понимал, что Юсоль нужен хороший здоровый сон, но не мог успокоиться, пока не убедится, что с бабушкой будет все в порядке. — Какого черта ты все ещё здесь? — сонно шепчет Юнги, протирая глаза от короткого сна и берет предложенный стаканчик в руку. Запах дешёвого кофе приятно щекочет обоняние. — Подумал, что тебе нужна поддержка. — Не в твоём лице, — грубо отзывается и делает глоток, понимая, что в его желудке уже больше суток ничего нету. Ему не удалось перекусить даже во время работы официантом.       Тэхен улыбается и садится рядом, вытягивая длинные ноги и смотря в свой стаканчик с чаем. На часах четыре утра и он честно все это время, пока находится в больнице, задается вопросом о том, что он здесь делает. Все же проблемы Юнги его не касаются, он даже не должен был ехать вместе с ним, но в какой-то момент растерянный вид едва стоявшего на ногах парня, что-то пошатнул внутри Тэхена. Крылья за спиной тянут ощутимой тяжестью и он понимает, что если не будет действовать, то мир для него может рухнуть в скором времени. — Так получается, что вся твоя семья — это сестра и бабушка, — тихо начинает он и мысленно прикусывает себе язык, ну потому что что за тема такая? Юнги даже сильнее сжимает стаканчик, видимо желая заткнуть Тэхена. — Я всегда думал, что ты избалованный ребёнок богатых родителей, извини. — По себе судишь? — Юнги издает короткий смешок. — Что? — Не ты ли более избалован, чем я?       Тэхен резко выпрямляется, не понимая серьёзно ли говорит Юнги или снова хочет поддеть его колким выражением, но парень не улыбается. Сидит, ссутулив спину и мягко поглаживает спящую сестру по шелковым волосам. На его лице усталость десятитонным слоем и ни грамма сарказма. — О тебе ходит много слухов, — шепчет Тэхен, — а что до меня? Я никого не трогаю, веду мирную жизнь и прилежно посещаю школу. Я не связан с бандитами и не задираю слабых. Мои оценки, конечно, не настолько хорошие, как у тебя, но я… — Типичная серая мышь, — перебивает его Юнги, делая глоток кофе и опираясь спиной на стенку, прикрывая глаза. — Из-за того, что у меня есть личная неприязнь к тебе ещё не значит, что я связан с бандитами и задираю слабых. Никогда этим не занимался, а слухи… — он закусывает нижнюю губу, поворачивая голову в сторону и смотря на собеседника, понимая, что за долгие годы знакомства они впервые разговаривают нормально. Может быть потому, что Юнги просто не хватает сил злиться? — Слухи пускают те, кому скучно живётся, а верят в них глупцы со стадным инстинктом.       От чужого пристального взгляда становится неловко и Тэхен сглатывает, отводя свой в сторону. — Когда ты регулярно подвергаешься насилию со стороны одного человека, сложно не верить тому, что о нем говорят.       Тишина повисает на долгие десять минут, каждый обдумывает сказанные другим слова, а Юнги успевает опустошить стаканчик, выкидывая его в рядом стоящую урну. — Ты правда ничего не помнишь? — неожиданно прерывает тишину он и на вопросительный взгляд со стороны добавляет, — то, что произошло четыре года назад?       Юнги не должен говорить об этом, но, возможно, Тэхен прав и надо внести хоть какую-то ясность. Если парень действительно ничего не помнит, то не стоит уже и вспоминать. Давить собственную злость и обиду тяжело, но Тэхен лишь косвенный её виновник, он лишь тот, кто мог помочь, но ничего для этого не сделал. — Четыре года, — завороженно вторит тот и мотает головой из стороны в сторону, виновато её опуская. Взгляд врезается в чужие острые коленки, облегаемые старыми потертыми джинсами в дизайнерских дырах. — Я уже говорил... Юнги, если бы я знал, то сказал бы все сразу. — Вот как… — Расскажешь? — Зачем? — Я не имею право знать, за что ты меня ненавидишь?       Юнги хрипло смеётся с придыханием и жмет плечами: — Скажи, как ты относишься к Ким Сокджину?       Такой вопрос искренне удивляет Тэхена. Он теряется на какое-то время, не понимая откуда бы Юнги знать, что они вообще знакомы. — Джин? Он мой брат. — Я знаю, — слишком резко и холодно. Тэхен замечает, как Юнги сжимает кулаки, но Юсоль на его худых коленях начинает возиться, видимо устав спать в одном положении и он тут же их расслабляет, мягко, по-родному поглаживая сестру, чтобы её сон ничего не тревожило.       Тэхен выдыхает: — Ну ты ведь наверняка любишь свою сестру, вот и я люблю своего брата. Уважаю его и ценю. Это очевидный ответ на подобный вопрос, разве нет?       Теперь очередь Юнги качать головой и поджимать губы, понимая, что разговор несёт как минимум непреодолимый конфликт интересов и развивать дальше эту тему не имеет смысла. Она приведёт к очередной ссоре и ненависти между ними, вот только в этот раз будет ненавидеть Тэхен. И не то, чтобы Юнги не все равно на такой исход событий, он хоть сейчас может выпалить все, как есть и оставить парня мучиться с правдой наедине, но он слишком сильно устал. — Ничего, — шепчет он, — Забудь. — Это так важно?       Юнги закрывает глаза, желая вздремнуть ещё немного и игнорируя чужой вопрос, но настырный парень хлопает его по плечу, не давая заснуть. — Юнги. — Завали, придурок, дай поспать. — Но… — Закройся я сказал.

***

— Выглядишь потрепано, но при этом ни одного следа от побоев, — Чимин склоняется над лежащим на крыше школы Тэхеном и сверлит его внимательным взглядом. Приятный ветер обдувает обоих, расслабляя, и парень лениво открывает глаза. Он кое-как отсидел уроки до обеда, на которые Юнги так и не явился, хотя промычал что-то нечленораздельное, когда Тэхен в восемь утра покидал больницу и спрашивал его пойдёт ли тот в школу. Маме он ещё ночью написал, что останется у друга и, наверное, стоило бы поехать домой, однако сейчас он здесь, из последних сил борется со сном и переваривает прошедшие сутки своей жизни. — Почему я должен быть в побоях?       Чимин жмет плечами и садится рядом. — Может быть потому, что вчера ты ушёл раньше в процессе слежки за Юнги?       Тэхен выгибает одну бровь и кидает удивлённый взгляд на друга. — Откуда знаешь? Решил шпионить за шпионом? — Случайно увидел с крыши, — пусто отвечает тот, — а ещё как Хосок за тобой увязался. Ты быстро налаживаешь контакт с кругом общения Юнги. — Не дай бог, — корчится Тэхен и немного поднапрягшись поднимается и усаживается удобнее. По какой-то причине есть совсем не хочется, хотя со вчерашнего завтрака в его желудке был только чай, выпитый ночью в больнице. — Он сказал: четыре года назад. — Ты о чем? — откусывает приличный кусок от булочки Чимин. — Что-то, что я должен помнить произошло четыре года назад, — более развёрнуто повторяет Тэхен, — но в голове пустота. Я размышлял об этом всю ночь и… ты знаешь, — он резко поворачивается в сторону друга — Чимин привычно пуст и холоден, кажется даже безразличен к чужим переживаниям, а может все так и есть. — Четыре года назад в один период творилась полная чертовщина. Родители все время ссорились, брат мог не появляться дома неделями, с ним невозможно было разговаривать, а ещё истинный доминант мамы объявился, поэтому то время я помню очень скомкано и смутно. Наверное, это была чёрная полоса. — Тогда не удивительно, что тебе было не до чужих проблем. — Чимин закидывает в рот последний кусочек и сюрпает трубочкой из коробочки с соком.       Сегодня как обычно слишком ветренно, по небу несутся серые облака, а издали наступает чёрная дождевая туча, грозясь пролиться ливнем весь оставшийся день. У Тэхена на душе сейчас так же — вот-вот и накроет. Он не должен чувствовать вину перед Юнги, но по какой-то причине начинает её прощупывать. Тот слишком эмоционально зол и в своих словах не выглядит лжецом, скорее раненым зверьком, вдоволь настрадавшимся, но продолжающим нести на спине свою непосильную ношу. Сколько же можно узнать о человеке, просто спокойно с ним побеседовав? Без криков и оров, без насилия, упрёков и пустых обвинений. Юнги, может быть, и не чудовище совсем, а самый обычный парень, привыкший решать свои проблемы радикально только потому, что однажды, когда он пытался донести до кого-то что-то простыми человеческими словами, его никто не услышал.       Тэхен ежится от очередного ветра и немного дрожит. Ему не хочется прощать Юнги, да он и не станет, если, конечно, тот не принесёт ему свои извинения. Что бы там не было — четыре года назад, в моменте, который память безжалостно стёрла, — насилию нет оправдания. — Надо бы поговорить с братом, — решает Тэхен и смотрит на дисплей телефона. Батарея села уже давно, а зарядки с собой нет. Попросить у кого-то — вечно остаться в долгу. К сожалению одноклассники у него не самые дружелюбные и на этом собаку съели. — Думаешь он чем-то поможет? — Юнги спрашивал про него, к тому же они не особо ладят, может, в этом причина? — Ты не говорил, что твой брат знаком с Юнги.       Тэхен вскидывает виноватый взгляд, улыбаясь уголком губ и понимая, что Чимин не знает и того, что Юнги занимается фигурным катанием. Вот уж его длинный язык, черт бы его побрал.       Он щелкает пальцами и коротко смеётся: — Длинная история, — Тэхен чувствует себя неловко под чужим внимательным взглядом. — Тайны от меня таишь?       Чимин прослеживает как его друг поднимается с пола, отряхивая штаны и берет в руки сумку, полностью его игнорируя и в ином случае ему было бы обидно, но он только жмет плечами, уверенный в том, что однажды и его посветят в эту тайну. — Идём, скоро звонок, — шепчет Тэхен и идёт тихим шагом к выходу.       В голове, в памяти, за закрытыми веками все ещё до бессилия уставший Юнги, который говорил так тихо, что приходилось прислушиваться. Все же нужно попытаться ещё раз пойти с ним на контакт, вот только осторожно, все же по минному полю ступает.       Он тянется к дверной ручке и замирает, закусывая нижнюю губу и горбясь в спине — крылья становятся тяжелее.