prelude to a first kiss

Проблема не в том, что Чан — вампир (Хёнджин не понимает и не разделяет этого предрассудка, ведь он давно изжил себя и это просто нелепо: вампиров благополучно представили обществу и интегрировали в него десятки лет назад, а скрывались они среди людей и того дольше, так что глупость это всё). Проблема не в том, что Чан — вампир. Проблема в том, что Чан джентльмен. Вот, например: «Хёнджин, я предложил помочь другу моего друга, его недавно обратили, так что пару месяцев он будет частенько к нам заглядывать. Ты, надеюсь, не против?» Разумеется, Хёнджин не против. Всё в порядке. Он так и говорит своему соседу по комнате: — Без проблем, хён. А потом проблема всё-таки появляется. По крайней мере, ещё одна в дополнение к той, что Чан — джентльмен. Потому что тот новообращённый вампир, который сейчас сидит у них в гостиной и потягивает кровь из пакетика с фиолетовой соломинкой… это бывший одноклассник и давняя безответная любовь Хёнджина: Лучший Ученик «4» Класса Ким Сынмин. — Блять. Сынмин округляет глаза от удивления, увидев Хёнджина в дверном проёме. Когда они встречаются взглядами, Хёнджин едва не роняет пакет с продуктами, но вовремя его подхватывает, сжимая ручку мёртвой хваткой и впиваясь ногтями в ладонь. — О, привет, Хёнджин, — Сынмин говорит совершенно непринуждённо, ведь он не знает, как волнует бедное сердце Хёнджина даже сейчас, после стольких лет. Однако Сынмин настолько сосредоточен на том, как пульс Хёнджина заметно учащается под нежной кожей его шеи, как кровь мчится со всего тела к стремительно краснеющему лицу… что, возможно, он всё же догадывается. — Как поживаешь? — спрашивает Сынмин. Он плавно опускает пакетик крови на стол и стратегически располагает его за стопкой артбуков, чтобы скрыть от глаз Хёнджина, словно последние два года тот не жил с Чаном и не присутствовал на всех собраниях его вампирского клуба, который собирается каждый первый четверг месяца. Ему не нравится, что Сынмин сразу пытается замаскировать и спрятать эту часть себя, пусть новую и непривычную. — У меня всё хорошо, а ты как? — Хёнджин снимает обувь носком о пятку и грациозно направляется в сторону кухни, тут же спотыкаясь о загнувшийся угол ковра. Похолодев от ужаса, он провожает взглядом вылетевшее из пакета яблоко, которое катится по полу и останавливается у ног Сынмина. Сынмин поднимает фрукт и улыбается Хёнджину точно так же, как в старшей школе — тогда Хёнджин из-за этого чуть ли не в обморок падал — но только теперь улыбку украшают заострившиеся клыки, которые Сынмин ещё не научился убирать. Он всё так же красив. Блять. — Хёнджин-а, это ты? — зовёт Чан откуда-то из своей комнаты в глубине коридора. Вскоре он появляется с парой книг по саморазвитию, чьи корешки гласят «Вампиризм и ты» и «После укуса жизнь полна вкуса», а затем аккуратно кладёт их в шоппер. Чан покупает подобные вещи только в качестве источника информации для других, поскольку его самого обратили ещё до Первой мировой войны и ему нравоучения нежно-розовых страниц ни к чему. Впрочем, Сынмин, вероятно, из тех людей, кому необходимо получить как можно больше информации о своём нынешнем положении, чтобы прийти к принятию или чему-то там ещё. — Ага! — совершенно точно не взвизгивает Хёнджин, когда вырывает у Сынмина яблоко и силится не поехать крышей после того, как их пальцы соприкоснулись. По понятным причинам руки у Сынмина холодные, но если бы Хёнджин обнял солнце, то выяснилось бы, что его поверхность освежающе прохладная по сравнению с его раскалённой кожей. Господи, ему будто снова шестнадцать, и он снова по уши влюблён в этого кареглазого парня. — Смотрю, вы с Сынминни уже познакомились, — Чан бросает шоппер с книгами на диван и спешит помочь Хёнджину убрать продукты. Он показывает Сынмину жестом, чтобы тот сел за кухонный островок. Усаживаясь на высокий табурет, Сынмин уточняет: — Мы и до этого были знакомы. — О, правда? — Мы с Хёнджином вместе ходили в старшую школу. Один семестр я занимался с ним математикой и биологией. Это был одновременно лучший и худший семестр в жизни Хёнджина. Конечно, его оценки улучшились, поэтому ему разрешили снова заниматься танцами, между бровями его матери исчезла морщинка, которая появлялась при взгляде на табель успеваемости, но какой ценой? Ценой рассудка, что улетучивался всякий раз, когда Сынмин улыбался ему после правильно решённой задачи? Ценой мышечной массы, что он набрал, так долго волоча за лучшим учеником школы тяжесть безответных чувств? — Какое совпадение, — хмыкает Чан. На его щеках появляются ямочки, когда он с улыбкой окидывает парней взглядом. — Да ты что, — бормочет Хёнджин, подумывая засунуть голову в морозилку вместе с пакетом мини-пицц, а потом захлопнуть дверку. Но вместо этого он делает глубокий вдох. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Хёнджин — взрослый здравомыслящий человек, он умеет держать эмоции под контролем. Ему под силу иногда оставаться наедине с Сынмином и не испытывать при этом желания провалиться сквозь землю, вспомнив, как жестоко Сынмин его отшил, когда он собрался с духом и рассказал о своих чувствах. Потому что не он всё испортил. А Сынмин. — Какие планы на вечер? — спрашивает Чан, открывая коробку злаковых батончиков и доставая себе один. Он предлагает угоститься и Сынмину, вежливо качающему головой в знак отказа. Мягкая чёлка падает ему на глаза, но он быстро смахивает её. Хёнджин знает, что вампирам не нужна человеческая пища, однако это помогает адаптироваться и снять напряжение в промежутках между кормлениями. Интересно, сколько пакетов крови в день выпивает Сынмин? Насколько, должно быть, тяжело отучаться от прежней пищи, когда ты только обратился и испытываешь жажду, сильнее которой никогда не будет. Сложно ли Сынмину находиться рядом с ним? Ведь Хёнджин для него — искушение, хоть и не в том смысле, в каком бы он хотел. По крайней мере, раньше хотел. — Я пойду на свидание, — на самом деле он собирался отменить его, потому что был не в настроении после напряжённого учебного дня, но из-за лёгкой заинтересованности со стороны Сынмина он передумал. Если он был не нужен Сынмину в старшей школе, это ещё не значит, что он в принципе не может быть желанным. Чан усмехается: — С Субином, да? Повеселись. Хёнджин изящно выплывает из кухни и, к счастью, на этот раз не спотыкается. Он бросает через плечо надменное «обязательно».

***

В первый раз Хёнджин позволяет Сынмину утолить жажду своей кровью исключительно по воле случая. Их отношения туманны, потому что они оба то появляются в поле зрения друг друга, то исчезают: Сынмин приходит к Чану, а Хёнджин старается не попадаться на глаза, ибо ему до жути неловко. Сынмин всё так же дружелюбен и безмятежен, он здоровается с Хёнджином и обязательно спрашивает, как прошёл его день. Он либо забыл о признании, либо вполне резонно полагает, что Хёнджин уже оправился от последовавшего отказа, как за прошедшие два года сделал бы любой другой способный на перемены человек… и, разумеется, Хёнджин оправился! Он относится ко всему этому совершенно спокойно. Хотя ему всё ещё неловко. Он работает над новым рисунком, когда слышит звонок в дверь, и идёт открывать. По другую сторону стоит Сынмин с зонтиком в руках. Следующие несколько часов грозы быть не должно, однако небо затянуто грозно нависающими свинцовыми тучами. — Проходи, проходи, — Хёнджин отступает в сторону, — Чан заехал к Сане за несколькими пакетами крови, но он скоро вернётся. Следом раздаётся раскат грома и шум хлынувшего ливня. — Как зловеще, — комментирует Сынмин, аккуратно проходя в прихожую мимо Хёнджина. — Что-то оно рано, — отвечает Хёнджин, перепроверяя прогноз погоды, и вздыхает, когда видит, что дождь будет идти всю ночь. План быстрой вылазки за мороженым идёт коту под хвост. — Хочешь попить или, может, что-то ещё? — спрашивает он без задней мысли. Повесив плащ, Сынмин подкрадывается к нему со спины, игриво проводя пальцем по шее Хёнджина. — Раз уж ты предлагаешь. Хёнджин чуть не подскакивает на месте, но от чего именно — от неожиданного прикосновения или же от мысли о том, как Сынмин выпивает всю его кровь до последней капли — ещё предстоит выяснить. — Ч-что? — запинается он. — Просто шучу! — Сынмин улыбается. — Хотя я уверен, что кровь у тебя превосходная. — Вот это комплимент, — бормочет Хёнджин. — Не за что, — отвечает Сынмин и устраивается на привычном месте на диване. Он приходит два раза в неделю, чтобы посмотреть с Чаном всякие дерьмовые мелодрамы про вампиров. Репрезентация из них так себе, но зато они служат хорошей почвой для более откровенных разговоров и возможностью для Сынмина задать вопросы. Да и всё равно достаточно увлекательно наблюдать за любовным треугольником, складывающимся между Минхи, её бывшим любовником-вампиром и её возлюбленным-человеком. Хёнджин не знает наверняка, когда вернётся Чан, и ему неловко предоставлять Сынмина самому себе. Это было бы невежливо с его стороны, верно? Поэтому Хёнджин остаётся, усаживается на другом конце дивана и включает на телевизоре повтор бейсбольного матча, прошедшего ранее этим днём. Он помнит, что в старших классах Сынмин играл в бейсбол. Он помнит куртку с логотипом Lotte Giants, которую тот носил. — Ты не обязан меня развлекать, Хёнджин. — На самом деле мне нужно, чтобы ты кое-что объяснил, — отвечает он. — Субин пригласил меня на игру на следующей неделе, а я не хочу упасть в грязь лицом. Можешь рассказать, как всё устроено в бейсболе? Всё это откровенная ложь. Хёнджин сходил на то свидание с Субином месяц назад, и они пришли к обоюдному согласию, что искра между ними не проскочила. — Эм, — Сынмин поджимает губы, но затем уголки его рта неохотно приподнимаются в улыбке, — конечно. По-настоящему удивительно, что Сынмин добился такого успеха в качестве репетитора Хёнджина, ибо Хёнджин из тех, у кого в одно ухо влетает, а из другого вылетает. Когда Сынмин объясняет правила игры, его голос звучит невероятно умиротворяюще и мягко, словно колыбельная; Хёнджин куда больше сосредоточен на голосе Сынмина, нежели на смысле того, что Сынмин говорит. Реакция Хёнджина практически никак не изменилась из-за того, что Сынмин теперь — вампир, наделённый мощной силой убеждения. Его всегда завораживал голос Сынмина. — Всё понятно? — вдруг спрашивает Сынмин. — Если ты что-то не понял, ничего страшного. Знаю, этого было многовато. Хёнджин усвоил ровно ничего из сказанного, однако всё равно кивает. — Думаю, суть я уловил, спасибо. После чего разговор себя исчерпывает, и Хёнджин хватается за соломинки у себя в голове, пытаясь оживить диалог, чтобы не томиться в тишине. Сынмина же, кажется, устраивает и просто молча наблюдать за игрой. Ливень всё не перестаёт барабанить по окнам. На их телефоны одновременно приходят оповещения от Национальной метеорологической службы о паводках в окрестных районах и необходимости найти укрытие. Вслед за этим Чан пишет каждому из них, что уезжать от Саны небезопасно, и он скорее всего переночует у неё. Он советует Сынмину поступить так же и просит Хёнджина постелить их гостю на его кровати, хотя технически ему спать не нужно. — Спасибо, что разрешил остаться, — говорит Сынмин, шагая за Хёнджином, пока тот достаёт с полки свежий комплект постельного белья и заменяет им нынешнее в комнате Чана. Всё помещение словно затягивает любого вошедшего в чёрную дыру: единственным источником света служат пробивающиеся из коридора отсветы и розовая светодиодная панель, которую Чан использует скорее для атмосферы, нежели для каких-то других целей. Хёнджин щурится в темноте, пытаясь натянуть резинку простыни с акулами. — Я бы даже не подумал выставить тебя на улицу в такой ливень! — возмущается Хёнджин по завершении работы. Ровно в эту секунду в квартире отключается электричество. Стихает низкий гул электроприборов, и всё погружается в тишину, в которой слышится лишь завывание ветра и неослабевающий стук дождя. — Сынмин? — зовёт Хёнджин, крутясь из стороны в сторону, пока глаза привыкают к кромешной тьме. На миг его пугает холодная рука, которая обхватила его собственную. — Я здесь, — шепчет Сынмин откуда-то справа. — Подожди. Я отведу тебя обратно в гостиную. Где у вас лежат аварийные свечи? — Может, в ящичке со всяким хламом? — Хёнджин понятия не имеет. Он не настолько предусмотрителен, чтобы покупать подобные вещи, а Чан и без того видит в темноте. — Можно использовать фонарик телефона. — Лучше поберечь заряд, — предостерегает Сынмин, благополучно усаживая Хёнджина на диван. — Неизвестно, сколько мы пробудем без света. — Чёрт подери, ты прав… Хёнджин слышит тихое хмыканье: значит, он рассмешил Сынмина. Тот с довольным видом отвечает: — Обычно так и бывает. — Ну ты зануда, — Хёнджин ни капли не очарован. Оказывается, Чан подготовлен к аварийным ситуациям куда лучше Хёнджина, потому что рядом с аптечкой в шкафу запрятана упаковка из шести свеч и зажигалка. Наличие у них аптечки — тоже новость. Сынмин капает немного воска на горизонтальные поверхности и расставляет свечи по углам. В комнате становится достаточно светло, чтобы Хёнджин не споткнулся и не упал, чем вызвал бы необходимость воспользоваться вышеупомянутой аптечкой. К тому же он не уверен, как бы Сынмин перенёс кровь. — Ты как? — спрашивает Хёнджин. — Утром Чан скорее всего допил последний пакет крови. Обычно Хёнджину приходится отодвигать их в морозилке, чтобы добраться до замороженных фруктов для своего смузи на завтрак. Он смутно помнит, что сегодня найти упаковки получилось довольно просто. — Всё нормально, — говорит Сынмин, однако Хёнджин сильно сомневается. Джисон говорил, что первые шесть месяцев после обращения он глушил пакеты с кровью как не в себя. Хёнджин может назвать как минимум десять старых фильмов ужасов (теперь запрещённых из-за их оскорбительности для вампиров), чьи сюжеты основаны на неутолимой жажде новообращённых. Позже Хёнджин призадумается, не следовало бы ему хоть немного озадачиться своей безопасностью в отсутствие Чана, но сейчас его больше всего заботит комфорт Сынмина. Сынмин, напротив, проявляет внимание к потребностям Хёнджина. Может быть, это потому что Сынмин в принципе заботлив, но, может быть, в словах Хёнджина ему слышится опасение, которое он хочет развеять. Хёнджин не знает, как его переубедить и при этом не проговориться, что в размышлениях о нём он позабыл о собственной безопасности. — Хочешь поесть? — спрашивает Сынмин, оттирая кусочки воска, прилипшие к ладоням и кончикам пальцев. На стенах подрагивает свет от огонька свечи, а мерцающие тени пляшут на лице Сынмина. — Я, наверное, могу сочинить небольшой перекус. — Это твоя квартира или моя? — с каменным лицом отвечает Хёнджин. — Погоди, кто у кого в гостях? — Это просто вопрос удобства, — объясняет Сынмин. — При слабом освещении я вижу лучше, чем ты. Не хотелось бы, чтобы ты поранился, пока будешь что-нибудь нарезать. — Ты хоть умеешь готовить? Щёки Сынмина очаровательно надуваются, когда он хмурится. — Не особо, но я уверен, что смогу сделать хотя бы приличный сэндвич. И затем Хёнджин наблюдает, как Сынмин делает ему худший сэндвич в истории человечества. Сынмин умудрился продырявить хлеб, пока размазывал майонез, и Хёнджин не совсем понимает, с чего тот взял, что банан сочетается с кориандром. Ему удаётся откусить от сэндвича примерно трижды, после чего он заявляет, что наелся. Сынмин с подозрением откусывает немного и давится. — Хёнджин, надо было сказать, что он невкусный! — Ну не то чтобы прям невкусный, — отрицает он в попытке смягчить удар, — просто несъедобный. Сынмин укоризненно показывает на него пальцем. — Ты четверть, блин, съел! Хёнджин пожимает плечами и за долю секунды выпивает полстакана воды, чтобы избавиться от послевкусия. — Поджаренный хлеб отлично замаскировал самое невкусное. Они заливаются безудержным хохотом, пригнувшись друг к другу и схватившись за животы — и вдруг Хёнджин замечает, что он вцепился в руку Сынмина, силами которого он всё ещё держится в вертикальном положении и до сих пор не свалился на пол. Хёнджин уже и забыл, как весело им было вместе; как сильно ему нравится широкая улыбка Сынмина и его заразительный смех. — Я сделаю тебе другой, — настаивает Сынмин, когда они успокаиваются и пытаются отдышаться. Перфекционист до мозга костей. — Может, в следующий раз? — предлагает Хёнджин, радуясь возможности строить планы с участием Сынмина, строить планы, в которых он хочет видеть Сынмина. — В следующий раз, — Сынмин расцветает в улыбке. Справедливости ради, недостатки своего кулинарного мастерства Сынмин компенсирует горячим шоколадом в чудаковатой кружке ручной работы. Хёнджин устраивается на диване поудобнее и потягивает напиток, перекатывая на языке наполовину растаявшие мини-маршмеллоу и наблюдая за тем, как Сынмин разделяет белые и чёрные камушки для игры в Го на две кучки. Он выглядит мило, так сильно сосредоточившись. Просто Сынмин весь такой. Милый. Наверное, странно реагировать так на того, кто технически стоит выше тебя в пищевой цепочке и является высшим хищником. Но поскольку речь идёт о Сынмине, Хёнджин бы не возражал, заглоти тот его целиком. Эти рассуждения и побуждают Хёнджина задать следующий вопрос: — На что это похоже? Сынмин потирает чёрный камушек большим и указательным пальцами, осматривая доску и лишь на миг поднимая взгляд, чтобы спросить: — О чём ты? — Жажда. Хёнджин жалеет об этом в ту же секунду. Наверное, спрашивать о таком невежливо. Если Чан не против удовлетворять чужое любопытство и обсуждать вампиризм, это ещё не значит, что и другие — тоже. — Тебе необязательно… — Думаю, на любую другую зависимость. Ты чувствуешь, что никогда не будешь полностью удовлетворён, пока не поймаешь кайф, не найдёшь вкус или что-то ещё, что снимет ломку. Хёнджин благодарен перебоям с электричеством, позднему времени суток и слабеющим огонькам свеч: вряд ли бы ему удалось выжить, увидев, что скрывается в глубине глаз Сынмина. Они зачаровывают, так пристально изучая его собственные. Он словно муха, что угодила в сотканную из шёлка паутину и наслаждается её роскошью в ожидании верной смерти. Паутина такая красивая. Сынмин улыбается и кладёт камушек на доску. Он успешно пресекает дальнейшие расспросы. Он такой красивый. — Чан говорит, что на самом деле жажда никогда не пропадает, даже с пакетами крови. — Свиная и куриная кровь вполне терпимая, она выполняет свою задачу, но всё же не идёт ни в какое сравнение. «С человеческой» Сынмин опускает. Из-за этой недомолвки у Хёнджина идут мурашки по коже. — Хотя не мне утверждать. Я никогда не пробовал. — Почему? — спрашивает Хёнджин. Пусть оборот человеческой крови строго регулируется и она не продаётся на коммерческой основе, технически не запрещено пить «прямо из-под крана», если можно так выразиться. При условии, что вторая сторона изъявляет желание и не понесёт вреда здоровью. Даже Чан, образец добродетели среди вампиров, иногда пьёт человеческую кровь. Хёнджин знает: если Чан наряжается и возвращается поздно ночью, скорее всего, он выслеживает подходящего человека, пробираясь среди множества мужчин и женщин, которые предлагают себя с немалой долей энтузиазма. — Это… это типа как секс, — объясняет Сынмин и прокашливается, прежде чем продолжить, — точнее, ощущения примерно такие. По словам других, — он сглатывает. — А для меня это та степень близости, в которую я не хочу вступать с незнакомцем или же просить об этом в ответ. — Логично, — бормочет Хёнджин. Он с трудом сдерживает румянец, подступающий из-за того, что Сынмин произнёс слова «секс» и «близость», и пытается не дать волю воображению. — Это, наверное, тяжело. Сдерживаться. В пристальном взгляде Сынмина мелькает нечто неразличимое, когда он признаётся: — У меня всегда была превосходная выдержка. — Ты, наверное, проголодался? — уже около четырёх часов Хёнджин не видел, чтобы Сынмин ел или пил. Для новообращённого вампира это равносильно веку скитаний по пустыне под палящим солнцем. Видит ли Сынмин в нём оазис? Он признаётся: — На самом деле — да. — Тогда, может быть… — Хёнджин начинает говорить и останавливается. Идея рождается у него в голове в тот же миг, как он её озвучивает. — В смысле, я же не совсем незнакомец, правильно? Так что ты бы, наверное, мог, ну, знаешь. Ты можешь в любое время… со мной... без проблем! Я не против. К тому же я хочу отблагодарить тебя за сэндвич! И за горячий шоколад! И за урок бейсбола тоже. Так что если хочешь, ну, знаешь. Сделать это. Со мной. Я, типа... я не возражаю. Я бы не отказался. — Хёнджин, ты о чём? — лицо Сынмина омрачает замешательство. Хёнджин почти что вопит: — Я хочу, чтобы ты попил моей крови! — слова эхом разносятся по всей квартире и ошеломляют Сынмина. Он застывает на месте. Хёнджин объясняет, на этот раз уже тише: — Я предлагаю тебе свою кровь. — Хёнджин, я… — Нам необязательно идти до конца или типа того. Просто считай, что это аварийный паёк и помощь другу! Сынмин захлопывает рот и проглатывает всё, что бы он ни собирался сказать. Вместо этого он спрашивает: — Ты всё ещё считаешь меня другом? — Конечно! — настаивает Хёнджин, хоть и чувствует подступающую тошноту. «Давай всегда будем друзьями!» — вот что сказал Хёнджин, когда Сынмин отверг его признание после выпускного. Он не думал, что Сынмин запомнит. В той суматохе Хёнджин поторопился уйти, разбитый и терзаемый муками. Сынмин что-то крикнул ему вслед, пока Хёнджин спешно ретировался, но его слова утонули в шуме аплодисментов, оваций и музыки оркестра, принявшегося играть для выпуска 2020 года по второму кругу. Возможно, предлагать себя Сынмину вот так, в мягкости размытых границ и почти похороненных чувств — ужасная идея. Хёнджин уже делает вдох, чтобы пойти на попятную, как вампир говорит: — Ладно. — Что, серьёзно? Мягким и невероятно низким голосом Сынмин эхом повторяет сказанную ранее фразу: — Раз уж ты предлагаешь. — А-ага, — запинается Хёнджин. Сынмин возвращает их обратно на диван и прижимает Хёнджина спиной к одному из подлокотников. — Думаю, будет удобнее, если ты приляжешь. — Хорошо. Хёнджин закидывает ноги на спинку дивана. Он сцепляет руки и складывает их на груди, не зная, куда их деть, но надеясь, что они приглушат стук колотящегося сердца. Сынмин садится чуть поодаль и приближается, но при этом не давит своим весом на Хёнджина. Он в принципе не прикасается к Хёнджину. Хёнджин рассматривает очертания широких плеч Сынмина, пока тот, по-видимому, собирается с мыслями. Затем Сынмин медленно поворачивается. — Ты готов? Хёнджин кивает, не задумываясь над сутью вопроса, но затем, немного поразмыслив, спрашивает: — Будет больно? Сынмин ведёт двумя пальцами по шее Хёнджина, словно генерал на поле боя, осматривающий территорию и отмечающий место, которое вот-вот захватит. Хёнджин вздрагивает, но не от страха. — Может быть сначала и будет, но не больнее укола. Мой яд начнёт работать почти сразу же и притупит большинство ощущений. Тебя захлестнёт волной эндорфинов. Это будет приятно, я обещаю. Я сделаю так, чтобы тебе было приятно, Хёнджин-а. Хёнджин краснеет, отчаянно пытаясь спрятать лицо и свидетельство тому, какое влияние на него оказывают всего несколько слов и лёгкая ласка Сынмина. — Я доверяю тебе. Сынмин наклоняется, ведёт мягкими губами по раскалённой коже. До Хёнджина доносятся нотки шампуня с юзу. Вампир шепчет в изгиб его шеи: — А не следовало бы. Он кусает. Хёнджин едва замечает слабую боль, его руки взмывают вверх и автоматически цепляются за волосы Сынмина, удерживая его на месте. Одна за другой волны удовольствия прокатываются по его телу. Он разрывается между желанием просто лежать, ощущая тяжесть конечностей и теряя дар речи от наслаждения, и потребностью выгибаться дугой, чтобы хоть на миллиметр приблизиться к Сынмину. У него закатываются глаза всякий раз, когда он чувствует, как Сынмин с силой всасывает кожу, а клыки капля за каплей вытягивают драгоценную кровь. Хёнджин не может заставить себя побеспокоиться о том, сколько крови он теряет. Ведь он сам это предложил, сам предложил себя целиком. Снова. — Сынмин-а, — стонет он. Словно придя в себя, Сынмин распахивает глаза и отстраняется. Хёнджин чувствует бегущую по шее струйку крови и заторможено тянется стереть её, однако вампир его останавливает. Он вновь наклоняется и слизывает кровь языком, отчего у Хёнджина поджимаются пальцы на ногах, и он издаёт ещё один стон. Слюна Сынмина, должно быть, обладает заживляющими свойствами: когда он проверяет чуть позже, раны от клыков уже затянулись, оставив после себя две шишечки, розовые и слегка зудящие, будто бы комариные укусы. — Как ты? — спрашивает Сынмин, устанавливая между ними некоторую дистанцию. Хёнджин сразу же начинает скучать по тяжести его веса. А ещё его мозг работает слишком медленно, чтобы придумать нечто более красноречивое, нежели: — Хорошо. Очень хорошо. — Значит, я сдержал своё обещание. — Миннннни, — мямлит Хёнджин, пока у него слипаются глаза, — я хочю спать. Я сейчас усну. — Не здесь, — говорит Сынмин, хотя Хёнджин сползает всё ниже и устраивается поудобнее, — если бы твоя спина могла, утром она бы нагавкала на тебя за такое. — Гав-гав! — Хёнджин хихикает. В полудрёме он вспоминает, как во время их занятий он просил Сынмина погавкать для поднятия боевого духа. Каждый раз Сынмин делал это без единого возражения, просто чтобы Хёнджин улыбнулся, из-за чего его сердце окутывал восторг и липкое чувство, собиравшееся глубоко внутри подобно зыбучим пескам. — Разве это не моя реплика? — спрашивает Сынмин, притворно надувшись. Хёнджин не отвечает и вместо этого тянет Сынмина к себе так, что их тела оказываются прижаты друг к другу на диване. Он кладёт подбородок Сынмину на плечо, обхватывает руками его тонкую талию. Голова у него слишком ватная, чтобы оперировать чем-то помимо чистого желания и инстинктов. — Ты такой милый, Минни. Ты мне так нравишься. — Правда? — Конечно! — Это… замечательно. Это последнее, что слышит Хёнджин, прежде чем погружается в сон. Он измотан потерей крови и действием яда Сынмина, убаюкан его притворным дыханием у груди. Наутро Хёнджин просыпается запутанным в простынях своей кровати и рассеянно потирает лоб, пытаясь понять, приснилось ему прикосновение губ или же нет.

***

Вновь это происходит двумя неделями позже, но на этот раз без всякой необходимости. Отношения между ними наладились — не то чтобы до этого они были плохими, но теперь Хёнджин не пытается смыться в ту же секунду, как видит щенячье лицо, а виснет на Сынмине как паразит. Есть в нём нечто такое, что притягивает Хёнджина словно магнит: спокойствие, которое он вызывает в том месте, где большинство людей этого сделать не могут или же, во всяком случае, не в той мере. С теми немногими, кому знакома эта сторона Хёнджина, он может быть прилипчивым. До безобразия любвеобильным. К счастью, Сынмин, похоже, не возражает. Однако несмотря на прогресс в их отношениях, они с Сынмином не обсуждают первый и последний раз, когда тот пил кровь Хёнджина: между ними установлен негласный договор не поднимать эту тему. И он не уверен, упоминал ли Сынмин произошедшее в разговоре с Чаном. Но даже если и упоминал, то опустил имя Хёнджина. Хёнджин может только представить, каким невыносимым бы стал Чан, если бы узнал. С ним и без того невозможно находиться в одной комнате с тех пор, как он всё-таки просёк огромный краш Хёнджина на Сынмина. Этот краш удваивается с каждой проведённой вместе секундой и утраивается всякий раз, когда Сынмин случайно зовёт его Джинни, как делал это в старшей школе. Довольно утомительно испытывать к человеку такую сильную симпатию, но он это не контролирует. Чувства Хёнджина имеют свойство накапливаться, словно снежный ком, пока не разгоняются до скорости мчащегося поезда. А чувства, которые он бережёт исключительно для Сынмина, достигают таких размеров, что можно даже не надеяться удержать их на месте. Вот почему Хёнджин не задумываясь натягивает свитер, впрыгивает в ботинки и проходит шесть километров до ближайшей аптеки для вампиров в Соннэ-дон, когда Сынмин пишет ему с просьбой отменить их планы на ужин, так как слёг с простудой. Скулы и кончик носа Хёнджина розовеют от холода, а зубы стучат, пока он скидывает в корзину всё что видит (плюс про запас). Продавец внимательно изучает содержимое его корзины. — Ты ищешь лекарства для какой-то конкретной болезни? — Мой парень, ой, — Хёнджин ненадолго замолкает. — Ну, не парень. В смысле друг. Он вампир! И он простудился. — Можешь рассказать поподробнее? — спрашивает он. Хёнджин перечисляет несколько симптомов, названных Сынмином в ответ на вопрос о его самочувствии. — Я точно не знаю, но он сказал, что у него ломит тело, раскалывается голова, а ещё знобит. Пожилой мужчина задумчиво постукивает пальцем по подбородку, а затем объясняет: — Это не простуда, сынок. Нашему виду простуды не страшны. Судя по тому, что ты описал, это просто лёгкая ломка. Одна-две кружки крови, и твой друг будет здоров как бык, если он, конечно, пьёт кровь. Продавец добродушно улыбается Хёнджину на прощание и даже не заставляет его наворачивать несколько кругов по магазину, чтобы расставить всё по местам. Он не хочет приходить к Сынмину с пустыми руками, поэтому всё же покупает леденец в форме сердца из смеси клубники и какой-то особо вкусной крови. Конфета аккуратно завёрнута в обёртку и перевязана бантиком. Когда Сынмин открывает дверь, он выглядит пусть и осунувшимся, но уже выздоравливающим. — Хёнджин? — Я переживал за тебя. Можно войти? Сынмин достаёт для Хёнджина пару домашних тапочек. Они проходят мимо его соседа по комнате, Феликса, который смотрит фильм со своим парнем Эриком в гостиной. Эрик ставит фильм на паузу, чтобы поздороваться. Феликс говорит Хёнджину, чтобы тот угощался брауни и брал столько, сколько захочет. — Они выглядят милыми, — комментирует Хёнджин, проскользнув в комнату Сынмина. — Феликс замечательный, — бормочет Сынмин, закрывая за ними дверь. Как и все вампиры, Сынмин чувствителен к свету, потому окна его комнаты задёрнуты плотными шторами. Тем не менее он зажигает пару ламп и несколько гирлянд, чтобы создать мягкое, но достаточно яркое освещение. — И Эрик тоже. — Как думаешь, останешься здесь? Из-за отсутствия мест, куда можно было бы присесть (помимо неудобного на вид компьютерного стула) они оба оказываются на кровати Сынмина, прислонившись спинами к изголовью и вытянув ноги. Хёнджин кладёт левую лодыжку на правую Сынмина, ибо ему необходим контакт, чтобы не дать воображению разыграться. А материал у него для этого богатый: они только вдвоём, наедине в комнате Сынмина. Медбрат Хёнджин заступает на дежурство... — Возможно, — отвечает Сынмин, прерывая один из нередких влажных снов Хёнджина. Он встряхивает головой, чтобы прогнать похотливые мысли. — Мне повезло с Феликсом: у него в Сиднее есть дядя в такой же ситуации, так что он всё понимает. Трудно будет найти другого соседа по комнате, которого я бы устроил, ну, знаешь… таким, какой я есть. Сынмин рассказывал, что ему пришлось в спешке покинуть прошлую квартиру, так как одному из его сожителей было страшно неуютно делить жилое пространство с вампиром. Другому было всё равно, но, вынудив Сынмина съехать, он хотел сохранить спокойствие. Они собрали достаточно денег на возврат его депозита, и это почти компенсирует то, что они дали ему менее 48 часов на сборы и выселение до приезда их нового соседа. Он знает, что Сынмин был обращён всего несколько месяцев назад: оставлен умирать в подворотне после ограбления, пока какой-то проходивший мимо вампир не подарил ему новую жизнь, но Хёнджин бы хотел… Ладно, он бы много чего хотел. Но больше всего он бы хотел, чтобы Сынмин перестал считать себя обузой, смирившись с отношением общества или же его собственным отношением к себе: словно он больше не считается за личность, раз он теперь не человек. — Мы были бы отличными соседями по комнате, — отвечает Хёнджин намеренно лёгким и непринуждённым тоном. — И почему же у тебя сложилось такое впечатление? — Сынмин приподнимает бровь. — Ты опрятный и чистоплотный, уважаешь других. Каких бы качеств или привычек мне ни доставало, ты бы мне их привил. У нас совершенно разный график, так что мы бы не сталкивались в ванной. — Что-то я не слышу преимуществ для себя. Хёнджин роняет голову Сынмину на плечо и поворачивается так, чтобы видеть его челюсть. Он замечает участок волос, который вампир, должно быть, не заметил, когда брился сегодня утром. — Я вкуснее пакета крови. Повисает тишина, прежде чем Сынмин начинает говорить: — Хёнджин, я… — Ты перестал пить кровь? — перебивает его Хёнджин. — Поэтому ты себя неважно чувствуешь? Сынмин вздыхает и качает головой. — Дело не в том, что я перестал. Просто хочу приучиться пить по одному пакету раз в пару дней. — К чему такая спешка? Ты обратился всего несколько месяцев назад, — Хёнджин хмурится, — тебе нужно больше времени на адаптацию. — Меня бесит зависимость, — торопливо говорит Сынмин, — это просто перманентное физическое напоминание о том, что теперь для меня всё по-другому. Что я другой. — Но для меня это ничего не значит. Всё лучшее в тебе, Минни, всё, что мне так нравится, осталось прежним. — Например? — в голосе Сынмина слышится зерно надежды, такое крохотное, что поместится на подушечке пальца. И Хёнджин должен об этом зёрнышке позаботиться: закопать, полить, удобрить и вырастить. — Например, твоя чуткость. И непоколебимость. Твоё стремление доводить работу до конца и делать всё в лучшем виде. Мне нравится, что ты весёлый и можешь рассмешить меня сильнее, чем кто-либо другой, хотя даже не пытаешься. — Так ты смеёшься над всем подряд! Хёнджин улыбается и ласково прижимается к парню рядом. — Мне нравится проводить с тобой время, Сынмин. Может, во многом ты другой, но и я тоже. За последние несколько лет я тоже изменился, но моя симпатия к тебе... ничуть. Эта часть меня осталась неизменной. Невероятно: Хёнджину удалось лишить Сынмина дара речи. Того, кто обычно так красноречив и так хорошо подбирает слова. В конце концов ему удаётся пробормотать Хёнджину в макушку, задевая дыханием его волосы: — С тобой так легко дружить. — Разве это плохо? — спрашивает он. Ответ Сынмина нарочито загадочный: — До поры до времени. — Что бы это ни значило, — Хёнджин закатывает глаза. Сынмин же не утруждает себя объяснениями. Хёнджин меняет тему, опасаясь, что он утонет, если ещё хоть чуть-чуть задержится на приторных последствиях своих откровений. — Как самочувствие, Сынминни? — Беспокойно. Будто сейчас из кожи выскочу. И морозит, хотя я думал, что одно из немногих преимуществ вампиров — невосприимчивость к холоду. — Ломка — та ещё хренотень. — До сегодняшнего дня всё было не так уж и плохо, — жалуется Сынмин. — Я думал, всё в порядке, но Чан говорит, что я продержался так долго лишь потому, что в последний раз напился именно твоей крови. — Моей? — Хёнджин вспыхивает при мысли о том, как клыки Сынмина пронзили его кожу, при мысли о горячих, влажных и настойчивых губах на его пульсе. Он провёл уж слишком много ночей, пытаясь воссоздать то чувство блаженства. — Для нас человеческая кровь — панацея. С ней ничто не сравнится. — Так ты... — он умолкает, выискивая что-то в глазах Сынмина и отодвигаясь, чтобы между ними появилось некоторое расстояние, ибо он смущён тем, что от любопытства у него аж волосы зашевелились на загривке, — всё ещё не хочешь? Пить кровь незнакомцев? Сынмин больше не смотрит ему в глаза, упершись взглядом в возникшее между ними пространство, откуда постепенно исчезает тепло Хёнджина. Без отвлекающего фактора в виде внимания вампира Хёнджину проще разглядеть синяки у него под глазами, очертания исхудавшего тела и бисер пота, впитывающегося в горловину футболки. Сынмин говорит: — Я хочу пить только твою кровь. Как странно и жутко чувствовать бабочек в животе от подобного, однако их Хёнджин как раз и чувствует. — Сынмин, — мягко говорит он, взяв в ладони лицо парня напротив, — тебе нужно только попросить. Сынмин морщится, но не пытается отстраниться. — Вот потому-то я этого и не сделаю. Ты слишком щедрый, слишком бескорыстный. Ты не скажешь остановиться и не откажешь, даже когда я стану для тебя обузой. — Ты не обуза! Сынмина смешит крайнее негодование в возгласе Хёнджина. Вампир склоняет голову, чтобы прильнуть к ладони Хёнджина, ведя кончиком носа по сине-зелёной вене на его запястье. Сынмин закрывает глаза. — Я ведь погублю тебя, Джинни. — А я позволю. Он проводит большим пальцем по нижней губе Сынмина, мягкой и бархатистой, пока не упирается в кончик клыка. Сынмин сдерживается и потому вздрагивает; не двигается, даже когда Хёнджин прокалывает кожу на пальце, позволяя нескольким каплям крови скатиться по чужому подбородку и своей руке. — Пей. Тебе нужно восстанавливать силы. Не ради себя, а ради меня. Завтра открывается новая выставка, и я не хочу идти один. Он чувствует усмешку Сынмина и только потом уже её слышит. — Видишь, Минни? Я тоже могу быть эгоистом. Куда большим эгоистом, чем Сынмин может себе представить. На мгновение обстановка разряжается, но затем Сынмин вбирает палец в рот, лакая и всасывая медленную струйку крови. Это даже хуже, чем в первый раз, поскольку теперь вампир смотрит на него, подмечая то, что упустил, когда уткнулся в изгиб его шеи. Например, поднимающуюся к скулам краску и то, как Хёнджину приходится закусывать губу, чтобы проглотить стон. Он не может не ёрзать под пристальным взглядом Сынмина. Глубоко внутри сгущается что-то тёмное. Сынмин по-кошачьи зализывает рану, оставив на подушечке большого пальца очередной комариный укус. А затем его губы опускаются к всё той же сине-зелёной вене. — Хёнджин, можно я…? — спрашивает он, и Хёнджин, одурманенный сладчайшим из ядов, может лишь кивнуть. Да.

***

Допив свою порцию, Сынмин настаивает на том, чтобы сводить Хёнджина на ужин в местечко с барбекю, и сам жарит всё мясо. Хёнджину нравятся все мелочи, в которых проявляется забота Сынмина о нём. Он сдерживает улыбку, наблюдая за тем, как Сынмин доливает ему воды в стакан ещё до того, как Хёнджин успел его опустошить. Вампир загружает его тарелку рулетиками из цикория, набитыми говядиной и мягким тушёным тофу — лучшей едой для восстановления крови — до тех пор, пока Хёнджин не жалуется, что он так лопнет. — Такими темпами тебе придётся катить меня до дома! Погода в этот день довольно приятная, поэтому Сынмин предлагает немного пройтись по округе, чтобы поспособствовать пищеварению Хёнджина. И не то чтобы Хёнджин собирается отказать. Они почти одного роста, поэтому приятно идти с одинаковой скоростью и не прилагать усилий для того, чтобы подстроиться под длину чужих шагов. Они с Сынмином естественным образом идут нога в ногу. Вечерний Хондэ бурлит жизнью, его улицы забиты людьми и музыкантами. Хёнджин не знает, почему ему так легко прильнуть к Сынмину во время просмотра фильма или обнять его со спины, пока тот делает Хёнджину кружку горячего шоколада на кухне, но так волнительно взять его за руку. Сынмин бы ему позволил. Хёнджину многое сходит с рук под предлогом дружбы. Не желая размышлять в этом направлении, он прячет руки в карманы, чтобы избавиться от соблазна, но вдруг его пальцы встречают преграду в виде леденца, который он купил ранее. Он вытаскивает его и перекатывает палочку между указательным и большим пальцами, наблюдая за порхающими лентами бантика. — Подарок по случаю выздоровления, — он протягивает конфету Сынмину. — Тебе ведь нравятся сладости? Сынмин приподнимает руку, чтобы принять гостинец, но прежде аккуратно проводит пальцами по бугоркам на запястье Хёнджина. — Разумеется, — говорит он. — Ты же мне нравишься.

***

Третий и четвёртый раз, когда Сынмин пьёт его кровь, ничем не примечательны. Само собой, после этого Хёнджин сходит с ума, а счёт за воду заметно подскакивает от того, сколько раз за день ему приходится принимать холодный душ, когда он вспоминает об этом, но это не новость. Несмотря на то, что у Сынмина есть перманентное разрешение, он всё равно мешкает с просьбой попить. Каждый раз он идёт окольными путями, не зная, как подступиться к вопросу, и потому начинает говорить и замолкает, а зачастую и вовсе идёт на попятную. Хёнджин научился предлагать первым, пока вампир не успел запретить себе. Он быстро улавливает сигналы, означающие, что Сынмин хочет спросить разрешения. Становится проще после того, как он замечает взаимосвязь между моментами, когда Сынмин хочет попросить крови, и моментами, когда Хёнджину хочется поцеловать его сильнее всего. В пятый раз это происходит, когда Хёнджин утром зубрит материал для теста по истории искусств. Он вливает в себя две банки кофе и просит Сынмина проверить его по флеш-карточкам. После десяти неправильных ответов подряд Хёнджин падает лицом в учебник и хнычет, что всё завалит. Сынмин аккуратно пропускает пальцы через его волосы и говорит: — Нет, не завалишь. К завтрашнему дню ты уже будешь готов. Я верю в тебя. И вместо того, чтобы подколоть его, Хёнджин седлает Сынмина на кровати и предлагает ему подкрепиться, раз уж тот хочет помочь готовиться всю ночь. В шестой раз это происходит потому, что Сынмин милый, а Хёнджин считает, что он заслуживает небольшого поощрения. Только и всего. Однако в седьмой раз у него есть план. По правде говоря, это скорее сырая идея, нежели настоящий план, но Хёнджин рассчитывает, что это сработает. Это должно сработать, ибо у него скоро просто лопнет терпение. Он не выдерживает интимности кормления, близости Сынмина; он не может довольствоваться лишь этим, жить дальше и вести себя так, словно Сынмин — просто друг. Хёнджин хочет и вишенку на торте (губы Сынмина), и сам торт (тоже губы Сынмина). План прост. Сынмин — существо логики, поэтому Хёнджин подходит к делу самым разумным образом: выдумывает полную ерунду. — Сынминни, — начинает Хёнджин. Они сидят на балконе и тестируют новый телескоп Сынмина. Тот отрывается от окуляра, чтобы внимательно посмотреть на Хёнджина. — Я хочу проверить одну теорию, и мне нужна твоя помощь. — Без проблем, — Сынмин отходит от телескопа и полностью поворачивается к сидящему на краю шезлонга Хёнджину. — Что мне нужно сделать? — Иди сюда, — инструктирует Хёнджин. Он двигается, чтобы освободить место, и жестом предлагает Сынмину сесть, что тот и делает. На мгновение из головы Хёнджина пропадают все мысли, так как вампир садится гораздо ближе, чем это необходимо. — Итак? — подталкивает его Сынмин, пока Хёнджин перезагружается. Изначально он планировал, что это произойдёт после прогулки, максимально похожей на свидание, чтобы Хёнджин мог создать у Сынмина определённое настроение, поухаживать за ним, вкусно накормить (если можно так выразиться), но он выглядел таким милым, таким очаровательно взволнованным своим телескопом и рассматриванием созвездий, которые обычно не видно из-за светового загрязнения Сеула, что у Хёнджина просто не осталось выбора, кроме как незамедлительно привести план в действие. — Я тут подумал… — Звучит страшно. — Ха-ха. Очень смешно, — Хёнджин хватает Сынмина за его дурацкую голову и трясёт того, пока он не требует прекратить. — Извини! Извини! Хёнджин закатывает глаза и драматично поправляет подол футболки. — Как я говорил, пока не был столь грубо прерван, я тут немного подумал… и я думаю, что ты должен поцеловать меня. — Поцеловать тебя? — с каменным лицом вторит Сынмин секундой позже, когда становится очевидно, что Хёнджин совершенно серьёзен и никакая это не шутка. Пусть Сынмин и не прыгает от радости, он всё ещё не разнёс его в пух и прах, что Хёнджин расценивает как хороший знак. — Зачем? — В научных целях! Сынмин моргает, будто бы говоря: «Ты придурок, но продолжай». — Так вот, я думал о Боге. — Господи… — бормочет Сынмин. — Именно! Господь Бог. Я думал о Господе Боге и о том, как в церквях используют красное вино, символизирующее кровь Иисуса Христа. А потом я подумал, что вино якобы становится вкуснее, если его аэрировать, хорошенько взболтать, знаешь? Но потом мне стало интересно: работает ли это и с кровью? Станет ли кровь вкуснее, если её тоже аэрировать? Как после тренировок, но только без молочной кислоты. Так вот, я подумал: поцелуи же тоже могут разогнать кровь. Потому-то мне и нужна твоя помощь: надо проверить мою теорию о том, что сразу после поцелуя моя кровь будет вкуснее. Затем Хёнджин начинает сыпать всякими научными терминами вроде контрольной группы (Сынмин выпил достаточно его крови, чтобы иметь некоторое представление о её вкусе и приносимом ей удовольствии) и сравнивать точность с погрешностью, пока это не превращается в слова ради слов. В какой-то момент он даже упоминает число Авогадро. Какое это имеет отношение к происходящему? Кто бы знал. И всё это только ради того, чтобы Сынмин серьёзно посмотрел на запыхавшегося Хёнджина и сказал: — Окей. Это слишком сильно напоминает Хёнджину первый раз: он ходил вокруг да около, а Сынмин вдруг согласился. Потому что так это и работает, да? Хёнджин притворяется, что это всё исключительно ради Сынмина и вовсе не из корыстного желания быть особенным, быть полезным и быть тем, без кого Сынмин не сможет. Из желания не быть отвергнутым вновь. И по какой-то неведомой, не озвучиваемой причине вампир ему потакает. — Я соврал, — признаётся Хёнджин. Он не знает, хочет ли он, чтобы их первый поцелуй (если он вообще будет) состоялся под выдуманным предлогом. Он не хочет, чтобы Сынмин считал, будто он хочет этого ради удовлетворения любопытства, а не потому что хочет поцеловать Сынмина, парня, в которого был влюблён все эти годы. — Я не хочу целовать тебя в научных целях. Мне насрать на науку. — Я знаю, — смеётся Сынмин, — я был твоим репетитором, помнишь? Я чуть не упал, когда ты начал говорить о числе Авогадро. — Если ты знал, то почему согласился? — Почему я соглашаюсь на всё, о чём ты меня просишь? Потому что ты мне нравишься, Хёнджин. Но ты и так это знаешь. Хёнджин резко поднимает голову. Он заикается: — Н-нравлюсь тебе? В смысле, как друг? Сынмин всё ещё улыбается, но теперь будто сквозь боль. — Если это всё, чего ты хочешь, то да. Я думал, что… То есть, я надеялся, что… — предложение остаётся незаконченным. — Надеялся на что? — На то, что в этот раз всё будет иначе. Что это не будет повторением школьного выпускного. — Того самого, на котором ты меня отшил? Ты об этом? — он не может скрыть горькое выражение лица: он словно откусил лимонную дольку. Сынмин же сбит с толку. — Нет, тот самый, на котором ты отшил меня. — Эм, я ясно помню, как накануне не мог уснуть всю ночь, потому что нервничал из-за признания и репетировал заготовленную речь. А потом, когда я рассказал, как сильно ты мне нравишься и как я тобой восхищаюсь, ты сказал: «Извини, я не могу». — Ага, — отвечает Сынмин, когда его осеняет, а брови взлетают к волосам, — я сказал «извини, я не могу расслышать», так как тебя заглушал оркестр, а мама Ары выкрикивала инструкции, требуя сдвинуться на несколько метров влево, чтобы поймать свет для фотографий. У тебя был такой вид, словно ты сейчас дашь дёру, поэтому я набрался смелости и решил признаться, а когда стало ясно, что я собираюсь сделать, ты перебил меня и сказал, что мы должны быть друзьями! В хронологии событий есть логика, однако Хёнджин запомнил этот день совсем по-другому. — А ты… ты что-то крикнул мне, когда я сбегал? Сынмин кивает. Если бы вампиры могли краснеть, наверное, Сынмин бы сейчас краснел. — При всём нашем классе, их семьях и Отче нашем, сущем на небесах, я сказал тебе, что не хочу быть просто другом. — О Боже, — стонет Хёнджин. — Он самый, — мрачно произносит Сынмин. Хёнджин не может сдержать смех из-за ужасной шутки Сынмина, их глупого недопонимания и всей этой истории. С надеждой в голосе он спрашивает: — Значит ли это, что ты всё ещё не хочешь быть просто другом? Прежде чем ответить, Сынмин прижимается к Хёнджину так, словно его тело было создано для этого. Его губы прижимаются к шее Хёнджина, но не в прелюдии к укусу. Что куда опаснее, он оставляет поцелуй на коже, прямо над пульсом. — Мне пришлось умереть и стать вампиром, чтобы мы во всём разобрались. Так что нет, Хван Хёнджин, я не хочу быть просто другом. — Тебе нужно только моё тело. — Надеюсь, сердце идёт в комплекте.