-
7 июня 2023 г., 21:13
— Блять, что за пиздец! — именно с этими словами кучерявый мальчишка шестнадцати лет несётся по лестничной клетке учебного заведения на третий этаж, где сегодня должен был проходить их урок математики, последний за этот день.
Если ему не изменяет память, то как раз в этот день Арсений Сергеевич должен был выйти с больничного и крепко взяться за их слишком взбалмошный 10 «А», но Антон надеялся и верил оттянуть этот момент хотя бы до понедельника, зная, что опоздание на урок этого преподавателя попросту непростительно.
«Для тебя, блять, но не для всех».
Минуя ещё один лестничный пролёт и пару школьников младших классов, выясняющих что-то между собой, не застав разгар драки, парень наконец оказывается в нужном месте, озирается по сторонам, дабы дополнительно не получить люлей на свою голову от других учителей, в то же время стараясь перевести сбившееся дыхание. На голове то, что можно охарактеризовать как взрыв на макаронной фабрике, а на лице — совершенная отстранённость от школьных будней. Оно и понятно. Кому захочется тратить свои лучшие годы на тонну домашки и слушать песнопения учителей? Если бы у Антона был выбор проспать весь день дома после хорошей катки в КС или пойти на уроки, он незамедлительно бы выбрал первое, что ещё лишь больше сказалось бы на его успеваемости. Но кого это волнует, кроме него самого?
Шастун инстинктивно прислоняет голову к холодной металлической двери под номером пять с золотистой табличкой по центру, не решаясь пока заходить. Как-то ссыкотно проебаться, ещё и с Поповым.
За массивной дверью орехового цвета слышатся лишь нервные покашливания преподавателя, стук деревянной указки о стеклянную поверхность стола, что не к добру, и перекличка студентов. Парень бледнеет в одну секунду, но не пятится назад, осознавая что там он, понимая: «сейчас или никогда», выпрямляется, поправляет тяжелый рюкзак на плече, от которого на нежной коже наверняка уже проступили болячки, уверенно стучит костяшками пальцев, бесшумно опускает ручку двери и, наконец, заходит, не оставляя пути к отступлению.
Вся решимость тут же ухает вниз, и становится невыносимо жарко, как будто из лёгких откачали кислород и впихнули туда что-то из параллельной Вселенной. В просторном кабинете, состоящем из двенадцати парт в три ряда и учительского стола посередине прямо в конце комнаты, который сейчас нагло кем-то был занят, воцаряется тишина. Попов, сидя на своём рабочем месте, не торопится вставать. Пронзительным взглядом голубых антрацитов он разозлённо метает молнии на ученика, будто от этого что-то сможет сейчас измениться, хмурит широкие брови, от чего образуются небольшие складочки на лице. Он явно уже не ожидал здесь увидеть этого ученика, а потому складывает руки на груди — что не предвещает сейчас ничего хорошего, — и сжимает зубы до желваков, гуляющих под натянувшейся кожей. Антон топчется в дверях, не решаясь пройти дальше, в то время как все, инстинктивно обернувшись, смотрят только на него одного.
«Блядская хуета, да ну нахуй!»
И почему ему не везёт? А ведь сегодня так всё хорошо начиналось: мать, не зная о школьных прогулах, достала билеты на его любимый матч, аргументировав это тем, что тому нужно развеяться. Серёга позвал к себе с ночёвкой, что никогда у них не обходилось без алкоголя, а Воля дал добро на то, чтобы кудрявый мальчишка, наконец, принял участие в их общешкольном КВН, видя, сколько таланта зря пропадает. Кажется, жизнь налаживалась, вот только было одно «но»: за учёбу взяться хорошенько пока что не получалось.
— Ну, мы ждём! — разгневанно летит в сторону Шастуна, отчего тот лишь вздрагивает, теребит браслеты, закусывает нижнюю губу. От укуса он начинает чувствовать неприятный металлический привкус, но продолжает посасывать, пытаясь хоть как-то сконцентрироваться, совершенно не спасая, однако, своего положения. В холодных ледниках на сегодня не намечается потепления, и это хуёво, на самом-то деле. Напряжение витает в воздухе так, что можно резать ножом, на что Шастун лишь шкодливо мяукает, врезаясь ногтями в нежную кожу ладоней, оставляя там следы-полумесяцы, которые вновь слишком долго будут на нём заживать, но совершенно не контролируя весь этот процесс. Хочется попросту испариться.
— Простите за опоздание, можно войти? — И смотрит затравленно на учителя, переминается с ноги на ногу, пока другие в усмешке над всей этой ситуацией наблюдают со стороны, зная, насколько негативно Попов относится к Шастуну и чем всё это может обернуться. Лишь Матвиенко с Фроловой безучастны в этом спектакле и с жалостью в глазах наблюдают, волнуясь за друга. Не хватало лишь попкорна с колой для общей картины. Тогда точно: «снимай и записывай», и так по новой, до: «не хочу».
Антон мог постоять за себя. Не то чтобы он был хлюпиком, размазнёй, амёбой — нужное подчеркнуть, — просто тягаться с Поповым было в ущерб самому себе. Этот преподаватель не так давно устроился сюда на работу, но сразу же успел заработать себе сверххороший авторитет среди учителей, не менее успешно вливаясь в общество молодёжи. Попросту говоря, Шастун его даже немного боялся. Никогда не знаешь, чего ожидать от учителя, который слишком быстро берёт всех в оборот. А если он тебе ещё и нравится, всё это безнадёжно.
— Нет, нельзя! — уверенно чеканит Арсений, громко ударяя указкой по своему столу так, от чего его лицо напрягается до невозможности, потемневшие глаза-океаны бегают вверх-вниз, выражая возможную бурю, а терпение почти на исходе, что сильно трясёт. Казалось, ещё чуть-чуть — и мужчина одним махом выбьет из парня ещё не один акт сожаления, а раскаиваться в своих словах он считает попросту сейчас неуместным. И Антон не понимает до конца, злится он так на него или есть ещё одна причина для такого поведения. Кончики ушей горят так, будто он и сам является сейчас раскаленной лавой, осталось лишь довести начатое до конца, и пиши пропало — Арсений Сергеевич этого не забудет. Это же, блять, Шастун. — Урок длится уже пятнадцать минут, где ты был всё это время? — продолжает на своей волне брюнет, как коршун за секунду подлетает к своей добыче, встаёт перед ним, оглядывает сверху донизу, тем самым подчеркивая своё превосходство. Не хватало лишь пару острых когтей по краям «зверька», а впрочем, с этой ролью Попову и не так сложно было справиться, он в ловушке, и это бесповоротно и верно действует на Шастуна, помогая ему всё сейчас переосмыслить.
Преподаватель слишком быстро сокращает расстояние между ними, морщится от неприятного запаха табака, обдавая неровным дыханием парня возле себя, не решаясь схватить того за предплечья. Антон тушуется от такой близости, упорно игнорирует изучающий взгляд, опуская свои глаза-бусинки вниз, нервно жуёт мятную жвачку, чтобы хоть как-то перебить исходящий от него аромат недавно выкуренных сигарет, не решаясь вступать в конфликт, дабы избежать сейчас наказания. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, а день уже смело можно переименовать в «неудачный». Парень жмётся как можно ближе к стене, чтобы хоть как-то почувствовать себя в безопасности, что не очень, если честно, сейчас получается. Арсений Сергеевич стоит почти вплотную к нему, в левой руке держит деревянную указку, что остаётся лишь догадываться о том, насколько сильно его можно вывести из себя, чтобы получить ею по мягкому месту.
Шастун не понимает, в какой момент их отношения с мёртвой точки: «я тебя не замечаю, и меня это устраивает» перешли в: «сука, не выводи меня из себя!». Парень до последнего не осознаёт, что могло послужить для Попова так причинно на нём отыгрываться чуть ли не за каждый проёб, и это ещё больше ставит его в неловкое положение.
В классе воцаряется тишина. Даже самые смелые хулиганы не решаются выступать со своим заявлением, зная, какой урок Попов может им преподать. Лишь стрелки настенных часов стабильно продолжают свой ход, совершенно не замечая всех поползновений притихшего класса. Арсений молчит очень долго, прожигает дыру в десятикласснике и часто сжимает правую руку в кулак, — от чего на молочных запястьях становятся видны объёмные вены, — словно хочет ударить, объективно изучает, как бы больше того пристыдить, чтобы непослушный мальчишка как можно реже появлялся у него перед глазами. Шастун действовал на него как красная тряпка на быка. И отрицать очевидное вряд ли бы получилось.
А Антон всё так же продолжает стоять, на негнущихся ногах, с потеющими ладошками, бегающим взглядом, надеясь на то, что его сейчас всё-таки отпустят к своей парте, понимая, что никто его здесь не тронет. Упаси Господи, кому нужны проблемы, тем более с таким как Шастун? Он же ходячее недоразумение, ей-богу. С ним тягаться просто бессмысленно. Тем более когда ты с преподавателем не тет-а-тет, а скорее на какой-то арене.
Не скажет же он, что застрял в туалете в одной из кабинок, потому что просто не мог из неё выйти, когда кто-то хотел над ним подшутить, а после, слава Богу, его спасла уборщица, так вовремя принявшаяся там всё намывать, матерясь на охуевшую молодёжь и беспардонное прожигание жизни, пола, кабинок и ещё за кучу дерьма. Он бы точно был только больше осмеян, Антон не привык ловить на себе взгляды чужих глаз. Антон так не хотел злить его. Не то чтобы злой Арсений Сергеевич его не привлекал — лишь больше распалял желание узнать нераскрытую сущность того поближе.
— Пока не ответишь за опоздание — домой не пойдёшь. Останешься после уроков, — единственное, что вырывается из Попова, когда он вновь перемещает свой быстрый взгляд на остальных учеников, тем самым давая зелёный свет для того, чтобы Антон сел, кажется, даже немного успокаиваясь. Арсения так заебал этот цирк и то, что Шастун так себя ведёт, его тоже заёбывает.
Не успел он выйти с больничного, как Антон тут как тут — срывает его безупречную дисциплину, вновь выставляет себя на первый ряд, игнорируя все многочисленные правила и устанавливая свои. У преподавателя порой даже закрадывалась мысль, что тот делает это с ним специально. Специально выводит из себя, провоцирует, чтобы после Попов грубо его отчитал.
Зеленоглазый мальчишка — единственный из всех, кто так сильно выводил учителя из себя, и об этом стоило бы задуматься: «Почему?», но Попов старался не придавать этому значения, хотя бы потому, что на дух не переносит глупых подростков. «В таком возрасте у них вата вместо мозгов. Там бессмысленно уже что-то доказывать», — единственное, что иногда вырывалось изнутри, но в целом с этими словами Арсений Сергеевич был вполне даже солидарен.
Весь последующий урок Антон сидел за последней партой первого ряда тихонько, как мышь, даже слушал учителя, пытаясь что-то запомнить, но сегодня было что-то вроде «в одно ухо влетало, из другого вылетало», что лишь морило в сон и хотелось поскорее оказаться в тёплой постели. Ещё хотелось дико курить и чем-то расслабиться. Но в первую очередь — отсюда съебать. Потом уже всё остальное. Матвиенко между делом пытался ему что-то сказать, даже писал СМС, но был прерван своей девушкой, которая слишком сильно была помешана на всей этой учёбе. Парню с хвостиком на голове оставалось лишь, повернувшись, сказать взглядом: «Держись!» и уткнуться вновь в свои конспекты, внимательно слушая преподавателя.
Парень с глазами цвета малахита смотрел куда-то сквозь предметы, то перемещал взгляд на окно, считая, сколько птиц пролетело возле него, уже не вникая в суть происходящего, вновь витая в облаках, рисуя каракули на полях тетради в клеточку, совершенно не блеща своими знаниями, игнорируя новую тему, пока Арсений всеми силами пытался втолкнуть на уроке хоть какую-то запоминающуюся информацию всем светлым умам. Работа учителем не казалась такой лёгкой. Не каждый был лёгок на подъём, но до любого ещё можно было бы достучаться. Брюнет и не думал уходить со своей должности, хоть и порой его работа откликалась для него на беспамятстве и периодическом безрассудстве.
— Шастун! — Антон настолько сильно ушёл в себя, что даже не услышал противный звонок, громогласно оповещающий о том, что шестой урок у них подошёл к концу. А значит, можно собирать учебники, идти домой и, наконец, полностью расслабиться. Серёжа с Оксаной и остальными уже потихоньку ретировались из кабинета, пока Шаст ещё оставался на месте. Антон уже позабыл о «просьбе» преподавателя остаться после уроков за своё нескромное опоздание и, лишь приподняв кверху голову из непослушных джунглей, внимательно начал разглядывать очертания лица нависающего над ним Попова.
Не то чтобы Арсений Сергеевич вызывал в нём слишком много противоречивых эмоций. Да, Антон признавал, что мужчина был хорош собой, физически сложен, интеллектуально развит, ответственно подходил ко всему, уверенно следовал своим принципам, зачастую был терпелив, но всё это не сравнится с тем, что Шастун испытывал по отношению к нему. Было в этом что-то необъяснимое.
— Хватит витать в облаках! — Учитель выдернул его из его мыслей, громко хлопнув его же пустой тетрадкой по столу — ладно хоть не по голове. — Подсаживайся поближе, что ты как маленький?! — рявкнул он без замедления, бегло пробежавшись по его лицу. Он имел в виду подсаживаться к учительскому столу, но эта фраза звучала настолько двусмысленно, что Антон сам того не ведая неловко поперхнулся своей же слюной, лишь больше осознавая свою испорченность. Но думать об учителе за рамками его понимания — как-то не то. Или всё же?..
«Да ну нахуй!»
Арсений молнией метнул взгляд на мальчишку, будто прочитал его мысли, пока ещё находился рядом, и там не было ничего хорошего, даже приблизительно, даже на миллиграмм.
— Быстро! — командным тоном прогремел Попов и, как само собой разумеющееся, собственнически схватил всё, что у Шастуна лежало на столе, и перенёс на первую парту, чтобы ускорить процесс перемещения, оставляя после себя только лишь древесные нотки своего нового парфюма, привезённые его другом откуда-то издалека.
Антон, боязливо, как старая черепаха, нелепо округлил свой взор — хотя чему тут удивляться — встал с нагретого места, схватил рюкзак и посеменил вслед за учителем.
— Сколько это ещё будет продолжаться? — Мужчина в тёмно-бордовом деловом костюме, начищенном до блеска так, что на нём не лежало ни пылинки, ходил перед своим учеником, словно пытаясь поймать того с поличным, выясняя истинную причину его опоздания, словно сканируя того насквозь через очки. — В прошлый раз ты пришёл за десять минут до конца урока, в позапрошлый раз вообще не пришёл, что на этот раз? — Преподаватель загибал пальцы, сверлил взглядом так, что прошибало током насквозь, но Антон упорно молчал. Он даже не знал, что и говорить в этом случае. Сейчас главное не смотреть на Попова, потому что шатен знает, чем это всегда между ними заканчивается.
— Что мне с тобой ещё делать? — брюнет вздыхает так тяжело, как в последний раз, поправляет прямоугольную оправу очков, так идеально расположившихся на его лице, слегка сбавляя свой пыл, скорее просто из-за излишней усталости на сегодня. Кружечка ароматного кофе сейчас бы точно не помешала. Как жаль что Попов этого не учёл, гоняя в буфет. Мужчина садится напротив непутёвого ученика, держась в напряжении, крутит шариковую ручку в ладони, пару раз стучит по стеклянной поверхности мраморного стола, пытаясь тем самым себя отвлечь, но причина по которой он сейчас злится донельзя банальна. И Попов сам с себя же ахуевает.
Арсению постоянно приходится кому-то что-то объяснять, подсказывать, как-никак решать, что одно лишнее слово: «учитель» в школьном заведении уже вызывает торнадо в его собственных мыслях, а все эмоции, накопившееся до этого, рассыпаются в крошку, ведь он попросту от этого устал, если так подумать.
Ведь что ему мешает сейчас собраться и махнуть куда-то в тёплые страны, прихватив кого-то из своих друзей? Освободить голову от ненужной мишуры и просто, блять, расслабиться, как это делают все нормальные взрослые люди, но всё, что ему сейчас остаётся, — в который раз отчитывать ученика, которому, кажется, вообще плевать на свою учёбу в последнее время.
Ученика, который годится ему в сыновья.
Ученика, о котором он думает который день подряд.
Ученика, к которому он, похоже, давно уже что-то чувствует, но до последнего не хочет это всё признавать, и всё, что остаётся, так это бессмысленная травля, которая лишь в очередной раз подстёгивает их обоих к тому, чтобы идти на опасное, но чертовски нужное для них сближение.
Ученика, которого он продолжает посылать, мысленно уже разложив его на своём столе и имея во всевозможных позах, какие только можно себе представить.
Мужчина жмурится от нахлынувших мыслей, подушечками пальцев потирает виски, пытаясь привести себя в чувство, а в голове красной строкой, буквально капслоком:
«Кого ты хочешь наебать? Это же очевидно!»
Шастун не решается даже достать свой смартфон, написать Серёге, чтобы более-менее ему было комфортно под таким напором, парень чувствует себя не в своей тарелке, в очередной раз ловит пронзительный взгляд голубых антрацитов на краешках своих потрескавшихся губ, не до конца понимая: у него встал.
«Что за поебота?» — Звучит хуже, чем выглядит, и парень елозит по лакированному деревянному стулу джинсовой тканью, пытаясь прикрыть своё неудобное положение, что мало, честно говоря, помогает.
Только с ним могло это произойти, он же, блять, особенный.
А Попов не замечает, всё продолжает отчитывать на высоких нотах, отчего в какой-то момент срывает свой голос до хрипоты, но продолжает. Кожа Антона лишь больше начинает распаляться, и в голове рисуется следующая картинка происходящего, он понимает, что ему это нравится. Ему, блять, нравится, как его ругает Попов, и рычажок «хорошо и плохо» в какой-то момент уже начинает давать сбой. В глазах цвета весны всё плывёт, приятным волнением растекаясь внизу живота, оседая на границах его подсознания. Член едва ли не пульсирует в плотных штанах, и он понимает, ему точно сейчас нужна разрядка. Он так не может. Это же, блять, издевательство, не иначе.
— Ты меня слушаешь вообще?! — Наконец говоря уже из последних сил, Попов вновь вскакивает со своего стула — тот чуть ли не трещит под ним, — слишком быстро приближается к своему ученику, замечая крайнее замешательство на лице парня, то, как он слишком старательно одёргивает вниз свою футболку, а позже ненароком опуская взгляд на чужую ширинку, отмечая там небольшую выпуклость, нервно сглатывая. Мозг пытается всё сформулировать во что-то понятное, но тело не слушается, вовлекаясь в эту игру.
— Я… — только и успевает в своё оправдание негромко сказать Шастун, как в дверь стучат, Попов ошарашено смотрит вперёд, успевая только сказать первое, что приходит на ум:
— Залезай под стол. — Почти невинно, но адски властно. — Живо! — даже не давая времени на раздумья.
Антон не успевает даже сообразить, как его буквально впихивают в закрытое узкое пространство под столом, где хватает места только для худых арсеньевских ног, но благодаря гибкости и атлетичности парня у него это тоже неплохо получается.
Не хочется Арсению объяснять потом, почему и при каких обстоятельствах он решил оставить здесь Шастуна.
Тем более со стояком.
Тем более после всех уроков.
Дверь открывается, и в кабинет плавной походкой входит его коллега по информатике, лучший друг — Дима Позов, листая в руках классный журнал, делая там какие-то пометки тёмной ручкой.
А Антону тем временем остаётся принять максимально удобную для себя позу, что по-другому означало бы «между ног Сатаны», и тихонько поскуливать от накрывшего его возбуждения.
затраханно смотрит на учителя, начиная ощущать под собой что-то вроде: «Обрати на меня внимание!», его знобит, а после он ошарашенно округляет глаза, незамедлительно пытаясь встать с неудобного для себя положения. Всё это до трясучки пугает и возбуждает, неоспоримо выверенным движением залезая прямиком в самые потаенные уголки шастуновского подсознания, змеем-искусителем окольцовывая всё испорченное подростковое нутро, норовя сорваться в любую минуту.
— У вас тут, кажется… — Но договорить Шаст не успевает, понимает, как это глупо выглядит со стороны и как быстро чужие сильные руки пригвождают парня к другим идеально наглаженным приталенным брюкам. Как будто это только для него, так и нужно, это нормально, и сиди уже, блять, куда ты там собрался?
— Сядь! — Звучит слишком властно, с хрипотцой. Мужчину, кажется, немного мутит из-за излишней духоты в кабинете, что впору бы открыть окно, впустить свежий воздух, но ни одному, ни второму не хочется прерывать столь интимный контакт, который, возможно, никогда уже не повторится в этой жизни.
Парнишке не хочется выбирать между тем, с каким стыдом ему сейчас придётся встать, и тем, чтобы следовать «просьбе» Попова. Сама ситуация — сюр и вызывает в нём совсем не то, что обычно принято испытывать в таких невъебенно «везучих» случаях. Миллион вопросов в голове застилают практически всё, и другой на его месте давно бы сбежал, пожаловался бы кому-то из взрослых, ведь это ненормально, когда преподаватель позволяет себе вольности в сторону своих учеников. Но не Антон, нет. Мальчишку это лишь только распаляет. Вытряхивать из себя неправильности своих мыслей кажется вообще сейчас неуместным, трахать и изучать — занимают лидирующие позиции.
Шастуна пригвождают к неровному полу, ещё раз норовят остудить, высокомерно сверху донизу оглядывая со спины, будто что-то для себя подмечая. Поповский взгляд способен убить, но в данном случае вызывает лишь исцеление.
Мальчишка с кудрями на голове покорно принимает сидячее положение, переставая елозить джинсовой тканью, надеясь исправить нынешнее положение. Попов уверенно обхватывает свободной рукой хрупкую талию паренька, слегка задирает объёмную хлопковую футболку, проводит ладонью по рёбрам, по впалому животу, задевая тазовые косточки, детально изучая, стараясь запомнить. Почти выпрямляется рядом с ним, дышит практически в затылок, не получая ничего в ответ, бессвязным рыком транслируя своё недовольство.
— Блять, я так больше не могу. — Звучит так отчаянно в пустоте, и не по-детски сильно разъёбывает и так уже подвешенное состояние Антона. Попову хочется кричать от осознания того, насколько сильно мальчишка действует на него, находясь в столь близком положении. Арсений пытается как можно больше того вобрать, ощутить, почувствовать рядом с собой, и выпадает из реальности ровно в тот момент, когда ученик шумно сглатывает, вжимаясь сильнее в причину их столь незапланированной на сегодня встречи, теребя в ладонях свой кожаный браслет, как будто от этого может что-то измениться.
— С вами всё хорошо? — Шаст пытается понять и перенять на себя все стенания преподавателя, видя, как тот мучается сам с собой. В какой-то момент он сам ломает все границы допустимого, откидывается назад, встречаясь с распалённой кожей учителя, кладя подростковую руку поверх его, сплетаясь в контрасте, неосознанно, практически сразу же отдёргивая от себя, как будто только что чем-то сильно обжёгся.
Непозволительная близость приносит явный эффект, заставляя кончики ушей Шаста гореть так, как никогда до этого раньше, а молодое лицо — приобретать лишь больше пунцовый оттенок.
— Хочешь помочь мне? — В бархатных нотках голоса брюнета звучит скорее не вопрос, а утверждение, призыв к действию, и Антон понимает с чем, нервно дёргается в мужских руках, уверенно покоившихся на нём, ощущая лишь больший прилив возбуждения. Сладкий голос преподавателя набатом звучит в голове, обволакивает неотвеченными вопросами, и это лишь больше подстёгивает к тому, чтобы вкусить запретный плод, отдаваясь приятной истомой в районе солнечного сплетения.
Не то чтобы Шастун не представлял себе секс с преподавателем. Он очень даже представлял. Проштудировал все категории порнхаба, пока не понял, что именно его заводит больше всего, в открытую каждый раз пялясь на причину своего недоёба, если уж говорить честно. И одно дело дрочить наедине с самим собой, закидываясь новыми фрагментами для размышления, другое дело — когда тот же самый объёкт, который он, собственно, хочет, самолично предлагает ему поучаствовать в этом всём.
— Вы же шутите? — запоздало кидает в ответ, не замечая раздевающего взгляда.
Мужчина шумно выдыхает, от нетерпения кусает розоватые губы, прокручивает в голове дьявольское «за» и ангельское «против», наконец припадая пухлыми губами к пылающей жилке напротив. Он ощущает сладкий привкус, не встречает сопротивления или ещё каких-либо препятствий в ответ, искусно посасывает слишком нежную шею мальчишки, смело оттягивает кожу, выводя немыслимые узоры языком и оставляя собственнические багровые следы от своих острых зубок его пребывания в этом месте. Затем спешно зализывает, не помня себя от возбуждения, ловя едва слышные вздохи мальчишки, после переключаясь на ключицы, острые плечи и вновь возвращая внимание к шее Шастуна. Едва заметно поглаживая тонкие запястья, он ловит себя на мысли, что непреодолимо сильно желает их поцеловать. Антона хочется изучать. Слишком сложно оторваться, избавиться от искушения, не хочется быть замеченным кем-то из тех, кто остался ещё в учебном заведении, но желание выше него. Шатен тает в его руках, расплывается лужицей, манит своей красотой, неопределённостью, честностью, дурманит детской наивностью и пустить всё на самотёк для Попова означало бы зарыть все свои чувства навсегда глубоко в холодную землю.
— Похоже, что я шучу? — Приятные мурашки, пробежавшие от ушной раковины по всему телу, щекочут в ответ, и это невъебенно сильно действует на подростковое сознание, вызывая смятение и непроизвольно улыбку.
Арсений не чувствует веса над собой, хотя в таком положении коленки давно затекли, очки почти запотели. Антон растворяется во всей этой недосказанности. Всё вроде бы так и должно быть, ничего не хочется менять, а зацеловывать десятиклассника уже не кажется невыполнимой задачей.
Шастун запоздало понимает, что происходит, когда рука преподавателя грубо опускается на его пах и неспешно там потирает, а губы одновременно вгрызаются в молочную кожицу шеи. Даже сквозь преграду джинсов он ощущает ответную реакцию в виде приподнявшегося члена. Мальчишка в нетерпении ёрзает под Арсением, точёными бёдрами упираясь в его стояк, всё больше того распаляя, ненароком поправляя взмокшую чёлку на своём лице, рвано дыша, отдаваясь полнейшей импровизации. Попов проводит по контуру тонких шастуновских губ, пытаясь запечатлеть в памяти черты своего ученика за последней партой. Настойчиво указательным пальцем он толкается в слегка приоткрытый рот, парень с малахитами в глазах участливо того принимает, посасывает нежную кожу фаланги, лишь плотнее сжимая, сопровождая всё пошлым причмокиванием, как будто сосёт сейчас самый вкусный леденец, заставляя брюнета сильнее свести ноги, дабы не сделать себе хуже. Но больше всего ведёт не то. Ученик с болью в сердце и паху отдирает от себя Попова, когда тот впечатывается в него чуть ли не намертво, чересчур громко скулит от того, что сильно так хочет, резко вставая с чужих колен, присаживаясь напротив своего дьявола, мощным рывком раскрывая худые точёные ноги напротив, очерчивая бёдра, ловя предусмотрительно вопросительный взгляд уже поплывшего от его смелых действий Попова.
Руки сами находят ремень, по инерции расправляются с металлической бляшкой, не церемонятся с пуговкой, металлическую собачку дёргают вниз, пока Арсений с любопытством и долей самоиронии награждает того почти нечитаемым взглядом. Такой Антон превосходит все его ожидания, но тихий покорный нравится всё-таки больше всего. От последнего никогда не знаешь чего ожидать, и это заводит, вырубая все прошлые сложности и моменты с фальсификацией. Взрослые руки упираются в стул, пока Шастун освобождает вставший член от натирающей и такой ненужной сейчас в этом месте одежды.
— Ты уверен?
Быстрый кивок. Антон давно уверен, он давно этого хочет. Странно, что Попов всего этого не замечал, хотя тот вечно был занят тем, как бы его пристыдить, учителю было не до этого. Он все силы бросил на то, чтобы наказать несмышлёного юношу, когда наказывал только себя, безотрывно следя за своим подскочившим давлением, когда Шаст находился рядом. Думать об ученике и одновременно его учить — задачка не из лёгких, а если вспомнить, сколько простыней Арс замарал благодаря нему, — совсем уж вопиющий случай.
От наблюдения за Шастуном в таком положении сносит крышу. Смотреть на то, когда Антон сосёт, — вообще настоящее блядство.
Мальчишка, наконец, освобождает из боксеров внушительных размеров находящийся в боевой готовности аккуратный член преподавателя с малиновой головкой наружу. Подушечкой большого пальца правой руки размазывает капельку предэякуялята, находящуюся сейчас на кончике члена, добавляя немного своей слюны для увлажнения, нечитаемым взглядом оглаживает набухшие синие венки, мягко окольцовывая свободной рукой, зрительно пробуя на вкус, ловя судорожный вздох сверху, а в глазах напротив — благоговение. Всё, что Шаст сейчас видит, ему нравится, что хочется застонать в полный голос, глубоко принять в себя и отдаться столь изощрённому моменту как можно быстрее.
Думал ли Антон, что это когда-то произойдёт? Нет. Скорее мечтал. А не всем мечтам, знаете ли, свойственно сбываться.
Сколько порнушки он успел пересмотреть, прежде чем понял, кто действительно его заводит с пол-оборота. Ни один актёр не сравнился бы с ним, как бы сильно ни старался.
Восхищаться Поповым — одно, управлять им — вне конкуренции.
Поиграться, помедлить, распалить — вырубает практически всю тормозную систему.
Влажная чувствительная головка легко помещается в кулак, Шастун совершает ритмичные действия, выкручивая из раза в раз, стараясь продлить удовольствие как можно дольше. Блаженная улыбка Попова и его томный взгляд могли сказать всё сами за себя, и Антону лишь только оставалось ему позавидовать. Пальцы уверенно и твёрдо обхватили ствол, каждый раз всё терзая чувствительную головку, иной раз выбивая рваный стон безупречно холодного преподавателя.
Но этого было мало. Антон сам не понял, в какой момент прижался влажными от возбуждения губами к чужой разгоряченной плоти, попробовал по ней провести шершавым языком, оголяя чувствительный купол, взял до середины, плотнее смыкая под чувствительной головкой рот, скользнув по ребристому нёбу, упираясь в заднюю стенку, не решаясь утонуть в этом всём окончательно.
Пахло чем-то мускусным, терпким, отдалённо напоминающим карамель, и это вполне можно было бы охарактеризовать как: приятно.
Не то чтобы Антону было с чем сравнить, но его пока что это устраивало. Арсений шумно выдохнул, прикрывая от наслаждения глаза, сгибая пальчики ног в неконтролируемом для него жесте поощрения.
Шастун покорно опустил глаза, наполовину вобрав в себя член, стараясь не касаться того зубами, в этот раз невинно посмотрев на своего преподавателя, медленно ртом провёл сверху вниз, осторожно подул, стараясь оценить все свои возможности гортанного минета. Мужчина считал его взгляд, и это было выше его наслаждения.
Не хотелось бы облажаться. Хотя осуждать того здесь явно никто не собирался. Преподаватель участливо откинулся головой назад, на металлическую спинку стула, едва заметно вцепляясь в непослушные шастуновские волосы, иногда того направляя. Не хотелось давить на ученика, но тот давно уже сам сломал все границы их допустимого.
Вдоволь поигравшись головкой, уделив внимание стволу, шатен, кажется, вошел в кураж, начиная вытворять своим языком что-то невообразимое: он вылизывал преподавателя только так, дразнил яички, перекатывал их в своей руке, одновременно проникая кончиком языка в узкую щелку, пытаясь как можно доскональнее того изучить, оставить след после себя и запомниться Попову надолго. Вбирал в себя горячую плоть, играл язычком, проходясь по чувствительным точкам, выбивал сладкие стоны вибрацией рта, пока Попов лишь сильнее сжимал его кудрявые волосы на затылке.
Первый раз Антон трахал кого-то так, инстинктивно подстраивался, замечая блаженную улыбку на лице, срывая истинные желания, разблокировав помутнённый рассудок, всё больше раздраконивая. Первый раз Антон видел Попова так, как не видел никто, вытрахивая из того всю накопившуюся на него за последнее время злость, истерзав язык чуть ли не до мозолей.
Смазка давно смешалась со слюной, стекала по члену, губам и подбородку, но больше всего Антона раззадоривало, то что Попов сейчас находится целиком и полностью в его власти.
До остервенения сильно хотелось себя поласкать, будоража все последние подростковые желания. Но проучить Попова хотелось всё-таки больше, поэтому Антон толкнулся ещё раз как можно глубже своим ртом, начал интенсивней сосать, рефлекторно втягивая впалые щёки, создавая вакуум. Скоро он почувствовал естественную пульсацию, пока Арсений закусывал краешек губ, а после — семяизвержение, прошедшее по стенкам гортани. Покорно принял всё в себя, начисто вылизав, при этом отметив, что сперма преподавателя без доли горечи и даже немного сластит. Запах секса ощущался на языке, и это было несравнимо ни с чем до этого раньше.
Мальчишка с бегающим взглядом и слегка замаранным ртом осторожно приподнялся с несгибающихся коленей. Запыханные, с широкими радужками глаз, преподаватель с учеником неопределённо посмотрели друг на друга. Взбудораженное сердце слишком сильно стучало в ответ. Антону не хотелось слышать то, что это всё было лишь на раз, Арсений вообще отказывался явно мыслить.
Атмосфера неразрешённых вопросов развеялась сама собой, уступая место усталости и лёгкой дымке. Шастун хотел что-то ещё сказать, как где-то над ним пропел чей-то женский мелодичный голос:
— Антоша, вставай! Сейчас опоздаешь!
Очертания Попова, его учительский кабинет и он сам начали пропадать, пока Шастун не открыл глаза, очутившись в своей мягкой кровати. Стон разочарования вырвался из груди. Это был всего лишь сон, который так был похож на реальность. Подросток грустно посмотрел на свою мать. Майя Олеговна настойчиво теребила его за плечо, пока будильник разрывался нескончаемой трелью. Парень с глазами цвета весны неопределённо мотнул головой, избавился от общества матери и звонка, посмотрел на часы, пока не понял, что сильно опаздывает. Сегодня пятница, математика шестым уроком, и это определённо что-то да значит.
Шатен с блаженной улыбкой на лице заскочил принять утренний душ, пытаясь скрыть свой стояк, зная, чем именно сейчас он займётся.
***
— Я думал, ты домой смотался уже, — немного с удивлением пролетает со стороны приоткрытой двери. Мужчина с огромной залысиной в костюме в серую клетку залетает в почти пустую аудиторию, отдергивая край своего пиджака. Антон в какой-то момент даже забывает дышать, боясь быть пойманным, пытаясь узнать говорившего, случайно прислоняясь холодной рукой к коленке своего преподавателя, тем самым обдавая его жаром, сквозь плотную ткань, на что тот едва слышно шипит, нервно ёрзает по стулу, но руку парнишки всё-таки не убирает. — Что, опять проверяешь? Позов в своей манере привычно останавливается меж парт, расправляет плечи, не зацикливаясь на внимании своего друга. Дима знал, что Арс чертовски сильно любит свою работу. Он ей буквально жил после переезда сюда, и это было отличным поводом для того, чтобы отвлечь себя от своих личных, но угнетающих его воспоминаний. А Попов с головы до ног лишь больше обложил себя тем, что спасало его в ближайшие пять-шесть месяцев. Не хотелось уже ничего возвращать. Картинка счастливой беззаботной жизни примерного семьянина рухнула именно в тот момент, когда сам же преподаватель застал любимого человека за изменой в его же, собственно, спальне, в один из дней вернувшись домой пораньше. И там уже было не до прощаний, разговоров, выяснений обстоятельств. Ноги в руки — и он уже сидит в тёплом вагоне Москва-Санкт-Петербург, с без умолку разговаривающими с ним соседями, попивает почти остывший терпкий чёрный чай, утопая своими мыслями в бесконечном стуке железных колёс, заглушая боль своего собственного сердца. Так и бывает иногда, что случайно сказанное слово или действие может кардинально поменять всю твою жизнь — настолько, что ты не захочешь уже возвращаться. Для Арсения это был путь в никуда, и начать всё с чистого листа означало бы всегда во всём сомневаться. — Приходится, Поз. Я — не ты, у меня всё в письменном варианте, — не в своей манере улыбнулся брюнет, гоня подальше все самые плохие мысли, вспоминая, где он находится, уже сам елозя брюками на своём рабочем месте. Мысль о том, что Шастун сидит буквально под ним, опрометчиво, но верно подкидывала что-то из ряда вон выходящего. Мужчина низкого роста знал, что в таком состоянии друга лучше не отвлекать, но поделиться своими наблюдениями за сегодняшний вечер не мог. — Может, сгоняем в бар после работы? Хочу отдохнуть. — Начал издалека. — Позов — один из первых, кто в принципе знал всю подноготную пребывания Попова здесь и прекрасно понимал, что тому иногда требуется перезагрузка. — Жена-то не против? — Брюнет с наигранной заинтересованностью отвлекается от бумаг, приподнимая бровь, чтобы кое в чём удостовериться. — Обижаешь… — сияет информатик, и Арсению на какой-то момент даже кажется, что тот помолодел. Всё-таки семейная жизнь красила Позова, хоть тот порой говорил совсем об обратном. — Она ещё вчера уехала к своим родителям навестить. Так что… Пойдёшь? Я угощаю. — Я подумаю, но не обещаю, Дим. — Давненько они не выбирались вдвоём никуда, надо бы налаживать дружеский контакт, и Арсений это понимает, но в последнее время почти вся голова занята лишь учёбой, и совершенно не оставалось времени на себя самого, чего уж говорить о лучшем друге. — Ловлю на слове, — добродушно улыбается мужчина в круглых очках, упираясь свободной ладонью о краешек первой парты, пытаясь удержать равновесие. — Ты, кстати, знаешь, что Шастун сегодня опять учудил? — в своей манере заговорщицки начал Позов, ещё ближе подходя к коллеге, а после многозначительного взгляда в свою сторону всё так же продолжил свой монолог. Притихший мальчишка в какой-то момент непроизвольно напрягся, уже ожидая что тот мог ему рассказать. Но больше всего от того, что именно его они обсуждают с Поповым, и, видимо, уже не в первый раз, как он предполагает. — И что же? — с наименьшей заинтересованностью попытался произнести Попов, а горло упрямо пересохло, и внутри почему-то так сильно штормит, что прочищай не прочищай — результат один. И он неутешителен. Мужчина встал практически вплотную к учительскому столу, продолжая разглаживать свои три волосинки, но всё-таки продолжил: — Я задал ему вполне обычный вопрос, как он собирается сдавать информатику в этом году, на что он лишь огрызнулся: «Натурой». Я с этого выпал, честно говоря. — Брови Арсения катастрофически высоко поползли верх, а в районе паха почувствовалась ноющая боль. «Нет, нет, нет. Только не сейчас». От мысли о том, что Антон прямо сейчас сидит между его ног и всё еще это слышит, хочется поскорее сбежать. Последнее, что он хочет сейчас обсуждать, — это Шастуна. — Вряд ли ему это поможет, — сухо, как только мог, отозвался мужчина, пытаясь свести разговор на нет и после ухода лучшего друга скорее освободить Шастуна от своего же приказа. Попов, конечно, знал, что Антон плохо учится, пропускает много уроков, по непонятным для него причинам, но чтобы настолько — в край ломало все представления об этом парне. К тому же он никогда не позволял себе ни одной колкости рядом с Арсом, и это подкупало, делая его ещё более авторитетным в лице других учителей. — Ладно, не буду тебя отвлекать, вижу, ты с этим всем замотался. Я напишу, — видя изнеможение и стеклянный взгляд куда-то вглубь себя, наконец оттаивает информатик. Разговаривать со статуей — такое себе развлечение. Рядом раздаётся шорканье ботинок, дверь едва слышно закрывается, и Попов облегчённо выдыхает в ответ. — Быстро вставай! — шикает куда-то себе вниз, вспоминая о неловкости, и Шастун уже намеревается наконец вылезти из-под стола, пытаясь отодвинуть руками тяжёлый стул (м)учителя, как лёгким рывком преподавательской ноги вновь оказывается остановлен. Парень тушуется, вопросительно уставившись в иссиня-тёмные океаны, чего Попов, естественно, не видит, потому что взгляд устремлён куда-то вперёд. В кабинет врывается заместитель директора, женщина лет сорока. Надежда Валерьевна, громко хлопая дверью так, что та чуть не слетает с петель, — но это последнее о чём сейчас думает завуч. Строгое выражение лица не предвещает сейчас ничего хорошего. Светловолосая особа цокая высокими каблуками спешно направляется к Арсу и Антону, и остаётся лишь молиться на то, чтобы она не заметила, в каком положении находится преподаватель. — Арсений Сергеевич, мне опять на вас жалуются, почему? — противный писклявый голос прорезает тишину, а оппонентка смотрит в упор в ожидании скорейшего ответа, явно не желая здесь долго задерживаться. Попова коробит от одной лишь мысли, что эта женщина здесь. Никогда он её не любил, ведь та была из ряда верных доносчиц. Что не так — сразу к директору, и плевать, по какой причине произошёл тот или иной момент. А ещё она была лучшей подругой биологички, безответно влюблённой в Попова, и та все уши уже прожужжала Горчициной о том, какой же Арсений Сергеевич интеллигент, и это каждый раз выворачивало наизнанку при виде него, ведь слушать о преподавателе математики практически всегда сделалось уже невозможным. А может быть, Валерьянка — как привыкли её называть ученики между собой — просто завидовала столь наивной влюблённости своей подруги, но никак не комментировала это всё, зная, как остро на её убеждения о том что «ни к чему это всё не приведёт» может отреагировать учительница биологии после. Но самое фиговое в этой ситуации то, что именно благодаря появлению Попова в школе Надежде Валерьевне в разы больше пришлось разгребать жалобы от его учеников и родителей, с кем крайне сильно не совпадали его взгляды на его нестандартные навыки обучения. — Надежда Валерьевна, зачем задавать вопрос, если вы и так уже знаете на него ответ? — спокойным голосом не торопясь отвечает мужчина, а внутри уже разгорается пламя, потому что не может он это всё вывозить. Брюнет уже хочет осторожно сложить ноги крест на крест, но вдруг понимает, что сейчас это невозможно из-за сидящего внизу Шастуна. Одно дело — когда ученики лезут на рожон, другое — когда хамоватый завуч не знает границ, всячески хочет тебя опустить и как можно скорее выдворить из этой школы. Иногда Попову даже казалось, что он и сам ненароком соревнуется с той, кто был противен ему ещё с самых первых дней их многообещающего знакомства. Метил ли он на её место? Нет. Забирал внимание подруг? С этим сложно поспорить. Кто же виноват в том, что его кандидатура заинтересовывала и имела влияние на женский — и не только — пол больше, чем человек с должностью выше него? Арсению не нужно было пытаться строить из себя того, кем он никогда не являлся. Мужчина просто был самим собой. Да, со своими тараканами в голове, какими-то странностями, и это подкупало, но никак не отдаляло от себя. Попов был из тех, кто умело мог донести до людей то, что было неподвластно никаким объяснениям. Он не проживал, а именно жил. И тем самым хотел достучаться и до остальных, делясь своими неисчислимыми знаниями. — Вы хотя бы сделайте вид, что вам интересно. — Надежда Валерьевна встала практически в оборот, упёрла рука в бока цветастого платья, недобро ухмыльнулась — не хватало лишь пригрозить пальчиком мужчине для пущей убедительности, вот только игру эту она давно уже проиграла. Спорить с Поповым в его же стези — прямой путь к самоуничтожению. — Я вас внимательно слушаю, — только и оставалось ответить. Пререкаться с Валерьянкой под вечер пятницы было бесполезно, а поберечь свои нервы, которые давно уже были натянуты как струна, хотелось побольше, поэтому мужчина, приняв более-менее серьёзное выражение лица, принялся слушать невнятный рассказ женщины бальзаковского возраста. Шастун тем временем ещё больше завозился под столом, мысленно матерясь от понимания, что он уже здесь надолго, утыкаясь своим лбом прямиком в коленки своего преподавателя и незаметно стирая капельку пота возле лица. — …На этом всё… — удовлетворённая всем, что только что выложила на духу, Надежда Валерьевна провела рукой по светлой чёлке, изучающе глядя в сторону письменного стола преподавателя. Попов напряжённо посмотрел на часы на своей руке. Мало того что женщина заняла почти всё свободное время после уроков, пыталась вдолбить то, что Арсению и так уже было известно и до неё, так ещё и пыталась уверить его в том, что пора заканчивать ему с такими методами его воспитания, видите ли не каждому они по душе. Когда дверь за Валерьянкой с громким стуком захлопнулась, думать не хотелось уже ни о чём. Плотный туман из усталости и безразличия ко всему осел в голове, и хотелось лишь раствориться.***
— Кхм-кхм! — раздаётся из-под широкого учительского стола, и Попов, тряхнув своей объёмной шевелюрой, наконец начинает приходить в себя, отодвигаясь от стола и выпуская уже заёбанного сегодняшним днём ученика из непролазно узкой пыльной крепости. Шастун жмурится от яркого света в помещении, потирает глаза, встаёт на четвереньки, чтобы удобнее было выбраться, облокачиваясь руками о скользкий пол, только после начиная подниматься, ещё дезориентированный из-за резкой смены плотности воздуха и курьёзности всей ситуации. Голова нестерпимо горит, острой болью отдаваясь в левый висок, и пить хочется дико, но это ничего, когда дико ноет в паху, ведь рядом небезразличный ему преподаватель. — Антон, обсудим это по… — начинает холодным тоном, как будто ничего до этого и не было, Попов, продолжая сидеть на едва обшарпанном стуле, устремляя загруженный взгляд куда-то в сторону. Туша поднявшегося молодого человека с колен в какой-то момент теряет равновесие и шлёпается прямиком на острые колени преподавателя. — …зже… — Брюнет дёргается, явно не ожидав такого исхода событий, ловит ртом такой нужный сейчас воздух. Небольшая испарина проступает на лбу, а тонкие губы двигаются в немом жесте непонимания. Пуленепробиваемость, построенная годами, летит в тартарары ровно в тот момент, когда его касаются чужие ноги. Антон испуганно переводит взгляд на учителя, осознавая: «ебучий случай», ещё сильнее локтем врезается мужчине куда-то вбок, как бы уже утверждая. Радужки Попова от светлых темнеют вмиг практически до черноты, всецело отдаваясь власти его собственного желания, беглый взгляд по худощавому тельцу так и норовит скользнуть куда-то ниже допустимого, но руки ещё держатся, не предпринимая никаких действий в ответ. Антон
