Полюби мои грехи и полюби меня

Он устало скинул сумку на пол, с нереальным наслаждением разулся и прошлёпал вглубь номера, уткнувшись в смартфон. Нужно было посидеть в соцсетях, разгрести там, возможно, интересные предложения с фотосессиями или ещё какой дичью, написать что-то в своё оправдание их оскорблённому стилисту — Андрей же не одевался как планировалось, — отправить хоть что-нибудь в ответ на мамину открытку в вайбере. «О, ты в отеле» «Наконец-то» «Сегодня хочу фоточку погорячее» На экране одно за одним всплывали сообщения от Гордея, и в принципе Князь уже не удивлялся. Он зажевал по привычке свои губы, перебирая в голове варианты самых язвительных реплик, которые он мог бы сейчас отправить, и которые, естественно, не отправит, потому что дрейфит на самом деле, от чего было тухло на душе, но как-то уже привычно тухло. Всё равно эти дебильные переписки были в разы лучше, чем настоящие встречи. Пока Андрей как назло абсолютно пустой головой прикидывал, что написать, Гордеев бросил: «А хотя нахрена нам фотки», и Князев на долю секунды даже успел удивлённо поднять брови и обрадоваться этой невероятно мудрой мысли, но на экране загорелся видеозвонок. «Попытка исправить усугубила положение» - пронеслось у Андрея в голове и он даже издал что-то вроде нервного смешка, потому что весело, определённо, не было, но и страшно тоже нет. Это было как будто бы ожидаемо. Любой пиздорез от Гордея был ожидаемым. Князь не дал себе времени на размышления и принял вызов. Если он сейчас же не ответит, то Саня взбесится, а так хоть не к чему будет придраться. Всё равно всем понятно, что брать трубки ему рано или поздно придётся, зачем тогда оттягивать «удовольствие». - Ну привет, мой сладкий, - оживлённо проговорил Гордеев, так искренне радостно улыбаясь, что Андрей подумал, может, у него биполярочка? Ну нельзя же сюсюкаться с человеком, а потом пинать его в живот, нельзя же затрахивать кого-нибудь без явного согласия, а потом просить повторить, нельзя же шантажировать, а потом вот так приветствовать, как давнего сердечного друга? Или, блять, в случае с Князем можно всё и сразу? Да у него самого скоро кукуха поедет от осмысления всего происходящего. Андрей вздохнул обессиленно, решив, что не будет пытаться понять его мотивы и отвечать тоже не будет, слишком много чести. И так едва выносимо было держать в руке телефон и показывать своё лицо. - Что такой угрюмый? - с хитрым прищуром усмехнулся Александр, затягиваясь сигаретой. Он сидел на компьютерном кресле и расслабленно качался из стороны в сторону, не отрывая пристального взгляда от экрана, - Не рад меня видеть? Князев фыркнул и отвёл глаза куда-то в потолок, не пытаясь даже скрыть своих эмоций по поводу вот этого всего долбоебизма. Насколько нужно сломать человека, чтобы он ещё и щенячью преданность перед тобой изображал? На этой мысли его, конечно, передёрнуло. Не хотелось бы проверять на себе, поэтому надо, надо открывать рот и разговаривать. Ха, пока что только разговаривать. - Я же с концерта, спать хочу, - выдавил из себя Андрей, возвращая взгляд к экрану. - Ну вот, - расстроенно произнёс Гордей, выпуская пышные клубы дыма, - А я подумал, поиграешь со мной немножко. Дыхание как-то резко спёрло, Князь аж подавился и заморгал, как дурачок, всей душой надеясь на то, что это он неправильно понял эти сальные намёки. Как вообще такой бред мог прийти Сане в голову-то… - Я бы с удовольствием на тебя посмотрел, Андрюша, - Гордей перешёл на шёпот, да такой томный, что Андрея зазнобило легонечко, потому что он помнил эти звуки, потому что этот тембр навсегда осел в его копилочке как предгрозовой ветерок, как обманчиво плавная волна вдалеке, как предзнаменование чего-то по-настоящему болезненного, как та их первая уродская совместная ночь. Это было похоже на затмение — внезапно стало так бездушно тихо вокруг, в окнах не светило ни одного фонарика, и Князь показался себе такой крошечной точкой посреди огромной пустыни, безлюдной, мёртвой и чёрствой, показался себе таким одиноким и таким безнадёжным. Некому пожаловаться, не за кем спрятаться, есть только он один и Гордеев перед ним, будто он прямо сейчас протянет свою руку сквозь экран и сожмёт его горло, будто он его уже сжал. Андрей собрал вязкую слюну и сглотнул с усилием, и, наверное, по его лицу было всё видно. Вот это вот глупое отчаяние, растерянность, смятение. Он даже решил не выёбываться и не изображать из себя дохуя смелого и дерзкого, потому что в прошлый раз ничем хорошим это не закончилось. Он просто умоляюще взглянул прямо в камеру и спросил: - Можно не сегодня? Гордеев предсказуемо хмыкнул и был готов выплюнуть что-нибудь ядовитое, чтобы добить — уже через километры чуялся его запал — и Князев сокрушённо продолжил: - Просто не сегодня, пожалуйста, я очень устал, я… я понял, чего ты хочешь, я сделаю, просто не сегодня, ладно? Подчинённый тон Александру явно заходил на ура. Он заулыбался и закивал снисходительно, упиваясь князевской безысходностью, потом поёрзал нетерпеливо на месте — пойдёт сейчас дрочить, сто процентов — и великодушно ответил: - Завтра не уставай так, Андрюша. Звонок был завершён, а гадкий привкус собственной никчёмности ещё остался. Князев выдохнул прерывисто из-за дрожащей груди и натыкал негнущимися пальцами будильник на завтра. У него были сутки, чтобы смириться. Спалось вообще не очень, постоянно казалось, что звонит то телефон, то будильник, и Андрей подскакивал в холодном поту, измученно падая обратно на подушку. Как следствие, когда в самом деле нужно было вставать, Князев тянул время до победного, потому что не оставалось никаких сил соскрести себя с простыни. Он бездумно залипал в инсту, без остановки прокручивая ленту, пока не начали попадаться видео и фото с их вчерашнего концерта с неоднозначными реакциями. Князь провалился в комментарии, и сжался весь, словно на его грудь сбросили многотонный булыжник. «Князь мёртвый, Горшок один весь концерт тянет» «Князь угашен» «Голоса нет, бездарность» «Может, заболел, чё вы» «Да он всегда никакой, Горшок топ» Больно было пиздецки, физически, по-настоящему, в реальности. Это же просто буквы, но сложены они были в огромные «говнодавы», пинающие между собой его жалкое сердечко. Идея разом решить все свои проблемы просто покалечив какую-нибудь часть тела уже не казалась такой уж бесперспективной. Чтобы не перейти от мыслей к действиям, Андрей подорвался с кровати, заткнул уши аирподсами и занял себя спешными сборами. Внизу музыкантов уже ждала парочка минивэнов, сегодня вечером Рязань, выезд ни свет ни заря, нельзя опаздывать, да и отлично, что нельзя, в суете было гораздо проще существовать. Он отправил маме ответ на видео с какой-то проникновенной песней про мир во всём мире, а женщина, оказалось, тоже не спала. Когда Андрей уже спустился в холл, сдал ключи и заметил по пути аппарат со снеками, его всё-таки настиг входящий вызов и, поскольку он мамулю свою очень любил, трубку взял, не раздумывая. Тем более в наушниках было очень удобно обсудить всё прямо на ходу, жмакая на кнопки, обещающие ему какой-никакой завтрак. - Андрюша, солнышко, - мамин голос обнял сразу же, и Князю даже пришлось на мгновение прикрыть глаза, чтобы успокоиться, ведь он всё ещё был на адском нервяке, - Ну как ты там? Смотрели с папой вчера видео с вашего выступления, ты… у тебя всё хорошо? Ну пиздец. Уж если даже мама откровенно говорит, что он налажал по полной, то на что ещё тогда надеяться. Андрей закипел, задышал через раздувающиеся от злости ноздри, пытаясь добиться от аппарата выдачи ебучей пачки печенья. - У меня, - пропыхтел Князев, снова и снова со всей дури ударяя кулаком по заглючившей машине, - Всё. Отлично. Мама промолчала, вздохнув тихонечко — не поверила, естественно — и Князь упёрся лбом в витрину, понимая, что завтрак он сегодня свой уже не урвёт. Ну, нехуй было лежать и страдать так долго, так же как нехуй было заходить в соцсети с самого утра. - Всё хорошо, мам, правда, - уже мягче произнёс Андрей, выравнивая своё дыхание, - Я тороплюсь тут просто. Он забрался в минивэн, первым занимая самое кайфовое место сзади у окна. Если к нему никто не прибьётся, то можно будет даже развалиться потом на всех сидениях и поспать ещё часика три. И вместо того, чтобы сделать это прямо сейчас, Князь за каким-то хером снова открыл Инстаграм и уже целенаправленно стал просматривать посты с их концерта, заранее зная, какие отзывы он там увидит. Утра отвратительнее, чем это, в его жизни, пожалуй, ещё не было. Даже то, когда Миха сбегал от него в ахуе, он понял и принял легче. Сейчас же его всего буквально вытряхивало и выворачивало, было и обидно за себя, и в то же время хотелось самому себе смачных таких пиздюлей прописать, ну нельзя же блять на весь мир демонстрировать, что ты заебался. Особенно, когда твоя работа — развлекать. - Хорош хуйню всякую читать, - рядом раздался тёплый, хрипловатый и сонный такой михин голос, и Андрей вскинул растерянный взгляд на залезающего к нему Горшка, - Да, я ещё ночью видел. Сами не понимают, чё несут, не фанаты, а пидоры, ё-моё. Миха завалился на соседнее сидение, именно к нему, назад, по-свойски прижимаясь плечом к плечу, прям совсем как раньше, когда между ними не возвышалась ужасающая стена из неловкости и злости, и вручил Князю ту самую пачку печенек, которую он пытался выбить несколько минут назад. Андрей, кажется, забыл, как дышать и, всё ещё не веря собственным глазам, осторожно взял протянутый ему хавчик. Самым невозможным сейчас было то, что Горшенёв не отводил от него своих глаз — трезвых, здоровых, спокойных глаз — а смотрел, наоборот, словно с сожалением о всех пиздецах, что между ними произошли за последние недели. Андрей бы все во вселенной световые года проглядел в эти глаза — хоть и уставшие, не выспавшиеся, с полопавшимися капиллярами — не отрываясь, но их с Михой короткая ментальная связь была разорвана как всегда бодрым, давящим лыбу Балуновым: - Ну чё вы помирились наконец-то? Санёк плюхнулся перед ними, тоже по-умному сразу же укладываясь на всём ряду, как бы намекая на то, чтобы все оставшиеся запихивались уже во вторую машину. Андрей стушевался и зашуршал упаковкой с крекерами, он, честно, думал, что парни игнорируют их с Михой напряжёнку, потому что они ни разу ничего не комментировали. А они, оказывается, всё замечали. И может даже переживали. - В процессе, - буркнул Горшок, стягивая с себя кроссы — решил последовать балуновскому примеру и улечься, пока Князев не сделал это первым. Или пока Князев позволял положить комфортненько голову к нему на колени и уткнуться носом в его живот, повернувшись на бочок. Это было так привычно и так по-новому одновременно. На мишкину повышенную тактильность никто уже не обращал особого внимания, он и раньше частенько разваливался вот так на Князе, то на плече, то на животе, а на вписках так вообще как попало — ему, главное, было примоститься к кому-нибудь тёпленькому, как Андрей раньше думал. А сейчас вдруг понял, что Миха к нему одному ведь так всегда жался, откапывал именно его на любой попойке и только тогда падал рядом и засыпал, как будто без Князева он бы почил холодной смертью. - Хуесосы они все, Дюх, - глухо, потому что в андрюхину кофту, проговорил Горшок, - Без тебя и нас бы таких не было. И меня бы не было. От мишкиного голоса по низу живота шла восхитительная вибрация, но её вовсе не хотелось опошлить, она просто утешала, заменяла самые мягкие в мире обнимашки, согревала — сейчас трудно даже было бы сказать, кому из них было уютнее, потому что вот Андрею, Андрею в одно мгновение стало так хорошо, так идеально, что он почти прослезился от счастья, но живот заурчал, нескромно напоминая о своём существовании, и Князев убрал подальше свой телефон и захрустел печеньками, провожая взглядом какой-то посветлевший мир за окном. Он даже попробовал опустить свободную ладонь на михину голову, — всё равно они уже выехали и никто этого не увидит — и Горшенёв выдохнул что-то неразборчивое, не взбрыкивая никуда, и Андрей стал перебирать прядки его волос, и жизнь, казалось, снова расцветала, обретала смысл и дарила надежду. Судьба, определённо, повернулась к нему лицом, а не жопой, потому что вынырнув из сна, затянувшего его в дороге, Андрей обнаружил себя всё там же, всё так же рядом с Михой, которому тоже крайне не хотелось разлепляться и тащиться в новый отель. У них была парочка часов на заселение и воскрешение с дороги, а после их уже ждал концертный зал, и все сразу разбрелись по номерам, и Князев медленнее всех шёл, медленнее всех получал свою ключ-карту и медленнее всех открывал свою дверь, потому что сразу же засёк, как Горшенёв тормозит вместе с ним. А когда остальные парни скрылись в своих апартаментах, случилось вообще невообразимое — Миха протолкнулся прямиком за Андреем, захлопнул дверь, сгрёб его сразу же в охапку, ткнулся губами в лоб, мягко и ласково так, и запричитал: - Всю ночь не спал, Дюш, как на измене, вспоминаю постоянно, как ты тогда в туалете из-за меня… - Горшок запнулся, явно с трудом подбирая слова, а Андрею уже и не надо было никаких слов, он уже и так расплавился и зашатался, как одинокая осинка на ветру, - …заплакал, я сам в ахуе, ё-моё, Дюш, что я творю, что я говорю… и вчера ты так сказал… и глаза твои… и ты сегодня в холле такой…убитый… мне так хуёво от всего и от себя самого, понимаешь, да? Князь стоял на месте, боясь шелохнуться, потому что в это всё крайне сложно было поверить. Миха ведь чистый, абсолютно трезвый, добрый, блять, как раньше, как же Андрей скучал по этому Михе, если бы он только мог это описать. На глаза сами собой наворачивались слёзы, хотя плакать сейчас вовсе и не хотелось, хотелось, наоборот, смеяться, радоваться всему вокруг, бегать где-нибудь вприпрыжку по зелёной лужайке и срывать цветочки, складывая в корзиночку — в общем, любая самая радужная дичь сюда бы подошла. Но грудь почему-то сводило, и горло тоже спазмировало, и Князь ухватился за михин бесформенный свитер и зажмурился, изо всех сил пытаясь перестать трястись. - И концерт ещё этот, ублюдский совершенно концерт, - а Горшок всё не унимался, прорвало его, всегда у него так — приспичит и сразу надо всё до последнего вываливать, - Дюш, я же видел, как тебе плохо, я же знал… прости, слышишь? Слышишь, да? Андрей закивал и замычал в ответ, что да-да, всё он слышит и всё прощает, как он мог не простить-то ёлки-палки, наконец-то Мишка стал Мишкой обратно, наконец-то вскрылся этот гнойник осточертевший. Очень не хотелось показаться хлюпиком каким-то — ну что же он такой сентиментальный в последнее время — но Горшенёв отодвинулся от него, взял в ладони его щёки, попросил открыть глаза, и Князь послушался и посмотрел на Миху, размытого и отсвечивающего на солнце, и тут же его дрожащие губы накрыли пылкие михины, целуя часто и неглубоко вперемешку с ещё каким-то шёпотом о том, какой Горшок — гондон, как он всё это время пытался откреститься от своих чувств и как они, эти чувства, накрывали его каждый раз, стоило только вспомнить ту первую ночь на князевской квартире. И как ему теперь на всё похуй, потому что он не может больше бороться, и не может больше злиться, а хочет целовать и любить, и даже вот в здравом уме и твёрдой памяти. Было так откровенно и так обострённо чувствительно, Князеву казалось, что у него вся грудная клетка вскрыта сейчас, и одно неверное слово или движение и будет больно, но Горшенёв всё увереннее увлекал его в этот странный солёный поцелуй, и оно само как-то вышло, что они снова бесконечно жадно засасывали и кусали губы друг друга и рычали, как дорвавшиеся. Руки Горшка каким-то образом оказались под андрюхиной любимой дорожной толстовкой, скользили беспорядочно по чуткой коже, отзывавшейся мурашками на каждое прикосновение, и Князь инстинктивно льнул к Михе как можно ближе, и ловил чужой язык губами, и позволял этому языку щекотать его нёбо, и позволял вообще всё, и сам, точно также обезумев, взъерошивал и стискивал в ладонях тёмные волосы. Неловкость догнала их только тогда, когда они в этом психозе уже почти привычным движением притёрлись друг к другу нескрываемыми стояками, и Горшенёв потянул вверх князевскую кофту, требуя избавиться от неё немедленно, на что Андрей тут же перехватил его руки и оторвался от поцелуя, выдавая первое спасительное, что пришло ему в голову: - Не успеем. Они бы и правда опоздали везде, но это последнее, что их сейчас волновало. Миха дышал тяжело и всё ещё мял в нетерпеливых руках бока Андрея, вглядываясь в его покрасневшее лицо одурманенными глазами, и Князь тоже так же пытался успокоиться и не толкаться больше вперёд, иначе они не остановятся. - Ладно, - с обречённым стоном выдохнул Горшенёв и накрыл ладонью андрюхину шею, массируя щёку большим пальцем, - Нихуя не ладно. Я не выживу, - и потянулся снова за поцелуем, и, блять, это было пиздец как больно, но Андрей вывернулся из его объятий, отходя на нормальное расстояние, оставляя лишь одну ладонь на михином запястье. - Миш, серьёзно, собираться надо, в душ ещё, - слишком загнанно пробормотал Князев, и собственные слова казались тупостью полнейшей — сейчас надо было падать в кровать вместе с Михой и не вылезать оттуда до конца света — но Горшок на удивление закивал, лишь перехватил тоже его ладонь, сжимая, и выдохнул: - Вот только про душ не говори больше, ё-моё, а то клянусь, я не уйду. Андрей почти завизжал уже на весь отель, что и в рот оно всё ебись — идём, идём со мной в душ — но Миха уже нашёл где-то в чертогах своего разума остатки благоразумия, улыбнулся, сверкнув глазами на прощание, и в одном порыве вылетел из его номера. Голову вскружило как девятикласснице на выпускном. Князь ещё постоял вот так в прихожей, трогая свои губы и неконтролируемо улыбаясь, позатягивался осевшим по стенам и его одежде запахом сигарет и горьковатой какой-то туалетной воды, потом глянул на часы на стене и спохватился — надо было шевелиться. Ну у Андрея сегодня всё на лице было написано — светился, как перенапряжённая лампочка, Балу даже не спрашивал больше, чё как там их примирение. Да и Миха тоже совсем с ума двинулся — ходил вокруг него, заведённый, вываливал на него все истории свои накопившиеся, сплетни какие-то даже уже насобирал про Машку и Балунова, бурлил идеями, порывался наиграть всё новое, и парням вместе с Князем даже приходилось возвращать его с небес на землю, напоминая, что конкретно сейчас надо программу прогонять, а не вот это вот всё. «Ты же напишешь на это? Напишешь?» - Миха не мог просто так угомониться, а Андрей кивал на всё — конечно, Миш, всё, что хочешь — но одна гнилая мыслишка всё-таки просочилась и в этот волшебный момент. Это ведь будут его последние песни. Вряд ли когда-то такое бывало, чтобы люди писали «концерт в Рязани порвал к хуям Москву», но в этот раз будут, потому что так охуенно Князю — и он точно знал, он собственными глазами видел и каждой частичкой своего тела чувствовал, что и Михе тоже — ещё никогда не было. Вообще без алкоголя, без таблеточек или солей, да на одной святой родниковой воде он парил в невесомости, не замечая того, как ступни охреневают топтать сцену в тяжёлых концертных «гадах», как сердце заходится в такой безудержной гонке, что можно было бы его выплюнуть по пути и побежать дальше, да и было бы похер вообще. И голос вернулся, и крики фанатские больше не бесили, и он был на своём законном, правильном, месте, и вообще всё просто вот встало на свои места. И Миха — ох, Миха — полыхал так близко, он задевал плечом, он тёрся лбом о его спину, он, зараза, чуть ли не всем телом прижимался, ещё и сзади, ещё и когда Князю глотку драть надо было громче всех — толпе всё равно всё весело, Горшку всё равно всё простительно, одному Андрею только было тяжко не провалиться в его богомерзкие желания. Хотя нет, теперь уже определённо не одному, потому что он ловил на себе такие михины взгляды, что ворот его очаровательной водолазочки душил похлеще удавки и, казалось, даже кадыку мешал сглатывать приливающую слюну при виде раскрасневшихся губ и влажной от пота шеи Горшенёва. Князь уже наперёд представлял, как слижет каждую капельку с этой горячей кожи, как стянет с Горшка эту промокшую насквозь футболку, как дотронется до напряжённых рук, поэтому он еле дотерпел до того момента, когда они соскочили со сцены и Миха мазнул по его уху: «Сейчас» и ураганом пролетел в уборную. Куда, нисколько не раздумывая, помчался и Князев. Слава богу и всему мирозданию, что в этом концерт-холле было много всяких коридорчиков, и отдельных туалетов для сотрудников и артистов тоже имелось несколько, потому что они с Горшком были такими шумными, что в общих кабинках по-любому спалились бы. Миха сразу же вдавил его всего в стену, сразу же нервно принялся расстёгивать его джинсы и сразу же с голодным рыком заткнул его рот своим, но Андрей и сам был ничем не лучше — он первым нырнул языком поглубже и забрался руками к Горшенёву под бесивший его весь концерт предмет одежды, скользя ладонями по сырой коже на спине, сжимая её наверняка до будущих синяков и впечатывая Миху в себя со всей дури. Он самозабвенно впивался в михины губы, не стесняясь собственных стонов и ловя такие же неприличные звуки в ответ, и, скорее всего, больновато прикусил нижнюю губу Горшка, когда тот забрался руками в его боксеры и обхватил обжигающей ладонью его член. Андрей потянулся тоже к чужой ширинке, чтобы не отставать, но у Михи были какие-то свои безумные планы — он оторвался от андрюхиных губ, тоже царапнув их клыками на прощанье, прикусил смачно его подбородок, заставив выругаться, и — пиздец — опустился перед Князем на колени, стаскивая поскорее с его бёдер джинсы вместе с бельём. - Я щас ёбнусь, - выпалил Горшенёв, водя ладонью по уже давно налившемуся члену Андрея, разглядывая его вплотную, судорожно облизывая свои губы и сглатывая, и от всего происходящего у Князева побелел весь окружающий мир перед глазами и остался только Миха с его уложенными торчком волосами на голове и гуляющим вверх-вниз кадыком. «Я уже ёбнулся» - подумал Андрей, замерев на месте и вытаращившись на Горшка, не сумев моргнуть даже тогда, когда он поднял на него свой взгляд. - Поза пиздец, - фыркнул Миха, диковато, но всё-равно улыбаясь уголками рта, - Но глазищи твои… Нет, Князев совершенно точно не мог вспомнить тот момент, когда и где он успел чем-нибудь закинуться, а вспомнить нужно было, потому что вот это вот явно глюки, это явно не может быть действительностью. Горшенёв опустил взгляд на его стояк, вздохнул коротко и облизал головку, примеряясь к ней губами, и Андрей опёрся ладонями о холодный, отрезвляющий кафель на стене, пытаясь не сползти вниз из-за ослабевших в тот же миг ног. Это всё какой-то слишком реалистичный сон, какие-то супер-нано-виртуальные очки, потому что в следующую секунду Миха всё-таки обхватил губами его член и заскользил по нему неспешно, осторожно, но, сука, так офигительно мокро и горячо, что Князь закусил собственные губы и замычал без остановки, всё так же не отрывая зачарованного взгляда от тёмной макушки внизу. Бля, да он даже в своих фантасмагориях не смел такое представлять, как тут не поплавиться? Вот Андрей и поплавился, в конце концов сдался и прикрыл глаза, наслаждаясь бессмысленной разноцветной рябью, перестал считать собственные вздохи и ахи и отдался этим ощущениям и Горшенёву, уже увереннее и ритмичнее ласкающему его член губами и ладонью у основания. Князю так-то многого и не надо было, учитывая, что уровень его возбуждения рядом с Горшком и так всегда стремится к бесконечности, а здесь так вообще вышел из-под контроля. Михины губы всё плотнее сдавливали головку и ускорялись, всё чаще почти отпуская и возвращаясь обратно, и Андрей понял, что долго он так точно не протянет, ведь всё было запредельно охуенно, но ему хотелось иного единения, чтобы кайфово было одинаково всем, поэтому он через собственный скулёж позвал Горшенёва, и тот остановился и вскинул вверх ничего не соображающий взгляд. - Иди ко мне, Миш, пожалуйста, встань, встань, - нетерпеливо проговорил Князев и, как только Горшок поднялся и навалился на него, припадая этими самыми опухшими губами к его щеке, Андрей наспех, под томный обжигающий стон Горшенёва, освободил его стояк, и Миха, уже понимая, что к чему, поднёс к его рту свою ладонь и уставился заворожено, будто он только что снюхал дорожку и теперь ловит приходы. Князя заново пробила ебучая лихорадка — это было так грязно, бля, но так огненно, что он вообще не хотел сдерживаться и делать вид, что это вот всё не для него. Поэтому в этот раз он отчаянно слюнявил уже михину ладонь, а Горшок ещё и пальцы ему в рот засовывал, медленно так, поглаживая щёку изнутри и язык, наблюдая за всем в миллиметре от князевского порозовевшего всё-таки из-за лёгкого стыда лица. За долю секунды Князев успел усмехнуться внутри своей черепушки, что Миха очень хорошо всему учится, но в следующее мгновение он уже позабыл обо всём и стонал протяжно в рот напротив от того, как же потрясающе притирался к его члену михин член, как же идеально их накрывала михина ладонь, проезжаясь сразу быстро, жёстко, рвано, сжимая посильнее, грубо и бешено, и как же дразнили невесомые касания михиных бархатистых губ по его губам. Свободная рука Горшенёва как-то незаметно опустилась на князевскую ягодицу, с жадностью сминая, поглаживая кожу и подталкивая на себя, и Андрей послушно выгибался навстречу ласкающей его член руке, уцепившись за михины плечи так сильно, как будто он сейчас упадёт с обрыва в бездну, но если честно, именно так он себя и ощущал — витающим высоко — особенно когда Горшок зашептал исступлённо: - Можно? Можно мне? Можно? Андрей сразу же закивал, что да, хотя вообще даже и не задумался, о чём именно просил Миха. И как же его перетряхнуло всего, когда эти вот михины грубоватые пальцы забрались к нему между ягодиц, просто едва ощутимо поглаживая в самом, блять, интимном месте, просто поглаживая, но Князя заколотило по-крупному и от удовольствия, и от неожиданного смущения, и весь внешний мир стал ощущаться так остро — руки, губы, шероховатые ткани, сгибающиеся коленки, мишкины порыкивания, мишкина напрочь сырая футболка, мишкин запах — что Андрей до проступивших слезинок сжал веки и сжался весь сам, изливаясь первым в чужую руку с беззвучным криком, больше похожим на удушье. - Посмотри, Дюх, посмотри на меня, - умоляюще застонал Горшок, и Андрей, конечно же, выполнил его просьбу — как он мог отказать — и залип, не мигая, на мишкины какие-то влюблённые, блин, до чёртиков, глаза, пока Миха не довёл себя до разрядки и не уронил свою голову Князю на плечо, порыкивая ещё несколько секунд после. - Как же с тобой охуенно, как же, блять, охуенно, - выдал Горшенёв, проскальзывая ладонью с ягодиц куда-то на поясницу и бесцельно играясь кончиками пальцев с кожей. «Да-да-да-да» - крутилось у Андрея на подсознательном репите, а вслух он смог только промычать что-то неразборчивое и не несущее никакого смысла, потому что безуспешно пытался собраться и выбраться из жидкого состояния. - Ты заебал трястись, - засмеялся Миха, отодвигаясь всё-таки, выпуская Князева из своих рук, потому что нужно было подойти к раковине и почиститься хоть немного. - Да я еле… - таким же неадекватно дёргающимся голосом, как и он сам, проговорил Андрей, потеряв опору и прислонившись снова к такой приятно прохладненькой стене, - …еле стою нахуй. Горшенёв невозмутимо мылся и обтирался салфетками, натягивал обратно бельё и джинсы, пока Князев мог только заливаться краской почему-то, стыдливо бросая на него мимолётные взгляды, замерев, будто приклеившись к своему местечку. - Ща, - Миха стащил с себя футболку, намочил её под краном и сунул Андрею, а сам привалился сбоку, шумно забираясь носом в волосы Князева, - Не хочу в отель, не хочу спать, не хочу расходиться, поехали куда-нибудь, поехали, да? - Это что, свидание? - весело хрюкнул Князь, застёгивая свои штаны, а потом испуганно осёкся и задохнулся — бля, рановато он расслабился, ещё ни одни обжиманцы с Горшком нормально не заканчивались. На миллисекунду повисла пауза, и Андрей почувствовал короткое замыкание между их волосами и уже успел возненавидеть себя за свою наивность и дебильный флирт в неподходящие моменты, но Миха коснулся губами его макушки и пробормотал: - Ну пива куплю тебе. Андрей облизал сами собой расползающиеся в улыбке губы и добавил: - И бургер. - И буууургер, даааа, - воодушевлённо протянул Горшенёв, оттолкнулся от стены тоже с искрящейся лыбой на лице, призывая Князева шевелиться побыстрее, - Поехали, поехали уже, ё-моё. Миха помчался в гримёрку переодеваться и вызывать такси, а Андрей застрял ещё на какое-то время в туалете, остывая, умываясь и говоря себе, что нельзя вот так бесконтрольно радоваться — слишком часто после подарков судьбы в его жизни шли какие-то подставы — но блаженство и удовлетворение уже сплетались в один узелок, заставляя его пьянеть от обычного кислорода. Да и всё было просто как в самом романтичном кино — они поехали в местный бар, нахомячились до отвала и выпили бесподобного нефильтрованного напитка, попёрлись гулять на набережную, не переставая угорать над всякой ерундой и вспоминать какие-то самые отбитые моменты из их прошлых туров по провинциальным городам. Мешались только сумки со всей хернёй, поэтому Миха, заколебавшись в определённый момент, предложил перелезть через низкий заборчик и спуститься поближе к реке, ведь там были заманчивые каменные откосы, скрытые от света фонарей. В итоге они завалились прямо на одну из бетонных плит — лето, плиты офигенно тёплые — и постепенно беспечный смех как-то растворился, Миха защёлкал зажигалкой, прикуривая, и Андрей заёрзал неловко, улавливая переменившееся мишкино настроение. - Я, блять, так злился, - тихо начал Горшенёв, глядя в раскинувшееся над ними звёздное небо, - И на тебя, потому что ты вдруг всё позволяешь, и на себя, потому что я беру и не могу остановиться, а потом трезвею и понимаю, что это же пиздец. Убеждал себя, что это временное помутнение какое-то, что просто, ну, как дьявольщина какая-то, ё-моё, я же никогда на парней… - Миха затянулся на полпути, ему явно эти вот все откровения давались пиздец как тяжело, поэтому Князь притих, не дыша, не двигаясь и не поворачивая головы, просто разглядывая тёмную, блестящую под лунным светом воду, - …а потом понял, я же всегда мечтал, как бы стать тебе ещё ближе, как бы вот слиться в одного такого Мегатрона, мне ведь всегда мало было, ё-моё, но я как-то не думал даже… Горшенёв курил, и Андрей взволнованно решал, отвечать сейчас или это ещё не всё, или он своей реакцией что-нибудь испортит, или, может, вообще ничего не надо о своём помешательстве рассказывать от греха подальше… - Да я, прикинь, я порнуху с мужиками посмотрел, - нервно рассмеялся Горшок, слегка покашливая от забившегося в горле сигаретного дыма, - И было так мерзко, но если представлять везде тебя, то уже нет, понимаешь да? Миха повернулся к Андрею, и тот повернулся в ответ. Видно нихрена не было, ни выражения лица, ни губ, которые это всё произносили, одни глаза только отсвечивали из-за стоящих вдалеке фонарей. Но это был вот тот самый момент. - Я это уже лет шесть как понял, - прошептал Андрей, где-то в глубине души всё равно надеясь, что его не услышат, - Миш, я хочу, чтобы ты знал, я только с тобой настолько… только с тобой такое… я всегда только тебя одного хотел, Миш. Сразу стало страшно, когда такие темы пошли. Вот сейчас он скажет «Да ты с Гордеем ебёшься», и всё, сказочке конец, пойди докажи, что ты однолюб-горшколюб на самом деле. А молчать тоже уже сил никаких не было, пусть лучше тогда казнь прямо здесь и сейчас. - Шесть лет, ебать, - выдохнул Горшенёв, нащупывая в темноте андрюхину ладонь и сплетая их пальцы, - Я бы взорвался уже, ё-моё. Андрей закрыл глаза, выдыхая и расслабляясь, мысленно благодаря такую щедрую поднебесную за такой внезапный шикарный день, и, поскольку нервишки его всё-таки сдавали, прыснул: - Да ты и взорвался. Они опять заржали, и как же было охуенно осознавать, что весь этот прошлый треш вспоминаться теперь будет вот так — как одна из их бессмысленных и беспощадных ссор за песню или какой-нибудь неебически важный для Горшка философский вопрос. У Михи завибрировал телефон, и он отвлёкся, сбрасывая звонок и приговаривая: «Нихуя, час ночи уже», и Андрей почувствовал мерзкий холодок, пробежавший по его спине. Он-то свой телефон видел в последний раз в машине утром. Вот и что это, если не первая подляна после такого подарка?