Полюби мои грехи и полюби меня

- Пошёл ты нахуй! Нахуй! Отпусти! - Князь орал, как резанный, странно, что ни гости из соседних номеров, ни персонал отеля не завалились к ним на шум с ОМОНом и собаками. Андрей уже почти открыл входную дверь, когда Миха сгрёб его в сдерживающие объятия, замкнув руки в тесное кольцо вокруг его плеч и так плотно вжав его в свою грудь, что Князев то и дело чиркал своим подбородком по михиному плечу, всё больше соблазняясь на то, чтобы уложить уже туда потяжелевшую свою голову. Он сотрясался всем телом от бешенства, как в конвульсиях, всё ещё не оставляя попыток как-нибудь выкрутиться, топтался на месте, расшатывая Горшка, но Горшок словно намертво врос в пол и тупо ждал чего-то. Князю всю душу вытряхивало наружу. Он, наверное, был похож на рыбку, выброшенную на берег — трепыхался, задыхался и умирал, понимая, что это финиш, и ни он сам, ни кто-то другой ему уже не поможет. Его в самом деле громкие рыдания заливали всю комнату, эхом хлёстко ударяя по собственным же ушам, и от них тоже было больно, но остановиться не получалось, да там даже и мысль такая не мелькала, чтобы остановиться, он уже летел вниз — вдруг заглох его пропеллер — прямиком в адскую пропасть, в этот вот грёбаный эмоциональный срыв. Он захлёбывался собственными вдохами, давился и громко откашливался, жмурился и морщился, потому что глаза жгло без конца, и слёзы и наверняка сопли тоже, всё текли и текли, и футболка на михином плече стала совсем сырой и тонкой. - Кто это сделал, Дюх? - тихо спросил Горшенёв, когда Андрей всё-таки сдался, ткнулся забитым носом в его плечо и просто замер, лишь вздрагивая раз в несколько секунд, как будто его одолела мелкая нервная икота, - Гордеев? От прозвучавшей над его ухом фамилии Князь уже сам прислонился обессиленно к михиной груди и снова заныл, выпуская из глаз следующую волну солёной воды, и Горшок ещё сильнее — хотя, казалось, куда ещё — сжал его плечи и затрясся тоже. - Расскажи мне, - всё так же приглушённо попросил Миха, медленно размыкая замок из своих рук и опуская ладони на князевскую ссутулившуюся спину, - Пожалуйста. И он рассказал. Начал почему-то из такого далека, сам даже не планировал так сильно всё детализировать, а сердце так и жаждало высвобождения, так и кричало, что загибается уже под грузом всех этих тайн. Вывалил и про Тиндер, и про то, как именно Гордей увёз его первый раз к себе — как Князь облизывался на вдохновлённого Горшка — и как именно у них пошло-поехало. И если сначала Горшенёв только дышал с шумом, явно контролируя себя и ободряюще поглаживая Андрея по спине и рукам, то на подробностях о потере анальной невинности он стекающего на пол Князева уже не удержал и сам упёрся руками в стену перед собой, словно ему резко стало плохо. Андрей сидел на полу прямо под нависающим сверху Горшком и был уверен — на все сто тысяч процентов — что приближается буря, но у него не было абсолютно никаких боевых ресурсов, чтобы перестать её распалять ещё больше. Он говорил про то, как же было больно, больно и ещё раз больно, и даже, может быть, не столько физически, потому что тело привыкает, а вот сознание продолжает биться, запертое в клетке один на один со всей этой информацией. В какой-то момент с тонкой гипсокартонной стены на обнажённого Князя посыпалась крошка, и ему даже не надо было поднимать свою голову, чтобы понять, почему — Миха всё-таки не выдержал и начал разносить его номер. Андрей согнулся, обхватив руками свои колени и спрятав в них своё лицо, и продолжил не совсем чётко выстроенную бредовую историю про то, как же ему страшно, когда его душат, и как же его мутит от того эпизода в офисе, и как он хотел просто слиться с полом в аэропорту навсегда, раствориться и исчезнуть, как он охуел от сигарет сегодня, и на фоне собственного сбивчивого бормотания Князев слышал, как Миха надрывался, что угандошит этого урода, как хрустели ножки стула и снова и снова со всего размаха билась обо что-то дверца шкафа. Он сидел в самом центре торнадо, пока вокруг всё стремительно рушилось, и почему-то успокаивался, словно он сам эту катастрофу на свободу и выпустил. - Какого! Хуя! - ревел Горшенёв с каждым рывком, пытаясь выдрать из петель потрёпанную дверцу, - Я ничего! Не знал! Андрей выбрался из своего выдуманного панциря и глянул саднящими, с трудом открывающимися глазами на Миху — он казался сейчас ещё большим безумцем, чем самый пугающий его сценический образ. Его кожа горела и местами блестела из-за капелек пота, он весь был в какой-то шелухе — на одежде, растрёпанных волосах и пыльных бровях и ресницах — и все его движения были такими дёрганными и отчаянными, будто это его терзали, а не Князя на самом деле. Когда дверца шкафа наконец-то отвалилась, Горшок уронил её себе под ноги и едва сам успел отскочить, зато притормозил хоть отдышаться и, всё ещё сжимая кулаки до трясучки в мышцах, начал озираться вокруг, судя по всему, выискивая себе следующую жертву. Миха столкнулся взглядом с Андреем, одними только до невозможности красными глазами выглядывающим над собственными коленями, и, давя скулёж, спросил: - Почему ты не рассказал мне раньше? Михины глаза тоже выглядели не особо свежо, они то и дело наливались слезами, и он подёргивал бровями и носом, сдерживаясь, всматриваясь только без отрыва в пригвождённого к месту Князева. - Когда, Мих? - остатками голоса прохрипел Андрей, тоже не отводя никуда своего болезненного взгляда, - В перерывах между тем, как ты меня ебал и посылал нахуй? Горшенёв моргнул, и на его щеках всё-таки появились две мокрые дорожки. Для Князя это было по-настоящему душераздирающее зрелище, но в нём проснулось какое-то чувство… вроде желания отомстить — да, он хотел, чтобы, может быть, вообще все вокруг испытали, если и не такую же невыносимую, но боль. - Он мне угрожал, - решил всё-таки объяснить хоть-то более внятно Андрей, - Говорил, что сольёт тебе или в сеть вот то самое видео, которым ты тут тыкался. Я долго не мог тебе рассказать. И фотки тоже он выложил. Миха, похоже, перебесился и теперь перешёл на более осмысленную стадию — он перешагнул через им же сотворённые завалы, добрался до Князева, отшвырнул носком своего кроссовка отвалившийся кусок стены и опустился рядом, роняя свой лоб на андрюхино голое бедро. - Я… я там под экстази, - сдавленно — ему так сложно было обсуждать вообще всё, что с этим ебучим видео связано — произнёс Князь, понимая, что оправдывается, но почему-то так хотелось оправдаться, обелить себя хотя бы в михиных глазах, и так хотелось, чтобы Миха это понял и не смотрел больше, как на шлюху опущенную, Князь же не заслужил, ни разу не заслужил… - Что ты мне кинул. В клубе. - И ты нажрался? - тоже еле слышно, без наезда на самом деле, просто с горькой ноткой проговорил Горшенёв и заводил лбом и носом по ноге Андрея, и бодаясь, и ластясь одновременно, и Князев, не вдумываясь вообще, запустил свою ладонь в михины изгвазданные волосы и чуть вслух не простонал от того, как это было желанно — его кожа в буквальном смысле нуждалась в соприкосновениях с этими непослушными прядками. - А для чего ещё ты мне их дал? - ответил Князь и выдохнул сокрушённо, разглядывая всякие песчинки, крошечные пёрышки и щепки на голове Горшка, примостившейся прямо в миллиметре от его лица. Миха обхватил рукой бедро Андрея, сжимая крепко, и промычал: - Прости меня. Умоляю. Князев промолчал, ничем — ни вздохом, ни кивком, ни движением руки в волосах — не выдавая своего ответа. Ему было так пусто и в голове, и в сердце, что он уже не знал, что к Горшенёву на самом деле чувствовал. Его хотелось трогать, с ним было тепло и, даже посреди разгромленного номера, нестрашно, но от него на языке вертелся неприятный привкус, который никак не получалось проглотить. Поэтому Андрей перевёл тему на более важные для него моменты, выясняя, что видео пока что пришло только Горшку лично с какого-то незнакомого номера, и Князь даже облегчённо выдохнул, хотя, ему казалось, что его батарейка совсем померла, и он впал в апатию. Миха попросил его показать переписку с Гордеем, и Андрей сразу же всучил ему свой телефон, называя четырёхзначный пароль — «пожалуйста, Миш, лезь, куда душе угодно, в переписки, в сохранёнки с тобой же, с моими нюдсами для парней на Тиндере в ещё адекватные времена, в скаченную любимую порнушку» — ему было так похуй. Горшок почуял эту перемену в его настроении — посмотрел удивлённо и огорчённо одновременно, потому что отрешённость Князя мало чего хорошего ему обещала. Он протянул свою руку к андрюхиной щеке, уже бы коснулся, но Андрей вяло, из последних сил, отодвинулся и отвернулся, окидывая взглядом его комнату. - Дюш… - позвал его Горшенёв, будто упрашивая вернуться — зрительно, сознательно и эмоционально — но, кажется, Князев был уже слишком далеко. - Так спать хочется, - пробормотал Андрей растерянно. Его кровать была так же безжалостно истерзана — отсюда и пух в михиных волосах — а он чувствовал себя таким измождённым, что был готов уже лечь и отключиться прямо там, где сидел. - Вставай, Дюш, пойдём. Горшок его поставил на ноги, одел в откопанный чудом каким-то халат, довёл до своего номера, до своей кровати, и Князь упал, окончательно вырубая его радиоприёмник и отмечая напоследок только тепло прижавшегося к нему тела и наброшенного сверху одеяла. Ему наконец-то ничего вообще не снилось — мозг настолько не вывозил уже — и проспали они довольно долго, потому что ехать сегодня никуда не надо было, а значит, не было и никакой ранней побудки, и его земная оболочка была так благодарна за этот долгожданный отдых, что Андрей даже не сразу проанализировал происходящее. Он блаженствовал в мягкой кровати, потягиваясь с упоением, льнул к разгорячённому телу за его спиной, плавился и даже уже постанывал от ласковых рук, блуждающих по его коже, так остро реагирующей сейчас на все эти нежности. Он лежал на боку и, когда сзади на него навалились, это не вызвало никакого дискомфорта, скорее наоборот, утренний стояк внезапно дал о себе знать, чиркнув о простынь, и Князь машинально приподнял свои бёдра и в этот же момент он ощутил, как в его ничем не прикрытые ягодицы вжимается чужой член, правда через бельё. И вот здесь его ёбнуло. Как будто бы на живую прям чётко по мозгам хлестнуло, потому что ещё не отпустивший его сон дорисовал ко всем этим ласкам другого человека, и Андрей дёрнулся, в ужасе распахивая глаза и как можно быстрее выскальзывая из объятий. Он свалился на пол и ухватился за съехавшее за ним одеяло, прикрываясь и таращась прямо перед собой, пытаясь сообразить, где он вообще. Сердце неслось, как угорелое, вперёд него, солнечный свет, пробивавшийся сквозь дешёвые отельные занавески, неприятно лупил по уставшим ещё с вечера глазам, всё вокруг будто застыло от потрясения, и даже пылинки повисли в воздухе. Напротив него, такой же заспанный и ничего не втупляющий, приподнялся над своей подушкой Горшенёв и пробормотал: - Ты чё, Дюш? За какую-то долю секунды Миха прозрел и добавил, сонно потирая ладонью своё лицо: - Да я бы не стал, ё-моё, я же прижался просто, ты тут такой тёпленький лежал… - Де-дело не в тебе, - пребывая в полнейшем шоке от своей головушки, выдал Князь и, пытаясь отдышаться, положил ладонь на свою грудь. Вот ведь чего он точно не ожидал от своего бурного воображения, так это обратных историй — раньше ему всегда и везде рисовался Миха, а теперь что, будут прилетать вот такие вот вьетнамские флешбеки? Горшенёв переменился в лице, темнея и ожесточаясь, с психом сорвался тоже с кровати и схватился за свой телефон, злостно выплёвывая: - Сука, я прямо сейчас ему шею сверну, пидорас. - Не звони, придурок, блять! - завопил Андрей, в один прыжок подскакивая к Михе и дёргая его за запястья. У него, наверное, были такие безумные глаза, что Горшок даже стушевался и отменил вызов в ту же секунду. Он бросил смартфон на кровать, перехватил андрюхины руки, проскальзывая ладонями вверх по предплечьям и плечам — хотел обниматься, а Андреем снова овладел микс из раздражения, обиды и тошноты — одни, блять, дополнительные проблемы из-за этого уебана. Нет, так-то это для него давно известный факт, но конкретно сейчас выдержка у Князя была примерно на уровне дна Марианской впадины, поэтому он отпихнул от себя чужие руки и поспешил вдолбить в михину голову простые истины: - Он должен думать, что сделал мне достаточно больно! Не звони. Он же не знает, что мы… что я тебе рассказал всё, как есть. Он думает, что мы тут срёмся, и что ты вообще меня выгоняешь из группы. - Да его самого гнать надо нахуй! - взорвался Миха, и не только от князевских слов, а по-любому ещё и из-за того, что его тут жёстко опрокидывают уже который раз с телесными контактами, а это для него, пожалуй, высшая мера наказания. - Да, но у него всё ещё видео со мной, и если ты хоть на секунду задумаешься не о своих обидах, а обо мне, то поймёшь, что нужен план! Андрей, честно, не до конца понимал, почему у него от всего, что говорил и делал Горшок, внутри, прямо и под рёбрами, и в горле, и в ушах будто вовсю бурлил гремучий газ, и казалось, что вот сейчас поднести малюсенькую спичку — и он рванёт и снесёт к хуям эту клыкастую башку. Поэтому он метнулся на другой конец комнаты, завернулся в потрёпанный после вчерашнего халат и, заламывая свои пальцы, продолжил рассуждать вслух: - Мы должны поссориться. Только правдоподобно. Везде — интервью, концерты, вечеринки, если будут, потому что он по-любому будет всё палить по постам. То, что ты вчера номер мне разъебал, как раз отлично, штраф только будет пиздец, как в прошлый раз. То, что гостиницы и гримёрки не часто, но всё-таки страдают из-за Горшка, ловящего паничку во время неудачного прихода, ни для кого не было чем-то из ряда вон выходящим. Не сказать, что это была норма — в основном он во время туров пребывал, наоборот, максимально в своей стихии — но случалось уже всякое. - Да заплачу я, - буркнул Миха, реагируя только на последнее предложение. С остальным не согласен, значит, не понравилось. Князь выдохнул устало и, глянув по-быстрому на реально погрустневшего Горшенёва, бросил «я к себе» и свалил, не дожидаясь ещё каких-нибудь разбирательств. Да, Горшок недоволен, но он по крайней мере не спорил, а значит, других предложений у него не было. Гордеевские приколы на этом, конечно, не закончились. Когда все собрались двигать в концерт-холл, Маша, вся дёрганая до невозможности — было так странно видеть её душевный раздрай — кое-как сообщила им всем, что директор рекомендует выступать пока без Князя, потому что вокруг его персоны сейчас слишком много негатива в сети. Всем понятно было, что это бред полнейший, да и такого уж прям негатива не было. Миха разорался сразу и замахал ручищами — вот Гордей пускай тогда и поёт, и песни с музыкой пишет — Машка сжалась, и Андрей, одновременно с Балуновым, закрыли её собой от этого праведного гнева, хотя Горшенёв девушку бы никогда не тронул. Просто тяжёлые времена у Михи. Тяжело будет им всем. Этот концерт Андрей реально пропустил — он же сам топил за то, чтобы всё правдиво выглядело — тоскливый был и муторный остаток дня в итоге, пришлось налаживать подорванные отношения с отелем, подписывать всякие бумаги, неясно чем гарантировать, что такое больше не повторится, и уговаривать персонал не выселять их всех до завтра. Сработало, наверное, только князевское обаяние — руководство отеля пошло навстречу, но комнату ему новую не выделили, и он торчал всё так же у Михи. Отвлечься от тревожных мыслей получалось с трудом — с одной стороны, дико чесались руки выключить телефон, чтобы не вздрагивать от каждого уведомления, а с другой так-то невозможно было сейчас ещё булки расслабить, поэтому всё приходилось пасти. Так хотелось не вспоминать Гордеева, и так настойчиво он лез в голову, что Андрей почти в бреду нацепил на себя михину какую-то потрёпанную, валявшуюся у кровати футболку, чтобы просто ему Горшенёвым вот пахло. За ютюбчиком — он же мечтал поваляться без дела, вот и повалялся — время пролетело довольно быстро, а когда Горшок, на удивление трезвый, но будто побитый и потерянный, вернулся в отель, они просто сразу завалились спать. В этот раз не обнять Миху приравнивалось к неоказанию помощи в экстренной ситуации — а это уже статья УК РФ, на минуточку — и они сплелись руками и ногами, и Горшок заявил безапелляционно: - Без тебя играть больше не будем. Это было так странно — спать вместе — не в первый раз, конечно, но теперь-то это ощущалось совсем по-другому, теперь можно было лежать лицом к лицу, ловить кожей щёк михино сопение, невесомо трогать его волосы и задевать нечаянно носом его нос, или вообще можно было сползти пониже и уткнуться в михину грудь, источающую тепло и едва уловимый — но Князь-то уловит точно — запах, можно было вдыхать вот так, не скрываясь, чувствовать, как по всему телу разливается сверхнежная волна, хотеть прилипнуть к Михе каждым сантиметром своего тела, водить пальцами ног по его ступням — щекотно, наверное, но никто не сопротивлялся — и трогать-трогать-трогать, и понимать, что по тебе ладони шарят точно также в ответ, и позволять, и всё это можно было только проваливаясь в сонное забвение, когда отключается мозговой анализатор и включаются инстинкты, потому что утром, утром снова накроет стыд за собственные слабости и потечёт по венам вязкая печаль, и будет где-то прямо внутри ушных раковин жечь: «Мой лучший друг - ебаная давалка» «Меня не надо в это всё втягивать» «И чё, это вот всё для тебя нормально?» «Это же мерзко должно быть» «…тебя давно уже расчехлили» И будет самой настоящей пыткой желание посмотреть в любимые карие глаза. В других городах — других отелях — с этим было проще, потому что заселяли их по-человечески, и ночевать вместе больше не было нужды. Точнее, как раз-таки нужда была ох какая, до зуда прямо под кожей и ломоты вплоть до каждой самой маленькой косточки в теле. Ворочаясь без остановки и сгребая под себя одеяло, будто оно может заменить человеческое, нет, михино присутствие, Андрей иногда так долго не мог уснуть, что даже ударялся в какие-то позорные сопли — так жалко ему было себя и так ненавистно одновременно. Он сворачивался в эмбриона, поджимал пальцы на ногах, терзал ладонями всё то же одеяло, в котором заодно ещё и прятался с головой и задыхался от духоты, и внушал себе, что ноет тут только для того, чтобы устать и отрубиться. Концерты продолжались, жизнь продолжалась, всё продолжалось и всё даже было как-то вот ровно, так тихо и спокойно, что аж напрягало — может быть, поэтому Князь и не мог спать ночами и обновлял постоянно ленту Инстаграм, ведь там новости расходятся быстрее всего. Гордей молчал. Особых указаний через Машку больше не передавал, потому что все класть хотели на его указания. Князев выходил на сцену, Князев ездил на интервью и фотосессии, Князев был везде вместе с Михой и группой, и даже немного удивлялся тому, что всем вокруг по большому счёту как-то похуй на его какие-то там фотки в интернете. Сложности были только с тем, что Андрей отпускал себя и ситуацию лишь в минуты беспечного расколбаса на выступлениях — не без помощи алкогольной продукции, правда — а так ему всё ещё было постоянно, блять, постоянно страшно. Прошло две недели, и сменилось уже городов шесть, они добрались до Самары и тусили сейчас в гримёрке, выдыхали, настраивались — кто пивом, а кто и чем покрепче — оставалось полчасика до концерта. Князев заправился уже нормально так, но не в дрова, а просто вот чтобы словить желанный ветер в голове, и сидел, развалившись, на кожаном диване, поддерживая с парнями ленивый разговор обо всём и ни о чём. Сегодня было прям как-то всё душевно, Андрей как будто даже начал очухиваться от своей эмоциональной спячки — он бросал быстрые взгляды на Горшенёва, и таким он ему казался… ох, бля, вкусным, что пьяненькое сознание начало выуживать из памяти всякие интересные воспоминания. Миха, конечно же, заметил его потеплевшие глазки, и когда Князь поёрзал на месте, невольно толкнувшись бёдрами вверх, Горшок в ту же секунду подорвался с места и промчался мимо, кинув короткое: - На пять минут. Разговор есть. Разговоры в туалетах всегда самые откровенные, умеют эти места расположить к конструктивному диалогу. Горшенёв вот тут же выдал всё, как есть — впихнул Князя в кабинку, вдавил собой в тонкую, пошатнувшуюся под весом двух тел стенку, схватил ладонями андрюхины бёдра, направляя их на себя, чтобы с ходу идеально пах к паху прижался, и голодно, с диким дрожащим стоном смял андрюхины губы своими, мокрым языком умоляя открыть рот пошире и позволить углубить поцелуй. И первой реакцией подпрыгнувшего и захлопавшего в ладоши от радости сердца было, конечно, вот это вот всё — затрястись, завилять хвостиком, подставиться, заскулить о том, как скучал сильно — и Андрей заскользил нетерпеливо ладонями по михиным плечам, по шее, по волосам, пытаясь успеть потрогать всё и сразу, и торопливо заслюнявил чужие губы в ответ. Из головы даже разом вылетело всё — что концерт вот-вот начнётся, что в туалет этот может кто-то ещё зайти, а они тут мычат друг другу всякое — Князев взахлёб купался в горшенёвском пожаре и даже был не против устроить эту бешеную пятиминутную дрочку, которую ему, судя по напору, сейчас предлагали, но Миха, блять, умопомрачительно хорошо вылизывая его шею, выдал совершенно гадкую хуйню: - И хули ты ломался две недели? Давно бы уже… - Ломался? - выкрикнул Князь, переспрашивая и сразу со всей дури толкая Горшка в грудь, чтобы отлетел подальше, а он и упал от неожиданности в стену напротив. - Да чё я такого! Да я не это имел в виду! - слышал себе вслед Андрей, со всех ног газуя из уборной. Он сравнивал себя в этот момент с какой-то взбалмошной девицей — бежит, только «гадинку» свою потерять на ступеньке осталось — но, Миха, блять, просто извинись ещё раз! Просто извинись по-человечески, без вот этой всей хуйни, которой у Князя уже набралась целая коллекция! Всё это время, пока Князев от Горшка старательно сепарировался, тот упорно навязывался, и да, какие-то моменты были в самом деле приятны — Миха замечал, что Андрей не высыпается, кофе ему притаскивал, спрашивал, нет ли у него больше проблем с Гордеем, старался коснуться его руки и волос, пока никто не видит, всё так же, как и раньше, лип к нему на сцене, вгоняя в краску ещё больше, потому что из-за воздержания рядом с его объектом обожания, после всего, что между ними было, Князю казалось, что он лопнет прям перед фанатами и упадёт в припадке, вопя «выебите меня прямо здесь и сейчас». Этот концерт они отыграли в итоге особенно агрессивно — наваливались друг на друга и роняли друг друга, и падали вслед сами, вырывали друг у друга микрофоны и выкидывали их хер пойми куда в стороны, огрызались в песнях, и Миха ещё более устрашающе кривлялся, а Князев ещё громче пел свои партии и назло ещё влезал и в михины. Со стороны это всё выглядело, как очередной пьяный угар — просто весело до безобразия — но они уже как будто ненавидели друг друга. После выступления им предложили весьма заманчивое афтепати, и Андрей, в порыве злости, хотел сначала принять участие в этой затее, но Миха первым согласился, и в таком случае Андрей, конечно, не поехал, потому что продолжать их этот детский поединок желание уже пропало. Завалиться в номер и, может, даже выспаться как следует показалось лучшим решением. Он даже на удивление легко уснул, давно такого не было. И так крепко и упоительно спал, что был готов прибить ту суку, что гремела кулаком по его двери посреди ночи. Естественно, Андрей автоматически подумал на Горшка — ну кто ещё такой же полоумный, чтобы доканывать людей в любое время суток — но «на пороге» перед ним стояли такие же умотанные и зевающие Яшка и Балу. - Иди, Андрюх, разбирайся с этим долбоёбом, мы больше не можем, - выдохнул Цвиркунов, устало прикладывая ладонь к своему лбу. - Ему, наверное, княжеского внимания и не хватает, - бодряще похлопывая Андрея по плечу, добавил Санёк, и стало ясно, что отвертеться не удастся и надо напяливать джинсы. Какими-то обходными путями его провожала девочка с рецепции, и Князев думал, что опять пиздец, опять придётся заказывать им всем цветы и рафаэлки, чтобы не считали их дикарями и не выкладывали никуда — или хотя бы удалили выложенное — чё там Миха учудил. И чтобы сказать спасибо, что не вызвали полицаев. Миха нашёлся на заднем дворике отеля. От представшего перед ним зрелища Князь честно не знал плакать ему или смеяться — ужасно хотелось броситься и в то, и в другое. Сопровождающая его девочка попятилась к Андрею за спину, а потом и обратно к двери, и Князев несколько раз повторил ей, что ей ничего не угрожает, что Горшок нормальный, просто перебрал с алкоголем — ну с кем не бывает? Вокруг них по всей внутренней стоянке валялись растрёпанные мусорные пакеты с вываливающимся содержимым, порванные и подавленные коробки, битые бутылки и смятые пивные банки, а во главе всего этого потрясающего хаоса по-королевски восседал Горшок, привалившись спиной к опрокинутому баку. У него был перекур — Горшок дымил, да с таким видом, будто он тут суперстар и выебет сейчас всех, стоит только рот открыть. Звездить ему, правда, было перед кем — и где только он раздобыл эту группу поддержки — с ним тусовались какие-то то ли панки, то ли просто обдолбыши, всё ещё весело и задорно раскурочивая оставшиеся контейнеры и прыгая на их обломках. Опять Миха, значит, пригрел на своём щедром плече протестантов херовых. - Ты чё тут устроил, Мих? - начал Князь, неторопливо перешагивая через разнообразные благоухающие отходы и подбираясь поближе к виновнику торжества. Пункеры недоделанные напряглись и даже пискнули что-то про «пошёл отсюда», но их главарь кивнул «отставить», великодушно подпуская Андрея к своей важной персоне. Князев постоял с полминуты над Горшком, играя с ним в пристальные гляделки — глазки михины были такие заплывшие, такие невменяемые, что сомнений не осталось — перебрал он не с алкоголем. - Чё? - еле ворочая языком выдал Горшенёв, тупо и без особого выражения на лице уставившись на Андрея, - Чё те от меня надо? Так, понятно. Это была не отбитая вечеринка, как могло показаться сначала, это было горевание, иначе Миха бы уже похлопал ладонью по асфальту рядом с собой, приглашая Князя присоединиться. Андрей опустился перед ним на корточки, чтобы не изображать строгого папочку, вытащил из михиных пальцев тлеющую сигарету, потому что он уже начинал прожигать ей свои кожаные штаны, и накрыл легонько ладонью михину руку, а тот даже не вырывался, что было, однозначно, успехом. - Пойдём, Миш? - как можно мягче и осторожнее попросил Князев, заглядывая в это бесконечно грустное лицо напротив. Миха был весь чумазый, такой угарный на самом деле, но смешно почему-то не было, было только очень за него тревожно и больно, ведь Андрей всегда перенимал его боль и на себя каким-то доступным только им двоим телепатическим способом. - Куда? Моё место теперь здесь, - на полном серьёзе заявил Горшок и повесил голову, так сокрушённо и горестно, что Князь посильнее сжал его руку в своей ладони, чтоб тот не смел сейчас от него закрываться. - Ну что ты такое говоришь? - произнёс Андрей, наклоняясь, стараясь заглянуть за спрятавшееся под упавшими прядями лицо, и вдруг почувствовал, как задрожали михины пальцы. - Я тебя обидел. Я тебя так много раз обидел, - и голос его тоже подёргивался, как и грудь начала вздыматься выше и чаще, - Ничем не лучше него, ты сказал… Я такое дерьмо, никому не нужен, и тебе теперь тоже, я теперь здесь буду, на мусорке, здесь мне самое место. Это, наверное, были извинения. И это были самые душещипательные михины извинения за всю историю их отношений — вот так вот, посреди вонючего мусора и беснующихся, бомжеватого вида упырей — потому что Михе было так плохо, что и Князю сразу изнанку всю вскрыло, и он, не глядя даже куда, опустился на колени, чтобы к Горшку поближе придвинуться, обхватил ладонями его голову, поднял на себя, встречаясь взглядом с блестящими в свете фонаря глазами и проговорил: - Ты мне нужен, слышишь? Очень нужен. Какой-то самый неуклюжий из собравшихся здесь нарушителей порядка чуть не завалился на них с Михой, и Горшенёв, внезапно оживая и отпихивая в сторону это потерянное туловище, заорал: - Пошли все нахер отсюда! И кинул в них для пущей убедительности валявшуюся под рукой бутылку, от чего взвизгнула всё ещё томившаяся у дверей девчонка. Вот ведь дежурная ночка у неё выдалась, конечно. Они возвращались назад всё теми же потайными коридорчиками, Миха цеплялся за него обеими руками, хоть наверняка не удобно было, обдавая Князя этим пахучим мусорным букетом, но отпихивать Миху от себя сейчас было рискованно, да и не очень-то и хотелось на самом деле, подумаешь, грязный — каким только Андрей Горшка уже не находил — главное, что относительно здоровый, относительно вменяемый, живой и здесь, у него под боком. Пришлось, правда, впустить его в свой номер, потому что, блин, ну как его сейчас одного оставить? Это во-первых, а во-вторых, Миху срочно помыться пропихнуть надо было, и глупо, конечно, с князевской стороны было надеяться на то, что Горшок не скажет что-то вроде: - Один не пойду. Андрей поскорее вытряхнул Горшка из перепачканной одежды и обуви и тоже в одних трусах и в самом деле залез с ним вместе под душ, потому что Миха то ли выпендривался, то ли по-настоящему шатался из стороны в сторону, а укладывать его такого рядом с собой на кровать не было ни малейшего желания. Князев намеревался быстренько Горшенёва намылить и так же быстренько отправить баиньки, но у Михи уже была загадочно-похабная лыба на лице, и Андрей мысленно сжимался, умоляя себя самого не заводиться и избегать прямых прикосновений к михиному члену. - Ну всё, вылезай, - произнёс Князь, как только дело было сделано, и Горшок стоял перед ним порозовевший и свеженький, только вот он стоял, и никуда не вылезал, ещё и вытащил из андрюхиных рук гель для душа и заявил: - Кажется, ты тоже запачкался. Андрей вдохнул поглубже и хотел было выдать речь про то, что время уже даже не ночное, а утреннее, и что у них всего несколько часов до подъёма осталось, и что ему лучше бы протрезветь, но Миха ткнулся губами в его губы — ткнулся, чмокая наспех — и развернул его спиной к себе, стаскивая поскорее его промокшие насквозь боксеры. - Бля, Миш, что ты… - Князь начал было возмущаться, еле успев упереться для равновесия ладонями в стену напротив, но Горшок привалился к нему всем телом — всем целиком и полностью обнажённым телом, мокрым и нежным под всё ещё льющимися сверху струями воды — и Андрей понял, что у него в одночасье пропадает какое-либо самообладание. Горшенёв гладился — именно гладился — грудью о князевскую спину и водил губами по его шее, вырисовывая беспорядочные узоры, дразня кончиком языка чувствительную кожу и оставляя на ней мелкие засосы и укусы, и Андрея беспощадно залихорадило в ту же секунду — от тоски по Мише и его касаниям, от божественной окутывающей его со всех сторон ласки, от того, как вжимается в его ягодицы михин привставший член, и как михины ладони, которые он щедро полил гелем для душа, заскользили по его торсу. Князь застонал откровенно на выдохе, роняя свою голову, опуская подрагивающие веки и проваливаясь в беспамятство, теряясь в эмоциях и не зная, что более восхитительно — льнуть назад к Михе и его стояку или толкаться вперёд на его руки, гуляющие так близко к паху. Это было так развязно — они же впервые вот так, абсолютно голые друг с другом — и Князь, наверное, должен был испытывать что-то вроде стыда, ну или хотя бы лёгкой застенчивости, но ничего кроме зверского голода до прикосновений он больше не испытывал. Горшок немного отстранился, съезжая короткими поцелуями на андрюхину спину, и Андрей даже прогнулся и, вероятнее всего, это было слишком пошло и вот ну вообще не брутально с его стороны, конечно, но его так качало на этих шёлковых волнах, и михины руки так заботливо проходились по каждому сантиметру его тела, что было просто великолепно чувствовать эти самые руки на своих бёдрах и между бёдер, и на члене, и на яичках, и на ягодицах, и даже между ягодиц. Последнее вот Князев как-то не особо отследил, но оно всё равно было так охуенно, что Андрей только подставлялся бесстыже и вздрагивал от мыльных пальцев, как бы случайно сгибающихся и надавливающих на напряжённое колечко мышц вокруг его ануса. Если бы он только мог сейчас хоть как-то обдумать своё поведение, то, скорее всего, сам бы сложил для себя погребальный костёр, но голова была безупречно пуста, поэтому в какой-то момент михин палец легко проскользнул внутрь. - Миш, - встревоженно прошептал Князь, чувствуя, как он рефлекторно сжимается на этом пальце, вошедшем всего на одну фалангу или чуточку больше, но ещё без каких-то напрягающих ощущений. Так-то он вот не знал, хотел ли «расчехляться» снова, тем более вот здесь, вот так, да и как бы гель для душа не самое лучшее средство точно… - Я тихонечко, - так же едва слышно, будто они обсуждали что-то запретное, ответил Горшенёв и в самом деле очень медленно и осторожно задвигал своим пальцем внутри Андрея, поглаживая по кругу трепещущие стеночки, и у Князя стали подкашиваться ноги от волнения, и он повис на перехватившей его поперёк груди руке. - Миш, я не знаю, - пробормотал Андрей и начал уже паниковать — снова с трудом отвечал за сохранность своего тела и разума. Миха будто понял, поймал, считал все его страхи, и отстал от его задницы, но, как оказалось, совсем ненадолго, потому что опустился на колени и потянул Князева вниз за собой, - Иди сюда, иди ко мне. - Что ты хочешь? - спросил Князь, потому что неопределённость его пугала, тем более неопределённость с его пятой точкой, тем более в коленно-локтевой, в которую его тут же поставил Горшок, - Не люблю эту позу, - и это было правдой, потому что нихуя, кроме ужасных воспоминаний она ему не приносила. - Полюбишь, - прошептал Горшок, горячо выдыхая в андрюхино бедро и тут же проходясь мягкими поцелуями по мокрой коже. Андрей попытался обернуться, но в этот момент чужой язык скользнул между его ягодиц, и Андрей ахнул и задохнулся, и его голова снова повисла на слабой шее и отключилась, так же как и соображалка помахала ручкой и выпрыгнула в окно. Да, похоже, и правда полюбит.