Полюби мои грехи и полюби меня

Пол был таким мыльным и скользким — постоянно в отелях вода хреново уходит — а Князев был таким поплывшим, что у него с большим трудом получалось удерживать разъезжающиеся в стороны коленки. Мелко дрожащие бёдра делу вообще не помогали, так же как и руки, на которые он уже просто пытался опираться, не разрешая себе опуститься ниже, чем на локти, и улечься грудью вниз, иначе это будет даже для него слишком… слишком бесстыже. Правда, если учитывать то, чем именно они сейчас занимались, о каком-то там стыде и благоразумии вспоминать было бы странно, да и в целом соображать у Андрея в этот момент не выходило, да он даже и не думал о том, что надо что-то обдумать. Он мог только замереть на месте, прикидываясь, что он тут вообще ни при чём, мычать приглушённо сквозь закушенные губы, потом срываться и выпаливать «блять-пиздец», и ещё больше заводиться из-за довольного стона в ответ. Михин язык снова и снова проходился по его уже распалённому анусу, то настойчиво проникая на миллиметры — но эти миллиметры каким-то новогодним фейерверком отзывались перед глазами — внутрь, то невесомо дразня нежную кожу вокруг, и Андрея накрывала эта бешеная пульсация, от одной точки разбегаясь по всему телу. Горячее дыхание по коже между ягодиц его безжалостно размазывало, а поглаживающие его пальцы и внезапные поцелуи на самих ягодицах заставляли сердце грохотать свой ритм ещё тяжелее, потому что они были чем-то таким любовным, ещё более откровенным, чем всё остальное на самом деле. Михины губы прошлись вверх по позвоночнику, оставляя за собой дорожку неуёмных мурашек, михины руки скользнули на плечи Андрея, подтягивая его наверх, и Андрей смог наконец-то собрать свои колени. Он распрямился и был сразу же жадно прижат спиной к чужой груди и животу, и ему стало ещё жарче, потому что Горшок был такой же пылающий, как и сам Князев, и всем телом касаться его обнажённой кожи — да просто находиться в этих сказочных, ирреальных объятиях — было умопомрачительно хорошо. Ум у Князя и в самом деле был покрыт лёгкой дымкой. Андрей ухватился за придерживающую его руку, с упоением прижимая её к своей груди и поглаживая ладонями — показывая, как же он любит этот захват — и Горшенёв с нетерпеливым стоном прямо в андрюхину шею вдавился, вплавился в него сзади, утыкаясь стояком в его ягодицы. Миха медленно заскользил своим членом по влажной коже, притираясь по-разному, не всегда попадая именно между ягодиц, но оно ему и не было важно, похоже, потому что он и так дрожал, вздыхал и пыхтел шумно прямо возле князевского покрасневшего уха. Член Андрея тоже уже очень давно требовал к себе внимания, и Андрей спустил одну руку вниз, собираясь обхватить себя покрепче, но михина ладонь его опередила. - Миш, - выдохнул Князь, откидывая голову назад на плечо Горшенёва и в блаженстве прикрывая глаза. Ему было так охуенно в открытую произносить это имя, что оно просто стало беспорядочно слетать с его губ бесконечным шёпотом «миш-миш-миша», на что Горшок заводился ещё больше и тёрся об Андрея ещё быстрее и ритмичнее, не переставая ласкать его член в такт собственным толчкам, и Князев улетал куда-то в облачную высь, отдаваясь этим невозможным ощущениям без остатка. Горшенёв вцепился в Андрея ещё сильнее, припал губами к его открытой шее и, срываясь на тихие порыкивания, забормотал: - Какой же ты нереальный, Андрей… какой же ты… как бы я тебя… «…трахнул» - додумал про себя Князев — ну не про обнимашки же Миха сейчас — а сам он был такой размякший и раскрытый, что поймал себя на позорной мысли, что он, может быть, и дал бы, потому что такого с ним ещё ни разу никто не проделывал, а тут Миша, Миша, блять, хоть и ясно, что на обдолбанную голову, на трезвую кто бы из них решился на подобное? И как только эта идея у Горшка зародилась вообще, интересно… «…я хочу такие вещи с тобой сделать, что мне самому плохо, но так хорошо» - память как всегда заботливо выплеснула на берег произнесённые когда-то Михой слова, и они заиграли совсем иными красками. - А хочешь, ты меня выеби во все щели, слышишь, я тебе всё… всё… - продолжал свои внезапные откровения Горшенёв, а у Андрея в тот же миг в его богатом — воспалённом — внутреннем мире вспыхнула сверхновая из-за родившихся картинок. Ну где, когда он успел перейти на другую ветвь реальности, чтобы это всё… случалось? - Давай… со мной… Андрюш, - захрипел Миха, уже сдавленно, потому что он уже вот-вот, Князев чувствовал своей заглаженной кожей, насколько Миха уже на пределе, и сам Андрей тоже толкался без остановки вперёд в чужую ладонь и, вздрагивая каждый раз от большого пальца, надавливающего на головку, в какой-то момент разрядился и застонал протяжно на всю ванную, где-то на задворках сознания отмечая, что к его стону примешался ещё один. Они покачались на этих невидимых качелях ещё с минуту, шаря беспорядочно ладонями по коже друг друга, и Князев, поскольку был на тысячу процентов трезвее, первым пришёл в себя и стал смывать и с себя, и с Михи остатки их грехопадения. Он поднялся с занывших коленей на такие же охреневающие затёкшие ноги, вытянул за собой притопленного Горшка, и тот сначала зависал, залипал в одну точку, позволяя вытолкнуть себя из душевой и частично даже обтереть полотенцем, а потом, заново обнаружив перед собой князевское лицо, подался вперёд и мазнул губами по губам Андрея, целуя легонько сквозь свою вмазанную улыбку и заглядывая счастливо в глаза. И Князев, конечно, подумал о том, какой же Миха долбоёб — хули радуется вот, как будто давно не виделись — а в груди так защемило от этих нежных, ласковых каких-то поцелуев, и тело стало таким невесомым, что Андрей тоже невольно хмыкнул в ответ. Вытереться Горшок всё равно никому не дал спокойно, поэтому они завалились на кровать полусырыми, но это уже никого не парило — спать хотелось нещадно. Несколько часов этого после-рассветного сна пролетели как одна минута, ощущения были такие, словно он только-только прикрыл веки, и вот уже кто-то долбился в его дверь. Андрей с превеликим недовольством и таким же мученическим стоном разлепил глаза, всё ещё не в силах оторвать голову от подушки, и прокричал: - Да кто там? - Как же вы меня все заколебали уже! Один хрен знает где по мусоркам шастает, до второго вечно не достучишься! Князев, быстро жопу в джинсы и в машину, у вас вылет! И Горшка своего если не найдёте, я вам… струны все пооткручиваю! Машка, наверное, хотела сказать «яйца», но как всегда сдержалась, ведь она была крайне интеллигентной девушкой, не смотря на ту тень, что они все на неё отбрасывали. Князь собрал себя по молекулам, выбираясь из неприятной влажной постели, и самочувствие было такое, будто он не воскресает, как божество, а восстаёт, как зомби, обречённое на вечное болезненное существование. С Михой дела обстояли ещё хуже — там вообще почти не было никаких признаков жизни, кроме подёргивающихся век и губ от князевских тычков в плечо. - Эй, Мих, - уже встревоженно произнёс Андрей, начиная активнее трепать Горшенёва, - Мих! - Чё? - промычал наконец-то Горшок, ещё не открывая глаз даже и слишком вяло, но с явным раздражением пытаясь отпихнуть от себя чужие руки, - Чё ты тут делаешь вообще? - Чё Я тут делаю? - Князева прошиб возмущённый смешок, и он, уже не церемонясь, отвесил Михе несколько звонких шлепков по небритой щеке — исключительно в целях разбудить, не иначе, - Это ты в моём номере, еблан, так что просыпайся и вали уже! Если сначала Андрею было даже как-то забавно наблюдать за этой ворчливой моськой, то в следующую минуту в комнате будто керосином запахло. Горшенёв, может быть, и хотел бы вот так сразу — и проснуться, и всё понять, и свалить, но ему, определённо, было так плохо, как очень давно не бывало, Князь даже и забыл уже, каково это. Однако навыки экстренной реанимации Горшка он не растерял — они у него уже в прошивке имеются — поэтому нацепив на себя первые попавшиеся шмотки, Андрей сгрёб это полумёртвое тело с постели, помогая ему подняться и добрести до туалета, потому что да, ровно через минуту Миху безжалостно выворачивало над унитазом последствиями вчерашних таблеток и кто знает, чего ещё. - Ёб твою мать, Горшок, - гневно процедил Князев и отправился к мини-бару в поисках питьевой воды. Он злился, конечно, он всегда злился на михину непреодолимую тягу к саморазрушению, но ещё он нервничал, особенно после тех нескольких случаев, когда отъезжающему Горшенёву приходилось санитаров вызывать, чтобы жизнь, блять, спасти. Чувство меры — то, чего Миха точно никогда не знал. Может, он и с Андреем поэтому же не мог, да и не хотел останавливаться? В этот раз Горшенёв всё-таки отчаливать не собирался — когда Князь вернулся, прикладывая на ходу прохладную бутылку к своему ломящему лбу, Миха уже полулежал на раковине, умывался и даже рот полоскал, наивный, потому что Андрей точно знал — это, блять, не разовая акция. - Попей водички, Мих, - проговорил Князев, открывая минералку. Горшка пробирал озноб, а он всё поливал себя ледяной водой, поэтому Андрей не выдержал, вырубил кран, завернул Миху хотя бы в полотенце — вещи-то все его на полу вонючей кучкой остались — и прижал к себе, ведь Андрей сейчас был точно теплее, - Давай, Миш, тебе надо. Поскольку от Горшенёва не исходило никакой инициативы, Князь сам поднёс к его губам бутылку, заставляя выполнить свою просьбу и продолжая приговаривать, что так нужно, что да, вероятнее всего, всё выйдет обратно, и да, это больно, но всё равно так нужно. Миха аморфно сопротивлялся, но всё-таки сделал несколько мелких глотков, а потом, всё так же прибиваясь к Андрею трясущимся плечом и не поднимая глаз, проговорил сквозь стучащие зубы: - Д-дюш, я т-так х-хуёво помню, ты с-с помойки м-меня з-забрал? Ну здорово вообще, почему он один теперь обречён это всё помнить? Андрей мысленно выругался, представляя, как бы он сейчас эту бутылку с водой Михе во все возможные места засунул, но в реальности только заставил его ещё раз попить, потом ещё раз слушал эти малоприятные звуки тошниловки, потом они снова умывались и пили воду, потом всё повторилось по кругу, и после, уже усадив слегка посвежевшего Горшка на кровать, Князь услышал от него что-то более осмысленное: - Мы же… в душе… это… Андрей замер посреди комнаты, сложив на груди руки и вопросительно приподняв брови — ну, Миха, выдай что-нибудь шедевральное, чтоб вообще утро мёдом не казалось — и Горшенёв, подняв на него какие-то бесконечно раскаивающиеся глаза, добавил: - Я же тебя не…? - Нет, - выпалил Князев и застремался — слишком быстро отрезал, слишком импульсивно, можно подумать, что это даже палево какое-то, но ведь почти так он это и осознавал, потому что всё же почти было, и это злило, и михины провалы в памяти злили, и михино вот это ебучее сожаление тоже злило, потому что какого хрена? Теперь он раскаивается? Горшок как будто бы даже с облегчением выдохнул, роняя свою тяжелую голову на ладони, и Андрей, чувствуя подкатывающую волну бешенства, перебил михино «Дюш, прости, я...»: - Зато свою задницу ты мне предлагал, когда расчехлять будем? Миха, вполне ожидаемо, притворился глухонемым, не поднимая своего лица, и Князев выдохнул уже устало: - Схожу за твоими вещами. Ехать надо. На самолёт они успели вовремя, и в целом, всё шло по плану, кроме того факта, что Горшенёву было всю дорогу невыносимо хреново — им приходилось сворачивать во дворы по пути в аэропорт, и до вылета, и во время полёта, и после приземления Миха отмечался просто во всех уборных, попадавшихся ему на глаза, и Князь с Балу по-очереди намешивали ему регидрона и заставляли пить, и у Андрея потихоньку злость сходила на нет, растворяясь в печальную лужу куда-то под ноги, потому что жаль было Миху, до скорбного нытья в груди жаль. Сначала Князев всё-таки держался. Ну что он — нянька Горшку в самом деле? И так выходил вон его, с утра поднял, в Саратов живым доставил, до номера в отеле сопроводил, ничего никому больше не должен, и так уже почти сутки в его жизни один сплошной Миха. Поэтому Андрей, обрадовавшись такой роскоши, как ванна в номере, сначала полежал в горячей водичке, раз уж у них свободный вечер, потом наелся всякой дичи из местной доставки еды, пощёлкал каналы на телике и за неимением ничего интересного собирался просто порубиться в одну из тупых игрушек на телефоне, но он выключил звук, и в этой секундной тишине сквозь тонкую гостиничную стену до него долетел такой тошный стон, что Князев уже не мог думать ни о чём другом. Он сорвался с кровати, напялил на себя треники с футболкой и с тяжким вздохом потащился в соседний номер. Миха открыл не сразу, слышно было, как он мучается там за дверью, а когда он наконец показался, у Андрея вообще дыхалка сбилась — в этих тёмных кругах под глазами можно было пропасть, как в чёрных дырах. - Всё ещё хуёво, Мих? - спросил Андрей, взволнованно разглядывая осунувшееся лицо напротив и сдерживая свои порывы погладить пальцами эту небрежную щетинку. - Да да, чё-то прям… пиздец мне, - Горшок почти ныл, но не из-за того, что он хотел там пожаловаться или вывести Князева на какие-то эмоции, а из-за того, что его ломало и, судя по тому, как он одной рукой держался за дверь, а второй за болтающийся на нём халат, его пополам складывало. Князь протиснулся в номер, двигая пошатывающегося Горшенёва, и тот поплёлся обратно к кровати, принимая гостя как данность. - Ты ведь и не хавал ничего сегодня, да? - бросил Князь, зная прекрасно ответ на этот вопрос и стараясь звучать непринуждённо, типа, он же не наседка какая-нибудь, хотя ощущал он себя именно так, - Щас я тебе чая сладкого намучу хотя бы, погоди. - Да ладно тебе, Дюх, со мной возиться, опять не выспишься нихуя, - проговорил Горшок, с охами заваливаясь в постель и заворачиваясь целиком в одеяло, пока Князев щёлкал кнопками на электрическом чайнике и разгрызал зубами пакетик с заваркой. Андрей избегал прямого зрительного контакта, потому что искренне боялся в нём, этом контакте, пропасть — эти глаза, наполненные цыганской грустью, он всегда с трудом вывозил. Он отпаивал Горшенёва тёплым чаем, машинально поглаживая его по всё ещё подёргивающейся спине, и Миха, не отрывая глаз от своей чашки — тоже тушевался какого-то хрена — положил вдруг свою ладонь на андрюхино бедро, и сделал это так осторожно, едва дотрагиваясь кончиками пальцев, будто был уверен, что эту его руку сейчас откусят. Андрей сглотнул украдкой, но ногу свою отодвигать не стал. - Дюш, - тихо позвал Горшок, и Князев, предчувствуя какие-нибудь странные вопросы, уставился тупо на эту вот ладонь у своей коленки. - М? - Тебе со мной ночью не понравилось? Сердце ёкнуло и забилось мельче и чаще, и кровь прилила к ушам и щекам, наверняка окрашивая их в предательский красный, но, слава Галактазару, они сейчас оба сидели, как школьники, совершенно не глядя друг на друга. Вроде бы уже дело сделано — да и сколько до этого дел наделано было — что теперь сжиматься и пищать, как хомячок? А всё равно в воздухе над ними витала пощипывающая такая неловкость, они ведь ни разу не обсуждали, как оно вообще. - Понравилось, - еле выдавил из себя Андрей, решив, что ему тут некого обманывать. Да и всё по нему понятно было на самом деле, он же только и делал, что подставлялся, если Миха это, конечно, помнит. - А чё ты злишься на меня? Из-за мусорки? Я и сам знаю, что долбоёб, вообще не помню, за каким хером и как оно всё… - Нет, не из-за мусорки, - Князь перебил поток михиных оправданий и всё-таки встал с кровати, убегая от прикосновений. - Из-за чего тогда? - снова спросил Горшенёв и, видимо, не выдерживая андрюхиного бегства, решил надавить, - Князь, скажи по-человечески! Чё ты ныкаешься от меня постоянно, открой рот и скажи, заебал ты уже! - Да это ты заебал! - выпалил Андрей, предчувствуя, что ещё чуть-чуть и прорвёт эту канализационную трубу с обидами и предъявами, - Ты же, блять, только и делаешь, что трахнуть меня пытаешься! Чё, думаешь, если меня уже расчехлили, то всё можно теперь? Горшок поперхнулся чаем, разбрызгивая его по постельному — реально не ожидал такого прорыва — и даже нашёл в себе силы, чтобы вылезти из одеяла, встать, убрать кружку, и на этом моменте Князь, обозлённый, конечно, но не до драк так-то, трусливо подумал, что ещё есть время метнуться в свой номер, и никто бы его не догнал. - Ты это серьёзно вот щас, ё-моё? - с прищуром на глазах произнёс Миха, упираясь рукой в небольшой стол под телеком, и Андрей даже успел заранее его пожалеть, ведь взбесись сейчас Горшок, он и при смерти что-нибудь, да отломает. - А чё нет, скажешь? - Князя всё равно уже понесло, и он не собирался останавливаться, пусть хоть в каком Горшок состоянии, пусть хоть беснуется, хоть помирает, всё уже, - Не хочешь? Не хочешь? Не пизди! - Ну нихуя себе, Андрей! - выпалил в ответ Миха и уже даже замахал руками — вот как обычно, в ссоре он так распаляется, что даже будь у него огнестрел прям в груди, он не заметит, - Конечно я тебя хочу, и это давно не секрет нихуя! Как мне тебя не хотеть-то? Только что, у нас с тобой кроме потрахушек нет ничего больше, что ли? «Как мне тебя не хотеть-то» - эхом отрикошетило внутри его гудящей черепушки, и Андрей застыл на месте — ёбаный свет, и как только он дошёл до того момента, что обвинял Горшенёва в том, о чём одну четвёртую своей жизни, можно сказать, мечтал без остановки. А теперь вот, что, мечтает обратно о дружбе? Горшок, хоть и дохлый, а костерки в своих глазах разжёг, и сверкал ими, стоя всего в паре метров от Князя, вглядываясь напрямую в душу ему, словно дырищу там прожечь пытаясь, словно не понимая, что и так уже давно подпалил там всё нахрен, устраивая то войну, то жаркие примирения. - И что же у нас есть? - ох, Андрей знал, знал, как это ядовито звучало, но так хотелось выплюнуть эту противную пилюлю и прямо вот Михе в лицо. - Андрей, - Миха вдруг вздохнул, да так обессиленно, что Князев сморгнул удивлённо — ждал чего угодно, но не этого, - Что с тобой происходит, а? Я же, блять, я к тебе каждый день с кофе прусь, доброе ебаное утро, ёб твою мать, а ты заранее на меня смотришь так, будто ещё шаг и я покойник нахуй! Зато вот если тебя засосать, то всё заебись, Княже, ты сам-то чё от меня хочешь, ё-моё? - Да я… - начал Андрей и запнулся, потому что собственный голос звучал внезапно таким полудохлым, - …я извинений твоих хочу, Мих. - Я же извинился, - пробормотал Горшенёв, меняясь в лице, потому что Князь затрясся весь и заморгал часто, взглядом исподлобья придавливая его к месту, - Дюш. Горшок двинулся в его сторону, и Князев упёрто отошёл на столько же шагов назад. Ну нет, он не будет сейчас проваливаться в обнимашки, чтобы всё опять само просто как-то замялось. - Когда разносил мне номер? И за что ты там извинялся вообще? Ты сам-то хоть понял? - Мне жаль, Андрей, - горько, так горько ответил Миха, никуда не отворачиваясь, не пряча свой взгляд, так честно, что Князь нахмурился и закусил свою щёку, чтобы не давать глазам намокнуть, - Мне жаль, что я разъебал твой номер, мне жаль, что я так много хуйни тебе наговорил, мне жаль, что я сделал тебе так больно, мне жаль, что с тобой всё это… всё это случилось, мне очень, мне правда жаль. Князь судорожно выдохнул, опуская вниз плечи и голову — такие они тяжелые стали, прямо к полу его тянули, лечь бы сейчас просто, как психу, и заорать в белые стены, и он уже бы и шлёпнулся, наверное, только Горшок всё-таки подскочил к нему, обхватывая его обеими руками, подталкивая к себе, укладывая его голову на своё плечо, и боль, что зрела и зудела в нём все эти дни, прям как подкожный прыщ, медленно уходила, выветривалась, он словно чувствовал этот пар, слетающий с его кожи. Он не плакал, нет — просто дышал, долго дышал и глубоко, закрыв глаза, повиснув полностью на Михе, забыв, что у него-то сил тоже нет никаких, но Андрея держали, и он держался в этих руках, обвив только руками михину талию в ответ. - Ты просто скажи, чего ты от меня хочешь, и всё, ё-моё, - шептал сверху Горшенёв, и Князев таял, в самом деле таял от того, как мягко поглаживали сейчас его волосы. - Да я как будто сам не знаю, чего хочу, я устал, я не знаю, - еле слышно признался Андрей, зажмуриваясь посильнее на всякий случай, потому что вот как сейчас обидится на него Горшок, как оттолкнёт, как скажет опять что-нибудь, и тогда Андрей точно свихнётся и сразу себе койка-место в ближайшем псих диспансере забронирует. - Ну и ладно, - от михиного голоса снова исходила эта низкая вибрация, а Князь как раз был прямо у его груди, где всё так приятно по-тихому содрогалось, - Будем с тобой мелодрамы смотреть, сахарную вату есть, чё там ещё делают? На карусели тебя свожу. Андрей представил их с Горшенёвым романтическое свидание и фыркнул, понимая, что губы сами расползаются ещё в очень слабой, но улыбке. - И чё, я тебе всё ещё буду интересен? - глухо пробубнил Князев, умоляя его жизненную киноплёнку, чтобы она промоталась просто на михином ответе, если это будет «нет». - Совсем ёбу дал что ли, Дюх? Ты всегда мне бесконечно интересен. Так захотелось вжать этого Миху в себя, что Андрей со всей дури и вжал, и тот крякнул, совсем как дед, и Андрей резко вспомнил, что ему, наверное и больно, и вообще хуевато тут стоять, и он отошёл, и Миха в самом деле сложился гармошкой, заявляя, что теперь он точно всё, и они добрались до кровати и улеглись снова вместе, потому что, ну, Михе же с ним теплее будет, это очевидно. А Князь… Князь только с Михой вот про оповещения о звонках и сообщениях забывает, как сейчас, оставив телефон вообще в своём номере. - Останешься со мной? - уточнил ещё зачем-то Горшок, укладываясь поудобнее на бок поближе к Андрею и подгребая его к себе руками, и Князев подвинулся навстречу и опустил ладонь на михино плечо, поглаживая Миху тоже, успокаивая его затихающий наконец-то озноб. - Расчехлять тебя, значит, пока не будем? - съязвил вместо «спокойной ночи» Андрей, потому что его так и подмывало это выражение тошнотворное, особенно после таких-то заявлений в душе. - Бляяяяя, Князь, забудь это слово нахрен, ё-моё!