Полюби мои грехи и полюби меня

Это была такая нормальная, такая безмятежная ночь. Он просто спал — чудеса какие-то — как абсолютно точно целиком и полностью убитый, поэтому когда его астральное тело наконец-то соединилось с земным, он ещё даже повозился, понежился какое-то время в постели ровно до того момента, как вспомнил, где он, и осознал, что он один. Князев резко сел на кровати, продирая глаза, озираясь и прислушиваясь. Не валялось рядом ещё одно сонное тело, не шумела вода в ванной и не было михиных кросс у входа. Очень хотелось верить, что Горшку просто присралось покурить на свежем воздухе, а не свалить резко на поиски того, о чём Андрей сейчас подумал. Да что угодно было бы лучше — пусть Миха решил кинуть его после слишком откровенных разговоров, пусть он на этих отходняках дошёл до бешенства и невменоза и устроил какие-нибудь разборки с утра пораньше — что угодно, только бы не сорвался снова. Щёлкнул замок. Ещё стараясь сделать всё по-тихому, внутрь просочился Горшенёв, и Князь сорвался с места, на ходу выпутываясь из одеяла. - О, проснулся? - оживлённо произнёс Горшок, расплываясь в этой вот обезоруживающей улыбке и вовсе не пряча никуда свои глазки, что давало надежду на то, что он ещё пока не вмазывался, - Тут рядом совсем Мак, прикинь, да? Миха, до невозможности довольный собой и своей добычей, поднял вверх два крафтовых пакета, и Андрей даже на секунду почувствовал укол в грудь — грёбаные угрызения совести — что думал о Горшке сразу всё самое ужасное, но потом давно уже выученными движениями прошёлся ладонями по карманам на его джинсах, пользуясь эффектом неожиданности. - В трусах, в трусах ещё поищи, - зашипел ехидно Горшенёв, напрягся и пошёл на попятную, и Андрей, почуяв михину зарождающуюся нервозность, понял, что был прав. Горшок извернулся и использовал самый нечестный приём — всунул Князю в руки пакеты с хавчиком, и Князь рефлекторно в них вцепился, спасая от падения. - Бля, Мих, ну какого хуя! - в отчаянии завопил Андрей, останавливаясь — в салочки они тут играют что ли — и уставился в упор на Горшка, сжимая лишь челюсти от злости и дыша часто и тяжело, так тяжело, будто ему в грудь арматуру вдалбливают, а он терпит. Больно было, почти как от предательства, и ещё и тревожно, ведь выглядели эти михины утренние прогулки как очередное начало конца. - Да чё ты развозишь, - протянул Горшенёв, приваливаясь спиной к стене, типа расслабленно, но в губы свои импульсивно вгрызся и голову вниз опустил, взглядом впериваясь в будто бы очень интересный пол, - Втопим вместе перед концертом, затусим, чё не так то? - Мне уже хватило, - сваливая пакеты на столик, процедил Князь, - Да и тебе тоже! Нахуй опять? Мы чё тут, каждый день тебя пасти будем теперь? - Не пасите, хули. Миха огрызался и бычился, а сам съёжился весь, в глаза не смотрел, понятно было, что в курсе он, что дичь полная заваривается. Так хотелось собрать его просто в кучку, прижать к себе покрепче — сердце при виде михиных метаний само себя на кусочки разрывало — а с другой стороны, втащить бы ему за все эти «не пасите». - Окей, - Андрей сглотнул противную колючку в горле — схавал обиду, - Только ко мне ушатанным не подваливай. Горшенёв фыркнул, вскидываясь: - Раньше тебе чё-то похуй как-то было, не? А щас чё за драма? «Раньше меня никто в приходе трахнуть не пытался,» - ответил в уме Князь и усмехнулся, только уголки губ при этом дёрнулись криво, потому что не шуточно и не прикольно это всё было. Раньше он много на что забивал, от этой недосягаемости возведенного в ранг божества Горшка у него и ладошки потели, и ножки подкашивались — ну ладно, поджилки и сейчас от михиных прикосновений трясутся — но шестерёнки в князевской коробке, если и не до конца ещё на место встали, то уже двигались в верном направлении, и ему не нравилось чувствовать себя словно… словно поюзанным. Это, конечно, слишком пафосно и слишком громко сказано, ведь Андрей вовсе и не против был — сам такого голодного Горшенёва всегда себе и вырисовывал, сам до безумия, до покалывания в кончиках пальцев всего желал — но теперь ему хотелось чего-то настоящего, искреннего, трезвого, раз на то пошло. Вот всего того же, только чтобы как у людей. - Мне не было похуй, - уже тише проговорил Князев, вглядываясь, вчитываясь в михины глаза и как всегда надеясь одной лишь силой мысли передать ему всё то, что у него самого в душе саднило, - Ни на тебя, ни на то, что мы… что мы делали. - Да знаю я, - буркнул Горшенёв, хмурясь и отворачиваясь — стыдно, ему, сучёнышу такому, всё-таки было стыдно. - И на себя мне тоже не похуй. Не будет ничего, как раньше. - Перед выбором меня ставишь, да? Пиздец, выбор? Выбор между ним и таблетками, серьёзно? Разве это вообще равноценно, чтобы ещё и взвешивать, раздумывать, расценивать? У Михи что, всё в жизни по уровням удовольствия просто поделено, и Князь там где-то среди прочего на полочке валяется? - Избавляю тебя от выбора, - сокрушённо выдохнув, ответил Князев и двинулся на выход. Вот и порешали, быстро-то как всё и легко оказалось. - Да вот, на, мамочка, смотри, - выпалил Горшок, резко хватая Андрея за предплечье, дёргая и утаскивая за собой в сторону ванной комнаты. Обнаружившийся в тот же миг пакетик с волшебными пилюльками полетел в унитаз, прямиком в подхватившую и засосавшую его воронку смыва. - Доволен? - Миха всё ещё дерзил и злился, не мог на месте устоять, перетаптывался, нервный, дёрганый и уязвлённый, дышал всей грудной клеткой, как будто гнался куда, но удерживал Князя за руку и шарил вылупленными глазами по его лицу, словно выискивая в Князе что-то, что ему так необходимо. - Ты же это не для меня делаешь, Мих, а для себя в первую очередь, - Андрей и сам не заметил, как автоматически переключился на спокойную и замедленную речь, - Ну, чего ты? - Да бля тяжко мне для себя… тяжко мне одному слезать, - простонал Горшок и уронил вдруг голову — сдался Князеву на милость — бодая лбом андрюхино плечо. - Так ты не один, Миш, - вполголоса проговорил Андрей и запустил пятерню в михины волосы на затылке, взъерошивая и без того вечно растрёпанные прядки. Опору, равновесие, константу — вот, что Миха в нём искал сейчас, да и по жизни, наверное, тоже. Вот, что удерживает его рядом и прибивает всё ближе и ближе — не тот нескончаемый разбег, о котором Андрей совсем недавно размышлял, не та михина неспособность затормозить и обдумать. Горшок, может, в Андрея и нырнул, будто в пьянящий омут да с поехавшей головой, но омут этот был для него уже давно родимым, с ожидаемыми подводными камушками и тиной, легко просматриваемой сквозь не такую уж и мутную воду. Он знал, куда нырял, он знал, что ему там будет хорошо. Лучше, чем где-либо ещё, лучше, чем в быстротечных галлюцинациях, полученных взаймы у таблеток или кристалликов. Он, скорее всего, не особо-то сильно и удивился, когда узнал, как именно Князь его любит. Андрей по-хорошему только сейчас это всё осознал, что не игрался с ним Миха чисто из детского любопытства, слабоумия и отваги. Что Миха тоже хочет с ним всего и по-человечески. - Так и ты тоже, Дюш, не один, а всё ещё не рассказываешь мне нихуя! - Что случилось? - пробормотал Князев, чувствуя, как сердце исполнило кульбит и начинало уже набирать обороты и самоубийственно колотиться о грудную клетку. «Что ещё случилось» - забилось у него в висках прямо в такт сердечной мышце. - Да звонили мне, уёбки… Я ведь и в самом деле просто за макдаком пошёл, не жрал же сутки, меня кааааак долбануло, думал, помру с голодухи. И тут звонят эти, ну, звукачи наши, ё-моё. Говорят, давай даты выбирать, когда новые треки переписывать будем, Князь же из группы уходит. Андрея передёрнуло, и Горшенёв, почувствовав, конечно же, его дрогнувшую и замершую руку, вскинулся и торопливо выдал: - Не, я потом понял, что это наш гондон ебучий опять воду мутит, а не ты, но сначала пиздец как меня заштормило, Дюх! - И что… - словно придушенный — воздух внезапно стал таким густым и спёртым — начал Князев, - …что вы решили? - Да что мы могли решить? - взорвался Миха и оттолкнулся от Андрея, - Затирали мне, что Гордей — их кореш, а мы сегодня есть, завтра — нет. Нахуй я их послал с такими предложениями и всё! Князев старался дышать поглубже и не выглядеть слишком обречённым, потому что он-то всё это время ждал нового порыва вот этого чумного, отравляющего его жизнь, гордеевского ветерочка. Искреннее удивление от новостей изобразить у него сейчас не получилось, поэтому Горшок, распаляясь уже от андрюхиного тоскливого взгляда, прищурился и шикнул: - Ты чё, Андрюх? Ты чё и правда уходить собирался? Миха подошёл вплотную к Князю, просверливая его потяжелевшим взглядом, а Князь не отводил своих таких же мрачных глаз — да, Миш, всё настолько хуёво, что так оно и есть. - Ну, я думал об этом, - просипел Андрей и тут же вздрогнул от рук, упавших на его плечи, - У меня не было других вариантов. Да и сейчас, если честно, не… - Ты чё, Андрюх? - всё ещё неверяще повторил Горшок, склоняясь прямо к князевскому лицу и заглядывая ещё ближе в глаза, как будто это помогло бы ему отыскать там какую-то другую правду. - А что ещё мне остаётся? Этот пидор жизни не даст, ни мне, ни группе, видишь, он уже всех против нас настраивает! Вам будет лучше без меня, вы сможете… - Какие «вы», блять, какие «вы»?! - взревел Горшенёв и со всей силы затряс андрюхины плечи, - Не может быть никаких нас без тебя, Андрей! Вот поэтому он Михе про это и не рассказывал. Надеялся, всем своим существом надеялся, что ни до разговора подобного, ни до самих действий никогда не дойдёт, ведь для Горшка это самая невыносимая тема во всей галактике. Да и Андрей так-то тоже сейчас едва ли не корчился от спазмирующих мышц по всему телу, ведь болела сама душа. - По-другому он не отъебётся! - Князев тоже сорвался на крик, - У него везде связи, я не могу так с пацанами поступить, чтобы из-за меня одного всё пошло по пизде! Сейчас у нас всё на мази, и я всё… я всё испорчу, как ты не понимаешь?! - Да это ты не понимаешь! - завопил в ответ Горшок и схватил ладонями щёки Андрея, направляя на себя его лицо, - МЫ вместе должны быть, МЫ С ТОБОЙ вместе должны быть, слышишь? - А если он… Михины руки так крепко держали его голову, что Князев чувствовал себя соломенной игрушкой, подвешенной за верёвочку — такой же обессиленный и даже не трепыхающийся он сейчас был. Уставший переживать за завтрашний день, отчаявшийся в попытках что-то придумать, без понятия, как теперь всё исправить, он просто смотрел в ошалевшие глаза напротив и ждал, ждал чего-нибудь хорошего, потому что хуйни в его жизни и так уже имелось хоть отбавляй. - Да не сольёт он твоё видео, до сих пор не слил и дальше зассыт! Ты же решил проблему… - Временно. - Да если и сольёт, мы, блять, им таких видео запишем, и с тобой, и со мной, и Гордея поймаем и все вместе выебем! Какого хуя нельзя это сделать прямо сейчас?! - Потому что он в Питере, а у нас концерты и… - Блять, как же заебало, как заебало! Ну что ещё это хуйло в твою башку накидать успело, - Миха смягчился наконец, прикладывая андрюхину голову к своей груди, - Дюха, не смей, блять, даже думать об этом не смей, мы всегда, всегда будем вместе. Горшенёв сгрёб Князя к себе поближе и опустил руки на его бока, поглаживая — осторожно, приятно и тепло, не влезая даже под футболку — и Андрей обнял просто Горшка в ответ, выравнивая дыхание и своё, и михино заодно эмоциональное состояние. Казалось, что этот крошечный коридорчик гостиничного номера до краёв заполнился их размеренным сопением. Внезапно стало так уютно, так удивительно безмятежно — ведь Миха в его руках, а он в михиных — что Андрей даже прикрыл глаза от удовольствия и был уверен, что и Горшенёв сейчас замурчал бы, как котяра, если бы у него обнаружилась такая сверхспособность. Да Князь и сам бы замурчал, чего уж там, но первым тишину нарушил михин оголодавший живот, и им пришлось всё-таки друг от друга оторваться, поржать и затестить остывший мак. Который, кстати, оказался намного пизже пресловутого кофе в постель. Жизнь стала такой нормальной, что Андрей не переставал удивляться каждому прожитому в адеквате дню. Жизнь стала ровной, совсем как раньше, только ещё идеальнее, похожей на картинку из Телепузиков — ни одной тучки на сияющем небе, ни одной торчащей травинки на лужайке, ни одного кривого цветочка. Жизнь стала по-настоящему роскошной, потому что в этой сюжетке уже не нужно было запрещать себе смотреть, дышать и трогать, и бояться показаться каким-то не таким не нужно было, и постоянно анализировать происходящее тоже. Самокопание, правда, испарилось, потому что не было почвы для раскопок — у них с Михой само как-то всё смешалось в передружбу-недолюбовь, то есть, вроде бы они позволяли друг другу какие-то слишком нежные касания, жались друг к другу, присматривали друг за другом, проводили как будто ещё больше времени вместе, чем раньше, частенько даже ночевали в одном номере, но просто спали и почти не целовались, если целомудренные, якобы случайные чмоки в щёчку и висок не считаются. И Андрею было от этого так хорошо — у него лёгкие, будто крылья, распускались — потому что он попросил его не трогать, и его действительно не трогали, и это было… безопасно. Ему просто было нужно время на себя, он так заколебался обдумывать свои поступки, что голова свистела как кипящий чайник. К тому же, любопытство — очень коварная штука, теперь Князь почти что зачёркивал дни в календаре, чтобы отметить, сколько продлится эта идиллия и когда же уже случится михин первый проёб. Но Миха действительно старался. Прошло уже две недели с их последнего разговора о наркоте, и он ни разу не порывался даже «попробовать» что-нибудь. Они забухивали периодически, это да и это похер, кто в этом мире имеет святую непоколебимую стойкость перед божественным пенным напитком? Радовал просто тот факт, что Горшок вместе с остальными был как прежде веселый и беспечный, что они все вернулись к тому, что умели лучше всего — отыгрывать концерты, угорать на интервью и автепати и, наоборот, по-тихому кучковаться всей группой — и Маху непременно захватывать — у кого-нибудь одного в номере и мутить что-то новое до тех пор, пока в стены не начнут долбить жильцы из соседних номеров. Жизнь стала просто сказкой. В один из таких светлых денёчков в прекрасном Екатеринбурге они завалились к одному интересному персонажу на вписку — это был организатор их концерта, с которым они все как-то сразу словили одну волну. Чувак был реально угарный — ролевик или типа того — и вся его немаленькая такая хата была завалена просто восхитительнейшим барахлом вроде эльфийских или световых мечей, лапами хоббитов и доспехами штурмовиков. И друзья его были такими же отбитыми — все припёрлись в костюмах и им тоже выдали, и даже на Миху напялили — да он и сам с неподдельным восторгом влез — кигуруми какого-то анимешного персонажа. Народа было так много, что они рассосались по разным комнатам — кто за настолку засел, кто за беседами вокруг Горшка, кто на кухне пыхал — а Князь, конечно же, завидев охуенных размеров телек и плойку, намертво прилип к дивану и джойстику вместе с хозяином всех этих райских наслаждений. И Андрей бы, наверное, вообще весь этот вечер прогамал без остановки, только стал краем глаза замечать то и дело мелькающего в дверном проёме Миху — он курсировал мимо гостиной на кухню, но там особо не задерживался, поэтому вскоре до Князя дошло, что это его просто-напросто пасут. Он стал в такие моменты оглядываться на заскучавшего, судя по всему, Горшенёва, а потом чертыхаться, потому что проёбывался в Мортал Комбат, и несколько раз уже решал, что ещё раунд и всё, но с этим патимейкером, хозяином этой великолепной хаты и вечерины, было слишком ржачно, и всё никак не получалось остановиться. Поэтому, когда у них в ближайших запасах закончилось пиво, Князь под предлогом раздобыть ещё выбрался всё-таки из этой геймерской зависимости и направился на поиски, но не бухача, а Михи. Он шёл буквально на голос, потому что на квартире стоял такой кумарище, и вокруг мелькало такое разнообразие лиц, что Андрей уже начал укорять себя за то, что потерял своего другана из вида. - Вот ты, Мышк, - долетел до Князя наконец-то родной и слегка захмелевший голос, - Вот как ты говоришь, ё-моё… эти душные… душевные… - Родственные души, соулмейты, - из ближайшей набитой народом комнаты прозвучал звонкий машкин смех, и Андрей решил продираться сквозь закупорившие дверной проход тела. - Соулмейты, - повторил Горшок, ещё немного смакуя на языке это слово, - А вот что, если и в самом деле есть у тебя соулмейт, только ты его уже проебал? Тогда, получается, лучше бы ты и не знал, понимаешь, да? Андрей, распихав народ, ввалился наконец-то в комнату, невольно привлекая к себе внимание, и Миха осёкся и как-то странно заткнулся — когда такое вообще бывало — а Маша замахала Андрею, подзывая к себе. Самые успешные люди в этой локации оккупировали двуспальную кровать, и Машка придвинулась поближе к Балу, сидевшему прямо за её спиной, позволяя парню обвить руками её талию, от чего Князев расплылся в довольной лыбе. Они стали разгребать тут клочочек для Андрея, но валявшийся до этого на полу Горшенёв резко куда-то подорвался, и Князь потоптался, конечно, ещё немножко на месте для приличия, поболтал с ребятами о херне какой-то, чтобы не так палевно было, и через пару минут тоже двинул назад — снова Миху откапывать. Горшок обнаружился в ванной комнате, одиноко и загадочно покуривающим сигарету в полной темноте. Андрей молча зашёл в уборную, включил свет, игнорируя михино поморщившееся лицо, и закрыл дверь на замок — не хотелось бы, чтобы сейчас кто-то помешал ему побыть уже наконец с Горшенёвым наедине. Князь приземлил свою пятую точку на край ванны рядом с Михой, и Миха шумно выдохнул, выпуская клубы дыма в и без того закопчённое пространство. Он сейчас был похож на ёжика в тумане — забавный из-за костюма, но такой потерянный. Горшок молчал, не столько грустно, сколько отрешённо и устало, и от этой странной печали у Андрея резко пересохло во рту. Он придвинулся к Михе ещё на пару сантиметров поближе, прижимаясь плечом к плечу, и, собравшись с мыслями, вкрадчиво произнёс: - Что вы там такое с Машкой про соулмейтов обсуждали? Михины пальцы, сжимающие сигарету, заметно дрогнули. Он, всё ещё не поворачиваясь к изучающему его Андрею, вздохнул, снова затянулся подольше и заговорил приглушённо: - Я знаю, я всё испортил. У нас же всё могло быть по-другому, но я сразу столько тебе говна навалил. Как я вообще мог, блять, с тобой так, как я вообще мог думать про тебя хуйню такую, ты же… ты же, блять, ты — лучшее, что было в моей жизни. И я всё, всё проебал. Разговор неожиданно завернул в русло откровения и отчаяния, и Князев, честно, даже растерялся на секунду. Он сам вообще и не вспоминал даже, что там у них с Михой месяц или чуть больше назад было, ему с Горшенёвым вот прямо сегодня-прямо сейчас хорошо было, и это было самое главное, да он уже даже на тюбик смазки, катавшийся с ним в дорожной сумке из отеля в отель, засматривался подолгу, раздумывая над тем, чтобы уже всё, заканчивать этот романтический тест-драйв и переходить к более решительным действиям. Сердце вдруг заколотилось как угорелое, выстукивая SOS — это же неправда, ничего Миха его не проебал — и Андрей вскочил на ноги и воскликнул удивлённо: - Почему?! - Я знаю, что ты отдаляешься, - перебил его Горшок, - Ты просто это постепенно делаешь, но, Андрюх, нахуй надо, давай лучше сразу скажи мне, что между нами больше нихуя не будет, останемся друзьями или как там это говорят? Миха поднял наконец глаза — умоляющие, блестящие, огромные эти свои гляделки — уставился на Князя безотрывно, а Князю аж свернуться в кулёчек захотелось, до чего больно от этого взгляда стало. - Лучше уж топором рубани по мне, чем вот так вот медленно нож под рёбра, ты думаешь, что жалеешь меня, наверное, но ты не парься, я не побегу снова чем-нибудь гаситься, я же тебе обещал и… Договорить Андрей Михе уже не дал. Он просто сделал шаг навстречу, схватил ладонями эти худые щёки и потянул на себя, затыкая михин рот своим и думая лишь о том, что давно надо было. Поцелуй был горьким, со вкусом табака и пива, но ведь это был князевский самый любимый вкус, потому что принадлежал он тому самому человеку. Андрей нависал над Михой, крепко удерживая на месте его голову, чтобы ни единой попытки увернуться и пиздануть что-нибудь ещё не предпринял, и плавил его пересохшие от слишком частого курева губы своими, ласково зализывая языком все шероховинки и трещинки, заглаживая всё до онемения, и сам тоже едва ли не уплывал от того, с какими воодушевлёнными стонами Горшок ему отвечал. Миха вцепился в его кофту, как полоумный буйный, дёргая и дёргая на себя, и Князю пришлось отпустить на секунду эти раскрасневшиеся губы, чтобы прошептать: - Я щас прямо на тебя ёбнусь. Горшенёв подорвался с места, протаранил Андрея собой до ближайшей опоры, чем стала стиральная машинка, запиликавшая из-за того, что в неё на полном ходу впечатались князевские бёдра, а следом весь Миха впечатался в самого Князя, хватая его беспорядочно везде — за плечи и руки, за спину и бока, за ягодицы — везде, докуда мог дотянуться. Михины губы снова приклеились к губам Андрея, проезжаясь по раздразнённой коже с напором и нетерпением, и Князев с таким же вожделением подставлялся и толкал язык в чужой рот. Он выгибался и вжимался пахом в пах напротив, бесконтрольным порыкиванием отмечая соприкосновение его стояка с тоже уже возбуждённым членом Горшенёва, и дрожащими руками торопился вжикнуть молнией михиного дурацкого кигуруми и избавить его от всех этих мешавшихся тряпок. Всё тело за долю секунды окатило бешеной лихорадкой, Андрей в буквальном смысле забился в исступлении, словно оголодавший вампирёнок, нагнавший наконец-то свою добычу. Так хотелось всего и поскорее, что он сам рывком стащил с себя ставшей ненавистной кофту и помог вытряхнуть себя из джинсов сразу вместе с боксерами. Миха, такой же заведённый до предела, обвил Князя руками, проходясь по оголённой коже и прижимая его к своему разгорячённому торсу, на что Андрей закинул свои руки на михины плечи, сдавливая их ладонями так сильно, как только мог, и простонал в голос — касаться всего Горшенёва всем своим обнажённым телом было так головокружительно. Ещё раз, будто на прощание, с жадностью засосав андрюхины губы, Горшок вдруг отлепился, подтолкнул Князева под бёдра наверх, усаживая его на стиралку, сбивая им по ходу дела какие-то бутылочки, и прошёлся лёгкими поцелуями от груди вниз по животу Андрея, на что тот выдохнул судорожно и с трудом не отъехал в другое измерение, потому что в следующее мгновение Миха упёрся руками в края несчастной машинки и нагнулся над князевским торчащим членом, сразу же накрывая его губами почти на всю. Князь откинулся назад на локти и ударился затылком о стену, но никакой боли не заметил, потому что всё его сознание сейчас находилось примерно там же, где михин горячий и влажный рот. Сложно было держаться в такой позе, ему казалось, что он вот-вот начнёт сползать вниз, и мысли постоянно путались между «Михе наверное не удобно» и «откуда Миха так охуенно умеет». Горшенёв, плотно обхватывая губами член Андрея, быстрыми и резкими движениями скользил вверх-вниз по всей длине, сопровождая это всё такими пошлыми звуками, что Князь вообще потерял связь с реальностью, потому что чувствовал себя заброшенным в 6D аттракцион, ведь Миха был везде — в воздухе витал запах его пота, дезодоранта и сигарет, в ушах колебались михины низкие стоны и причмокивания, на члене бесконечно охуенно смыкались его губы и двигался его язык. Сложно было держаться в принципе, поэтому очень скоро Андрей приподнялся, бросая взгляд на Горшка — и это было очень зря, потому что это зрелище только увеличило и без того полыхающую температуру тела — и зашептал сбивчиво: - Миш… Миш, я сейчас… Миш… Горшенёв толкнул его назад — не рыпайся и получай удовольствие — и Князев сомкнул упоённо веки, распахнул в жадном вдохе рот и упал, провалился прямо в любезно распахнувшее свои объятия блаженство. С одной стороны, где-то на подсознательном уровне было весьма стрёмно, что он так быстро кончил, но с другой — он тут такой был не один единственный. Горшок, распрямившись и подтянув ещё не до конца оклемавшегося Андрея на себя, просто обхватил его одной рукой за спину, вгоняя в его рёбра напряжённые пальцы, прислонился щетинистой щекой к щеке Князя и всего за несколько движений с придушенным хрипом его догнал, помогая себе второй рукой. Они оба были жутко взмокшие, хотя, казалось бы, ничем таким не занимались — не километры же бежали в самом деле — и обоим нужно было время, чтобы просто расслабиться друг на друге, раствориться в касаниях и в их перемешавшихся между собой запахах, осознать, что всё, это какой-то совсем новый этап отношений и жизни. Андрей водил носом по горшенёвской груди, чувствуя себя внезапно пьяным и сонным, и дело было вовсе не в алкоголе, употреблённом ранее, просто всё это было для него равносильно гипнозу. Миха больше не сдавливал его так сильно, он привалился к стиралке и Князю и чертил пальцами воздушные узоры по коже на спине Андрея, уткнувшись лицом в его волосы и шумно посапывая сверху. - Я, блять, люблю тебя, - раздался мягкий михин голос, и Князев вдохнул и забыл, как выдохнуть. Он наскрёб в себе силы отстраниться и ухватился ладонью за предплечье Горшка, потряхивая руку в просьбе посмотреть ему в глаза. - Я тебя тоже, - почти в ту же секунду выпалил Андрей, встретившись наконец-то взглядом с ещё неуверенно улыбающимся Михой, - Я тебя тоже люблю, Миш, больше всего и всех на этом ёбаном свете. Горшенёв с восторженным стоном стянул Князя с машинки, прижимая его всего к себе с новыми силами, и Андрей в Миху втёрся и Миху в себя точно так же безжалостно втёр, внезапно понимая, что стоит сейчас и улыбается совершенно придурочно. Он, походу, вскрыл какую-то пасхалку в этом жизненном симуляторе, и теперь просто офигивает разбирать подкинутые ему подарки. Хотелось бы простоять вот так весь остаток своих дней, но всё-таки совсем без одежды быстро стало и холодновато, и неловко, и они засобирались, но с попеременным успехом, потому что постоянно тянуло снова потрогать, погладить, пожамкать, поцеловать — Князь уже думал, как же много вот таких вот драгоценных дней он со своим экспериментом пропустил, и как же он предвкушает эти дни наверстать. - Ты это, - шепнул Князев Михе на ухо, выходя из ванной, - На бананах что ли научился? Миха сначала нахмурился, не втупляя, о чём вопрос, но зато потом, потом было просто самым чистым кайфом наблюдать за прозрением и возмущением на его лице. Горшок начал кипеть, краснеть и раздувать ноздри, и Князев отбежал сразу подальше, схватил с попавшейся под руку полки световой меч, зажигая — давно хотел почувствовать себя ситхом.