Полюби мои грехи и полюби меня

Миха, конечно, не отставал, он вообще никогда и никому просто так не уступал. Андрею мог бы иногда, но в этот раз он, видимо, был настроен крайне решительно. Горшок тоже раздобыл себе световой меч и теперь с диким рёвом гонял Князева по всей квартире, сшибая и расталкивая кучкующийся ещё плотнее вокруг них народ. Очень хотелось Михе напомнить, что он джедай, а не викинг, но дыхалка уже с трудом вывозила приступы невменяемого смеха и не позволяла вести какие-либо переговоры. Оставалось только отбиваться, отбиваться до самого что ни на есть конца. Очень скорого, впрочем, конца, потому что Горшок всё-таки нагнал свою дичь — врезавшегося в какую-то девчонку Андрея — перешёл на хорошо знакомый ему рукопашный и завалил барахтающегося и ржущего обессилено Князя на пол. Смех, перешедший в кашель туберкулёзника, не давал оклематься, и вот уже Миха поймал его руки и уселся на него сверху, придавливая к полу всей своей не такой уж лёгкой тушкой. Андрей несколько раз сморгнул проступившие от этого угара слезинки, чтобы разглядеть нормально окружающий мир, и окончательно потерялся. Этот торжествующий взгляд, эта идиотская — потому что чему радуется, победе в пластмассово-светящейся битве? — клыкастая улыбка, эта раскрасневшаяся от погони кожа на щеках и шее, эти взмокшие ещё после их жарких обнимашек в ванной волосы, эти руки, вжимающие в пол князевские плечи, этот Миха, совсем как тогда, совсем как в семнадцать. Андрея резко вмазало и расплющило, вот прям на глазах у всех — он сдался, улыбаясь глупо и пялясь завороженно на своего другана. Это длилось секунду, но за эту секунду Князев успел слетать на орбиту и, пробивая собой облака, вернуться обратно. В груди снова ожил тот самый трепет — та самая слабость — и разлился по рёбрам и животу, опускаясь ниже и ниже, вызывая новую волну возбуждения, но и что-то ещё, что-то, заставляющее Андрея думать, что он пропадает, растворяется, крошится в пылинки — небеса становятся всё шире — и это было его самое вожделенное состояние. Исчезнуть в Михе и не возвращаться. У Горшенёва были такие вштыренные глаза, казалось, что он понимает это желание и хочет того же. Князь еле удержался от движения бёдрами вверх — хотя ещё немного и он бы это сделал — но в общем гуле над их головами вовремя раздались знакомые голоса, и эта странная секунда прошла. А стремление повторить это ощущение - нет. Поэтому Андрей уже не удивлялся, не сомневался и почти не боялся. Начитавшись в интернете о том, как сделать всё красиво, прямо в следующем городе при первой же возможности ускользнуть без палева, в кепке, капюшоне и солнечных очках Князев приобрёл себе такую охуенную штуку, как анальный душ, всё ещё словно пребывая не здесь и наблюдая за собой со стороны. Он, блять, готовился к тому, чтобы его как можно комфортнее трахнул его лучший друг. Да уже и не друг на самом деле. Соулмейт или как там он говорил? Концерт в Челябинске он провёл тоже будто в забвении. Нет, всё было круто, всё как обычно, но Андрея то и дело перетряхивало от мысли, что вот сегодня, сегодня ночью, вот прям после этого самого выступления. Если Миха, конечно, не сдрейфит и не охуеет от князевской внезапной, хер знает откуда взявшейся смелости. Вполне ожидаемо, только соскочив со сцены, Миха поволок его за собой в туалет, увлекая им обоим уже очень знакомым набором действий — запереть дверь, прижать к стене, пах к паху, руки к коже, губы к губам. Они были такие разгорячённые после очередного дикого перформанса, что тело само отзывалось на все ласки и так и падало в чужие объятия. - Какого хуя тебя так раздели, блять? Давай лучше обратно водолазки, - выпалил Миха, суетливо шаря руками по обнажённому торсу Князя под распахнутой жилеткой. От синевы на его коже уже осталось так мало следов, что он наконец-то на радость их стилисту напялил на себя тот самый сексуальный образ. Ну, может, на радость не только стилисту. Андрея и плавило, и одновременно стопорило от навязчивой мысли, что нет, он всё-таки хочет большего. Сегодня, сейчас. Сколько можно ждать? Сколько он такого Миху прождал, можно, наверное, уже получить своё? - Ты чё? - шептал ему на ухо Горшок, играясь языком с маленькой серёжкой, - Не хочешь? - Давай… в отеле? - сбиваясь на ахи от того, как увлекательно вылизывали сейчас его ухо, проговорил Князь и проскользнул, поглаживая, ладонями по михиным рукам, так жадно стискивающим его бока. - Давай и сейчас, и в отеле? - Миш, в душ бы… - Я тебя и так всего оближу, ё-моё. - Блин, Миш, я хочу… по-другому, слышишь? - Миха не особо слышал, поэтому Князю пришлось быть ещё конкретнее, - Миш, я тебя хочу, всего, полностью. Горшок замер, отпрянул немного, чтобы заглянуть в андрюхино лицо. У Андрея не особо получалось скрывать своё собственное волнение, он старался не затрястись, хватался за михины руки и лупил глаза напрямую в горшенёвские в ожидании какого-нибудь приговора. - Если ты тоже хочешь, - быстро добавил Князев и задержал дыхание, потому что никому ещё такое он вот так легко и добровольно не предлагал. Ну же, Миш, ответь скорее, иначе я сейчас задохнусь и с этим кислородным голоданием окончательно поеду кукухой. Скажи, что ты тоже готов, скажи, что пойдёшь со мной на всё. - Если? Угораешь? - Миха усмехнулся ласково, замедляя движение своих рук по князевской коже, и добавил вполголоса, словно открывая свою самую большую тайну, за которую, если вдруг что, могут и линчевать, - Да я только об этом и думаю с той самой первой ночи. Ох, этот голос, эти вибрации, это признание. И да, вроде бы и говорили уже об этом, но до самого дела-то не доходили, и кто знал, дошли ли бы. Князев всё-таки задрожал тихонечко, прикрывая глаза — всё, никаких теперь отступлений, решился, значит, решился. - Тогда я к тебе сегодня, - проговорил он как можно увереннее, убеждая в своих чётких намерениях не только Миху, но ещё и себя самого. Они гнали в отель в одном такси, соприкасаясь коленками, и Андрей старался даже не поворачивать голову в сторону Горшенёва, потому что напряжение между ними было такое, что воздух был похож на взрывоопасную смесь — если бы они только встретились глазами, их машина сразу же взлетела бы на воздух. Со всеми своими делами Князев провозился почти час и, шлёпая прямо в отельном халате и тапочках до михиного номера, он малодушно надеялся, что Горшок там отрубился уже, и они забудут эту тему, как какой-нибудь неудачный анекдот. Но дверь распахнулась почти в ту же секунду, как её коснулся андрюхин кулак — у порога Миха что ли сидел? - Ебать ты долго, - проговорил Горшенёв, хватая Андрея за пояс халата и затаскивая его поскорее в номер. Миха и сам был свеженький и в одних только боксерах, на его лицо спадали ещё влажные прядки волос, он выглядел так мило с порозовевшими щеками, но так горячо с этими глазами, вмиг потемневшими и налившимися жаждой. Горшок развязал халат Андрея, проскользнул руками на его талию, подталкивая к себе поближе, с томным вздохом ткнулся ещё сухими губами в губы напротив, и один этот тык вышиб из Князя остатки каких-либо мыслительных процессов. По нервным окончаниям уже побежал распаляющий импульс, и Андрей замычал от нетерпения, подался вперёд, облизал, смял, сдавил михины губы своими и обвил руками михину шею, зарываясь пальцами в волосы на затылке. На Князе кроме халата очень предусмотрительно ничего больше не было, и, притираясь к Горшку всем телом, он снова провалился в то одурманивающее чувство единения — они были так близко друг к другу, так близко, казалось, что ближе уже некуда, но на самом деле скоро будут, и это уносило. Он уже как будто бы и не контролировал себя — ловил движение губ по своим губам, отвечал на поцелуй так увлечённо, что забывал дышать, шагал на Миху, как тот его и тянул, сжимал михины волосы в своих ладонях, будто хотел зацепиться за него ещё сильнее, будто он сейчас исчезнет, как больной мираж, если за него так не цепляться. Горшенёв тем временем подтаскивал Андрея за собой к кровати, блуждал руками по его спине и ягодицам, стискивая разгорячённую кожу и низко постанывая прямо в поцелуй, и эти стоны как дровишки падали и падали в печку, разгоняя сердце до предела. Миха сел на кровать, подтолкнул к себе Князя, и тот, не теряя времени на размышления, опустился к Горшку на колени, оказавшись с разведёнными бёдрами в такой откровенной позе, что неожиданно как-то смутился и спрятал лицо в михину шею, припадая губами к пылающей коже. Думал ли Андрей когда-нибудь, когда на нём вот так нагло ёрзали фанатки, что сам будет точно так же усажен и обвит руками, что эти самые руки будут ласкать его всё ниже и ниже и сводить с ума, заставлять его выгибаться и двигать бёдрами вперёд в попытке притереться членом к чужому члену — безумно жаль, что всё ещё в боксерах — и животу, представлял ли он себе такое? Определённо да, только не ожидал, что в реальности его попросту развезёт как трезвенника с абсента, особенно в тот момент, когда михины пальцы проскользнули к нему между ягодиц, очерчивая по кругу колечко плотно сомкнутых мышц. И уж точно Князев ощущал себя в край безбашенным, когда он сам, раскумаренный, непослушными руками вытащил из кармана халата смазку, вручил её Горшку, сбросил с себя наконец-то остатки одежды и повис на михиных плечах, даже и не пытаясь успокоиться. Он не хотел успокаиваться, он хотел этого безумства ещё и ещё. - Погоди, Дюш, ложись, ложись. Миха стянул его со своих колен, повалил на спину, навис сверху, и Андрей, теперь уже встретившись с ним глазами, задышал как в припадке — они и правда это делают, Миша и правда здесь, над ним, пожирает таким взглядом, что и во снах не снился — и покраснел от ушей до пяток, но ноги свои согнул и развёл, с трудом сглотнув вообще без слюны в накрывшем его сушняке. Его губы снова встретились с михиными, только это уже был такой плавный, такой тягучий поцелуй, Миша так упоённо и медленно ласкал его рот, будто слизывал растопленную карамель, и Князева тоже топило, и его хватало только на то, чтобы поддаваться и сдаваться, тянуться к Мише навстречу, выгибаться, чтобы задеть пахом его бедро, забираться снова ладонями в его волосы, подталкивая на себя его голову. Андрей думал — если там ещё оставалось чем думать — что ничего слаще и искреннее, чем этот поцелуй, он в жизни никогда не знал и не узнает, но как же он ошибался. Горшок скользнул губами по его подбородку, облизал вперемешку со смазанными поцелуями его шею, спустился ниже, прихватывая зубами затвердевший сосок, и Князь поймал себя на том, что уже горит весь, словно раскалённый уголёк, ведь его плавили, как девчонку, а он и рад был растечься в этих руках. Он подставлялся под эти ласки, откинув назад голову и откинув вопросы, насколько это стрёмно — мычать глухо и заводить наверх в блаженстве свои руки, когда эти поцелуи легко и щекотно пробежались по его животу ниже, когда горячее дыхание опалило его изнывающий член, когда губы, такие мягкие, сомкнулись на головке и задвигались неторопливо, и язык нажал на уздечку, заставляя Князя толкнуться несдержанно в этот рот. Он даже простонал разочарованно, когда его член всё-таки отпустили, но дальше, дальше Миша надавил на его колени, заставляя получше раскрыться, прочертил языком по яичкам и проскользнул ещё ниже, от чего Андрей ахнул и невольно дёрнулся, распахивая глаза растерянно и бросая: - Зачем? - В смысле? - Горшенёв поднял голову и посмотрел таким охмелевшим взглядом, что у Князя в тот же миг мурашки по голове пробежались. - Ну… необязательно это… - Князев закусал в смятении свои губы и поджал пальцы на ногах — как же это… как же выразить, что такое, нет, ТАКОЕ окей по обдолбанности, а сейчас слишком… слишком… - Опять краснеешь, - усмехнулся Горшенёв и в наглую подтянул Андрея на себя, - Мы же уже это делали. Боже, он это запомнил. Он запомнил, как Князь скулил, как трясся весь и прогибался для него. - И тебе понравилось, - добавил Горшок и нырнул обратно, сразу широко проходясь языком у Андрея между ягодиц, и Андрей выругался и уронил снова голову, и сам начал падать куда-то явно ниже матраса, третьего этажа гостиницы и поверхности Земли — прямиком в преисподнюю. В следующую же секунду он уже стонал в голос, потому что михин язык гладил его так хорошо и так нежно, что Князев сам раскрывался, сам подавался навстречу, лишь бы это не заканчивалось. В какой-то момент он и в самом деле раскрылся, потому что язык этот протолкнулся внутрь и задвигался, настойчиво проникая глубже, и Андрея прошибло на совершенно позорные «да-да-да». Да, делай это, пожалуйста, делай со мной что угодно, только не останавливайся. Это всё доводило Князя до какой-то тяжелой формы амнезии — сложно было осознавать себя кем-то или чем-то земным, сложно было вообще осознавать себя. Его мышцы так послушно расслаблялись, и он сам так увлёкся, что вздрогнул, когда вместо языка его коснулись уже прохладные смазанные пальцы. Миша поднялся повыше, завалился на бок рядом и, прижавшись губами к андрюхиному плечу, проговорил: - Уверен? - и заводил влажными пальцами вокруг уже такого разгорячённого ануса. Андрей закивал растравленно и тут же почувствовал это скольжение внутри себя — один палец проник в него так легко, что Князев даже стал сам на него насаживаться, и притянул на себя Горшенёва, и принялся шарить руками по его торсу, оглаживая чувствительные рёбра, живот и затвердевший член сквозь тонкую ткань нижнего белья. Миша снова припал к князевским губам, голодно их засасывая, и в тот же момент втиснул в Андрея второй палец, от чего Андрей зажмурился и замычал, стараясь не зажиматься рефлекторно. Это были всего лишь пальцы, а стенки уже обжигало от растяжения, как тогда он решится на член? Князь начинал было паниковать, что хуйня затея, он перестал отвечать на михины поцелуи и хотел уже просить остановиться, но эти пальцы внутри всё-таки двинулись вперёд, и тут князевская черепушка тоже двинулась, потому что Миша явно нащупал там вот то самое место, которое да, задевай ещё, пожалуйста. Андрей распахнул глаза и уставился на Горшка, который, как оказалось, пристально наблюдал тут за всеми его реакциями. Михины пальцы ещё раз проехались в том же направлении, и Князев закусил свои губы, лишь бы не заныть сейчас будто его пытают, хотя это уже точно были какие-то слишком сладкие пытки. - Нравится? - шумно выдохнул Горшенёв всего в нескольких сантиметрах от андрюхиного лица, - Ты как в приходе, - и снова скользнул пальцами по простате, а потом ещё и ещё, и Андрея подкинуло вверх, и так ему захотелось подрочить себе побыстрее и, вероятнее всего, кончить на счёт три, что он честно выпалил: - Да, Миш, да, пиздец. Он запрокинул назад голову, закрывая глаза обессиленно и опуская руку на свой член. Пальцам внутри тем временем стало уже не так уж тесно, и Князь нетерпеливо ёрзал, насаживался на них, чтобы поймать вот то самое касание, а Миха, сука, как будто специально не делал больше так, как надо, а только раздвигал стенки его ануса в стороны, и осторожно, но упрямо пропихивал внутрь третий палец. - Куда так торопишься, - под князевский недовольный стон Горшок только посмеялся, и Андрей зашипел — снова из-за растяжения и из-за внезапного облома тоже: - Ты где, блять, всего понабрался? - Я изучал вопрос, - с удовлетворёнными нотками в голосе произнёс Миха, и у Князя отвалились разом все клеммы на его предохранителе. Миша. Изучал. Вопрос. Миша сейчас терзал его задницу, ещё и наслаждался процессом, ещё и следил, чтобы Андрею нравилось. Так, в какой из сотворённых Князем вселенных он уже переживал подобное? Да ни в какой, поверить в это было сложнее всего, и это было сейчас реальнее тёплого света дешёвой отельной лампочки на потолке, реальнее сгустившегося над ними двумя горячего воздуха, реальнее намокшей от пота простыни под князевской спиной. Просто самая охеревшая фантазия, о которой он даже и мечтать боялся. Пережидать всю эту мучительно-восхитительную подготовку стало уже намного легче, потому что, во-первых, о нём так тщательно заботились, а во-вторых, заботливые эти пальцы то и дело напоминали о существовании той самой кайфовой точки внутри, и Князь даже расстроился, когда вдруг почувствовал себя абсолютно пустым. Он вынырнул из мира эмоций и ощущений в материальный, с трудом разлепляя веки словно после пьянки и фокусируя взгляд на Горшенёве. Андрей смотрел, как Миха стаскивает с себя наконец трусы, как выдавливает на себя ещё смазки, размазывает её по возбуждённому члену, смотрел, и понимал, что всё — принимай, адская жаровня. Заставьте его зайти в расплавленную лаву, закуйте его в раскалённые кандалы, заклеймите его по истерзанной коже — он не уйдёт, он готов к наказаниям за все свои пороки и совсем не готов от них отказываться. Если это такое изощрённое испытание для его грешной души, то он его отчаянно провалил. И провалил бы ещё раз и ещё, во всех мультивселенных и всех своих воплощениях. Горшенёв подтянул его на себя, раздвинул пошире и завёл повыше его ноги, и Князев подумал, пиздец, куда деваться — продолжать смотреть и сгорать заживо или всё-таки закрыть лицо руками? И выбрал, конечно, первое, потому что это вот тот раз, когда невозможно оторваться. В него проскользнула головка, и это было так охуенно, что Андрей в самом деле задохнулся и застыл с открытым ртом, наблюдая за тем, как ведёт уже Мишу — Миша вздохнул рвано, пробормотал что-то вроде «пиздец как узко» и толкнулся дальше, и тут вот уже да, тут всё заныло, но уже имелось одно огромнейшее но — Миша. Миша опустил подрагивающие ресницы, задышал шумно, то и дело прикусывая и облизывая свои губы, напрягся весь, вцепился в князевские бёдра, и Князь мог только не отрывать от него взгляд, как привороженный, и упиваться осознанием того, что Мише вот именно с ним настолько хорошо. Толчок, толчок, ещё толчок — Андрей не заметил, как задрожал всем телом и издал какой-то совершенно постыдный хнык, и Горшок вскинулся взволнованно: - Больно? Князь отчаянно замотал головой, что нет, а сам простонал: - Это же ещё не весь? - Нет. Но нам хватит, да? - Да. Но им не хватило. Мышцы постепенно отпускало, всё тело становилось мягким и податливым, а толчки плавнее, дальше и дольше, и в одно мгновение Андрея потопила вот та самая волна, только это уже было какое-то грёбаное цунами — скользкий, распирающий его изнутри член снова и снова проходился по простате, вообще без остановки, так настойчиво, что никак уже от этих касаний было не увернуться, да там и не хотелось уворачиваться, хотелось повторить, ещё раз и ещё, и просить Мишу сделать так, и просить его ускориться, задирать выше ноги, шептать сбивчиво, чтобы не останавливался, обхватить ладонью свой член, быстрыми и беспорядочными движениями доводить себя и чувствовать, как вот сейчас, вот ещё миллисекунда и вся галактика схлопнется. Он зажмурился до проступивших на ресницы слёз и заскулил протяжно, изливаясь в свой кулак и непроизвольно сжимаясь на михином члене, теряясь в этой беспрерывной пульсации, от чего Горшок тоже застонал придушенно и нагнулся к Андрею ниже, накрывая губами его губы. Князева размозжило на щепочки, правда вот цунами не остановилось, оно вообще только-только набирало обороты, потому что Миша навалился на Князя всем телом, обхватил его всего руками, ещё сильнее сдавливая в своих объятиях, уронил голову где-то возле князевского уха и стал вбиваться в Андрея всё резче и жёстче, вгоняя свой член на всю в таком бешеном ритме, что Андрей честно и представить себе раньше не мог, что вытерпит такое, а тут не то чтобы вытерпеть — тут он по новой стал захлёбываться в собственных откровенно бесстыжих стонах и порыкиваниях. Он закинул тряпичные руки Горшку на плечи, а трясущимися без конца ногами обвил его спину, и то просто проваливался в небытие, уставая даже издавать какие-либо писки, то вцеплялся в Мишу со всей дури и хрипел, потому что его вновь подкидывало как от электрического разряда. И вроде бы уже всё, мыслей в башке абсолютно никаких не осталось, но одна всё-таки крутилась — ещё, ещё, ещё раз так. С протяжным утробным стоном и каким-то слишком пошлым хлюпающим звуком Горшенёв резко вышел из Андрея и притёрся членом к внутренней стороне его бедра, забрызгивая тёплой спермой кожу. Миша распластался на Князе, всё ещё тяжело дыша прямо ему на ухо, и Князь с шумом выдохнул, тоже ещё постанывая. Михино горячее дыхание опаляло само сознание, грудная клетка не успевала подниматься и опускаться — она просто дрожала из-за сбивающихся лёгких и пугающе разогнавшегося пульса — всё тело бесконтрольно трепетало, и мышцы ануса сокращались на рефлексах, и всего этого было так много, и запах Горшенёва, ударивший внезапно точно в опьянённую голову, и понимание того, что всё это случилось — Князь чуть не расплакался от переизбытка эмоций, у него уже слёзы на глаза навернулись, и он пялился в потолок, чтобы не дать им покатиться вниз. Он почувствовал мягкие поцелуи по щеке и скуле, ласковую руку, проскользнувшую на его рёбра, и услышал над собой голос: - Дюш, ты чего? Горшок приподнялся над ним, упираясь руками в матрас и обеспокоенно бегая взглядом по андрюхиному лицу, и Андрей переключил внимание на Миху, ещё размытого из-за лишней влаги на глазах, и фыркнул, уже не в силах сдержать эйфорическую улыбку: - Ничего. - Не пугай меня, - с облегчением затянувшись воздухом, проговорил Горшенёв и тоже заулыбался очаровательно, - Было хорошо? - Охуенно. Князь снова привлёк Горшка к себе, подталкивая его голову поближе, чтобы губы уже наконец столкнулись с губами, и они как-то особенно долго и медленно вылизывали друг друга, нежничая и успокаиваясь, и никто не хотел разлепляться — терять это ощущение, что они теперь и в самом деле единое целое. Вся следующая неделя превратилась в один сплошной эмоциональный приход, потому что всё, что Андрей мог перед собой видеть — это Миша. Миша подсаживался к нему в машине и клал голову на плечо — Андрей вспоминал, как эта голова сюда падала прямо сразу после финального толчка. Миша обхватывал его запястье — Андрей вспоминал, как эти самые запястья удерживались над его головой, пока зацеловывалась его шея. Миша рычал в микрофон — Андрей вспоминал, как это рык опалял его губы, пока в его тело вбивались с предельной скоростью. Он снова был окончательно и бесповоротно захвачен Мишей, словно попал в секту Святого Горшка, только от святости и непорочности между ними не осталось и следа — Миша точно также был одержим, и не потрахушками вовсе, а Андреем, его желаниями, его наслаждением, его вздохами, его касаниями. Они оба в одночасье перестали вообще тусить с остальными, просто появлялись только на репах, концертах, интервью и вынужденных переездах, и те крохи — крохи, потому что постоянно не хватало — свободного времени они плавились друг в друге, и да, конечно, секса было теперь овердохуя и всякого разного, что было умопомрачительно охуительно, но были ещё и совершенно сказочные какие-то прогулки по незнакомым городам, разговоры под михины сигареты и гитару всю ночь напролёт, взгляды бесконечно долгие и объятия безгранично тёплые. Андрей, наверное, слишком расслабился. Забыл о том, что все жизненные пиздецы приходят именно вот в такие моменты — когда думаешь, что вот сейчас-то всё идёт, как надо. Забыл о том, что в этой вселенной всё ещё существует Гордеев, что он всё ещё способен отравить его существование, что он всё ещё следит за ним, пусть и на расстоянии, пусть и молча. Поэтому, остывая после концерта в Перми, раскинувшись в мягком кресле и угорая над Балу, пытающимся под князевские ехидные смешки записать свой тикток, он точно не ожидал никаких подстав. Хорошо, что они были в гримёрке только вдвоём. Плохо, что без Михи. Может быть, если бы Миха изначально тоже был здесь, а не выяснял отношения со звукачом, якобы подпортившим им сегодня выступление, Андрей бы не провалился так резко обратно в безысходность. Им почти одновременно пришло оповещение о новом сообщении. Только пока Князев пальцами, задеревеневшими в то же мгновение, открывал текстовое «Дружба крепкая не сломается», у Балу было кое-что поинтереснее. У Балу из динамиков заиграли вот те самые ахи-вздохи и шлепки, которые Андрей узнал в ту же секунду. Он вцепился побелевшей ладонью в свой смартфон, уставился безотрывно в экран, но не потому, что его приковала к себе эта фраза, а потому, что у него не было сил посмотреть сейчас на Балунова. Казалось, что всё его тело сковал один сплошной мышечный спазм — Андрей вот вообще никак не мог пошевелиться, хотя умом понимал, что должен, что надо бы как-то что-то сказать, но он мог лишь дышать часто и поверхностно, и вскоре и эта способность начала его покидать. - А-андрюх, - начал Санёк, и сердце в груди запустило ебаную карусель, забилось так, будто это его последний шанс продраться на свободу сквозь удерживающую его клетку. Под рёбрами резко заныло, и Князь согнулся, обхватив себя руками — всё, это всё, мир рушится. - Андрей! Андрей, что с тобой? - голос Балу раздавался где-то рядом и одновременно не здесь, он то летел прямо в уши, то отскакивал нескончаемым эхом от стен, от пола, от потолка, звенел, перемешиваясь в кашу из не опознаваемых звуков. Боль, страх, озноб, удушье — он хватался руками за собственную толстовку, хватал ртом воздух, но ни равновесия, ни вдоха не получал. Перед распахнутыми, но словно застланными плёнкой глазами мелькало раздваивающееся лицо Балунова, парень что-то говорил ему ещё, тряс за плечи, хлопал ладонями по щекам, но делал только хуже, одним своим присутствием он делал только хуже, потому что не трогайте, дайте мне отъехать, дайте мне эту секунду, в которую я захлебнусь этим ужасом и задохнусь окончательно. - Горш! Гаврила, блять! Сюда иди! Как же страшно, до безумия, до льдинками застывшей крови в венах, до остановки сердца — сердце и правда сейчас сделает последний рывок и оторвётся к хуям, сейчас всё вообще оборвётся, поэтому и в глазах уже рябит, поэтому по всему телу течёт мерзкий холодный пот, поэтому уже онемели губы и пальцы на руках. - Чё случилось, ё-моё? Дюш, эй, эй! Веки плотно сжаты, но их точно лучше не открывать, точно лучше никогда не открывать глаза на этот Свет, потому что на этом Свете жизнь — нормальная и безопасная — закончилась, он в жестокой ловушке из боли и позора, теперь все узнают, теперь все будут кидать свои презрительные взгляды, теперь только бояться. - Блять, чё делать-то?! - А я ебу, ё-моё?! Андрюш, пожалуйста… - Щас, щас, я гуглю, ёб твою мать! У тебя же уже были панички, ты должен знать! - Меня Андрей из них и вытаскивал! Не надо меня отсюда вытаскивать. Отпустите — ты всё равно меня не вытянешь — дайте вздохнуть, дайте же мне вздохнуть! - Горш, держи его, держи! Отвлечь надо чем-то, щас, эй, Андрюх, давай, замученный дорогой я выбился из сил… - И в доме лесника я ночлега попросил… Михин голос пробился сквозь вакуум, и Князь распахнул веки, слепо шаря по окружающему пространству. - С улыбкой добродушной старик меня впустил… Тело внезапно ожило — почувствовало — михины ладони гладили горящие в лихорадке щёки, Горшок вдруг обнаружился прямо перед лицом, таращился глазами этими бездонными, грел своим дыханием и самим собой тоже грел. - И жестом дружелюбным на ужин… Горло на мгновение разжалось, пропуская резкий поток воздуха. - Пригласил, - хрипло выдавил из себя Андрей и задышал загнанно, со стонами, только это уже было облегчение — грудь наконец-то отпустило, руки ожили, и он разогнулся, ухватился за Миху, а тот запустил свои ладони в андрюхины волосы, поглаживая успокаивающе, и зашептал: - Давай, дыши, дыши, ну, всё же хорошо, всё хорошо. - Ничего хорошего, Миш, ничего хор… - забормотал Князев, падая вперёд на Горшка — так хотелось прижаться, - Балу видел, он видел, он… - Сань, сгоняй за водичкой, а? - Ага, - выпалил Балунов и пулей вылетел из гримёрки. Горшенёв тут же сгрёб Андрея в охапку, прижимая к своей груди и целуя в висок: - Не ссы, Андрей, ё-моё, мы разберёмся. - Он скинул ебаное видео, Миш, он теперь всем сольёт, Миш, мне пизда, мне пизда… - Нет, нет. Ты говорил, нужен план, помнишь? Он теперь есть.