Полюби мои грехи и полюби меня

Михина ладонь на затылке дарила невероятное успокоение. Так уютно было касаться своей щекой размеренно поднимающейся и опускающейся груди и понимать, что можно пока следить только за этим — вдох, выдох, вдох — и самому дышать и моргать замедленно, и не пытаться больше ничего анализировать, просто ещё постоять вот так и пожить немного. Можно вообще вот так всю жизнь здесь провести? В невидимом и только на энергетическом уровне ощущаемом коконе из михиного запаха, тепла и какой-то ебанутой уверенности, что всё будет хорошо. - В-водички, - послышалось откуда-то из-за Горшенёва. Балу вернулся. Горшок сгрузил Андрея обратно на кресло, и Андрей одними только глазами, воспалёнными и зудящими, как будто ему в них песка насыпали, быстро глянул Михе в лицо — ничего не рассказывай. Ничего не рассказывай, я не готов. Или расскажи, но так аккуратно, как, блин, новые струны на гитару не натягиваешь. Получив от Горшенёва успокаивающий кивок — я слышу, я понимаю тебя — и бутылку воды, Князь забрался с ногами на своё место, старательно откручивая пробку и на ней же сосредотачивая всё своё внимание. Он обязательно посмотрит Балунову в глаза, но не сейчас, когда вся кровь с побледневшего лица перелилась в горящие уши. Какой же стыд, как Князев дошёл вообще до этого. И если с Михой всё уже упростилось, то Балу… ну это же Балу, он тоже, наверное, охуевал с увиденного. А если Яшка получил сообщение? А Поручик? Миха увёл Саню в коридор, и до Андрея долетал лишь неразборчивый приглушённый бубнёж. Князь даже усмехнулся в уме — надо же, дожили — Горшок разруливал его проблемы, а не наоборот. И, что самое невероятное — Князев сам ему это доверил. Ногти и кутикулу Андрей расковыривать и грызть, как Миха, не привык, но вот губы пожевать можно, особенно в такие моменты, когда даже глоток воды в горло не лезет, зато лезут сами собой в голову картинки с рандомными людьми и их возможными реакциями — мама краснеет и берёт за руку, приговаривая, что ей всё это неважно, бывший одноклассник шлёт сальные мемы по поводу и без, оскорблённые девчонки, которых он когда-то опрокинул, делают репосты и ретвиты с припиской «ну теперь всё ясно». И почему Князь думал, что легко это всё переживёт, нихрена не легко это, по ощущениям похоже на освежевание, будто на затылке есть замочек, за который потянул и всё, разъехалась молния этого кожаного костюма. Только можно самому, осторожно, кусочек за кусочком, а можно вот так, как с ним — дёрнули в стороны, чтобы разорвалось всё разом и не собралось уже обратно. Телефон снова начал пиликать с оповещениями, и Князь вздрогнул, невольно сжался весь и скривился, заглядывая в экран как в старый такой заплесневевший шкаф на захламлённой хате — нужно быть готовым захлопнуть дверцу и отбежать на приличное расстояние. «В молчанку играть будешь?» Ну точно, ведь можно обнаружить там и мерзкое тараканье логово, и протухшую расчленёнку с опарышами, и сообщения от Гордея вот тоже обнаружить можно. «Не пойму никак, тебе нравится?» «Нравится, когда медленно? Сразу бы так и сказал, Андрюш» Как же этот урод любит — и ведь может — выводить на эмоции. Или это Князев один так бурно реагирует на всё? Только лишь слышится звоночек уведомления, и у Андрея уже тоже всё внутри звенит и сотрясается от тошноты, и даже ладони, удерживающие телефон, дико захотелось поскорее помыть. Себя всего и душу, навсегда теперь покрытую чёрными пятнами, несколько раз простирнуть тоже было бы просто волшебно. Князь не отвечал, конечно. Ему очень хотелось бы задать этот вопрос — что дальше? Что ещё ты, гнида, сделаешь мне? Понятно, что все парни из группы стоят на очереди, может быть, завтра, может быть, через несколько дней, недель, но они получат точно такое же сообщение, и будут все тут шокироваться по кругу, или, предполагается, что кто-нибудь из их компании Андрея всё-таки «выведет на чистую воду» и выведет тогда из группы или что? Уже складывалось такое впечатление, что и цели-то конкретной во всех этих манипуляциях нет, просто поднасрать напоследок, просто сделать хоть что-нибудь, чтобы Князь наконец устал в этом говне барахтаться и сам пришёл сдаваться. Из сжатых намертво пальцев выковыряли телефон, и Андрей поднял взгляд на возникшего перед ним Горшка. Тот тоже поморщился при виде открытого чата, вздёрнул брови то ли в возмущении, то ли просто удивляясь гордеевскому самомнению, и выплюнул раздражённо: - Ему тоже понравится, когда медленно! Когда я ему биту с гвоздями в очко засовывать буду, блять, обещаю, что медленно! Ухмылка сама растянула губы — было бы славно посмотреть на такое. Конечно, по-настоящему роскошно было бы вообще никогда в жизни больше не видеть это тошнотворное ебало, но ради подобной сцены Князь разлепил бы веки. Миха заблокировал телефон и бросил его рядом с Князем, небрежно так, выдыхая на ходу, как от мухи назойливой отмахнулся. И Андрею сразу тоже полегчало, и он расслабился наконец, сползая вниз по креслу, а Горшок вдруг уселся перед ним на корточки и обхватил руками его ноги. - Ты чего? - проговорил Князев, искренне замирая от удивления — это что за внезапные горшенёвские нежности? - Надо рассказать парням, Дюш, - ответил Горшенёв и примостил свой подбородок на андрюхиных коленях, поглядывая теперь снизу вверх, и мило так оно у него выходило, с глазами словно огромными пуговицами на плюшевой собаке, что тут же понятно стало, зачем это всё. Лаской брать собрался. Сердечко и в самом деле уже засахаривалось там потихоньку, отправляя в мозг аппетитные сигналы, что доверять можно, доверять нужно. А мозг, судя по всему, с удовольствием их хавал, потому что Андрею даже и возразить на это было нечего. - Надо, - тихо согласился Князь, не отрывая своих глаз от михиных, - Что Балу уже знает? - Про шантаж знает, только это, но я ему пообещал, что завтра ты сам всё объяснишь. - Завтра? - Андрей перешёл на шёпот, потому что голос внезапно осел, и на душе похолодело — завтра это же так близко, это же глаза закрыл-открыл и вот ты уже на суде, лепечешь что-то про свою невиновность. - Они же всё равно узнают рано или поздно, Дюш, и можно же не рассказывать прям всё, - произнёс Миха, поглаживая ладонями князевские ноги, и это было так странно, и от этого, наверное, всё воспринималось особенно откровенно. Понятно, конечно, что Горшок пересрался просто и решил Князя заранее успокаивать, чтобы снова не разошёлся, но всё равно заземляло каким-то магическим образом. - И что потом? Чем это сейчас вообще поможет? Чем это и правда поможет? Гордей, сука, недосягаем и потому нервишки и треплет — был бы он где-то поблизости, трепал бы физически. Ну или пытался бы. - Казань помнишь? - Горшок выдохнул с ноткой возбуждения в голосе и даже сверкнул клыками своими забавными — такой он всегда очаровательный, когда придумывает что-то отбитое. - Забудешь такое, - фыркнул Князь и почувствовал, что его губы сами тоже расползаются в такой же взбудораженной улыбке, как у Михи. Теперь он понял, что это был за план. - Он сам к нам приедет! Я всё, я, блять, всё сделаю, чтобы приехал. - Как только мы парней на такое уломаем? Это же жопа пиздец. Это было безумством чистой воды, маловероятным и реально сложно осуществимым, но где-то под рёбрами всё равно уже так приятно разогревалось, будто пришёл кот и улёгся на живот сверху, мурча. Просто он больше не один, просто есть Миха со своими идеями, просто есть Миха рядом, не отворачивается и не бросает даже при самой, казалось бы, унизительной безнадёге. Князев нагнулся поближе к Горшку и запустил пальцы в его волосы — зачёсанные ещё вверх и безжалостно залаченные, от чего ему вдвойне кайфовыми были сейчас эти поглаживания. Миха прикрыл глаза от удовольствия и промурлыкал: - Уломаем. Меня и одного хватит, ё-моё, но уломаем. Князевский телефон снова потребовал внимания, Андрей скосил на него глаза, и у него по новой задрыгались руки, как у беспробудного алкаша — Гордей звонил. Что если это самое последнее предупреждение, что если сейчас всё-таки надо взять трубку, что если он там вообще бухой и невменяемый, а в его руках вся андрюхина жизнь? Вся жизнь, которую он возьмёт и сожмёт в кулаке, придушит, раскрошит и стряхнёт в мусорное ведро, потому что куда ещё после этого? Горшок успел первым. Он просто схватил смартфон, вскочил на ноги, тоже весь в тряске, только от гнева и отвращения, посмотрел на Князя полными жуткой решимости глазами, процедил: - Дюш, прости. И ёбнул несколько раз несчастным гаджетом чётко в острый угол стола, пробивая экран так, что всё почти пополам сложилось. Несколько секунд Андрей просто осознавал, что в гримёрке стало мертвецки тихо. Затем ещё с полминуты он безотрывно таращился на покорёженные останки в руке Горшка, напряжённой до проступивших вен, а потом просто вздохнул, и так ему легко и широко задышалось, будто с него удавку сбросили. - Дюш, прости, Дюш, ты со своим телефоном сам себя заебал уже, ё-моё… Ты же даже по ночам вскакиваешь, ты уже сам не замечаешь… - Да, - Князев закивал, поднимая глаза на извиняющегося Горшенёва, - Да, спасибо. Самому ему так долго не хватало сил это сделать — у него выходило только отключать максимум на несколько часов, а потом под внутренние отголоски самобичевания возвращать всё обратно. Не то чтобы на него снизошло какое-нибудь божественное умиротворение, но на один раздражитель в жизни стало меньше. Теперь, откинувшись на прохладном сидении такси, Князь не знал, куда девать свои руки, ведь то и дело чекать было нечего, поэтому он в слегка нервозной задумчивости расковыривал найденную дырочку в обивке чужого авто, пока Горшок не затормозил его ладонь, накрыв своей. Похоже, было даже похер на то, что про них подумает водитель — Андрюх, успокойся уже. До успокоения было ещё так далеко, как пешком до луны. Что он завтра будет говорить парням? Что обдолбался до такой степени, что не заметил, как его выебали? И теперь давайте, помогайте мне, ввязывайтесь в михину авантюру, которая повлечёт за собой финансовые убытки для всех, просто потому что потому? Потому что я хороший? Потому что меня шантажируют? Потому что меня зажали и трахнули несколько раз, даже не один, блять, даже не один, потому что меня… изнасиловали? Да, это было оно, надо озвучить уже это в своей голове, вдолбить себе, что невиновен, что ошибся лишь с тем, что с испуга поехал хуй пойми к кому на квартиру, предполагая, что всё будет окей только потому, что не мог даже предположить иного. Но ведь сам же поехал… Вернувшись в отель, они практически сразу завалились спать, только смыли с себя прошедший день и продрали михины волосы — оставлять их до утра грозило потом полным облысением. Ночевали как всегда вместе, это уже вошло в такую привычку, что даже никак не обсуждалось заранее. Андрей даже при заселении особо не обживался и сумку свою не разбирал — всё равно вечерами перекочёвывал в соседний номер. Только сна не было ни в одном глазу. Князь уже и к Михе прям вплотную прижимался, и пытался сосредоточиться на его размеренном сопении над своим ухом, и принимался считать до ста и обратно, но разум, сука, бодрствовал и не просто так, а подкидывая побольше вопросов для самокопания и самонакручивания. В итоге Андрей вылез из кровати и выперся на небольшой балкончик, прихватив с собой михины сигареты. Может, хоть они помогут, все же говорят, что да, и курят же зачем-то. Получалась пока только драма — лирический герой сидит почти голой жопой на бетоне, наслаждаясь летним звёздным небом и трагически тлеющей сижкой в руке, и походу, прострадает тут прям до рассвета, чтобы на утро мечтать размозжить себе голову. Балконная дверь тихонько скрипнула и в проёме показалось заспанное лицо. Князев поджал губы вместо улыбки и с шумом выдохнул через нос, опуская глаза — ну вот, теперь ещё и Горшок из-за него не выспится. Миха опустился рядом, прижимаясь плечом к плечу, вытянул из князевских пальцев напрасно догорающую сигарету, поднёс её к своим губам, коротко их облизнув кончиком языка, затянулся так жадно, сощурив глаза и нахмурив брови, а потом медленно, сквозь тонкую щёлочку рта выпустил дым, глядя перед собой на ночной город. Курил Горшок, но голова кружилась у Андрея — как же его всегда вставляло с одного только вида такого задумчивого и одновременно будто отпускающего всё насущное прочь Горшенёва. Как же Князя потянуло сейчас вперёд, упасть прямиком в эту картинку, посмотреть на ещё одну затяжку, запечатать в памяти это мгновение и сложить его в коробочку с подписью «самое любимое». Смочить свои губы налившимся слюной языком, сглотнуть тяжело и одним движением впечататься в губы напротив, ловя своим ртом удивлённый стон и тёплый, намешанный с табачным дымом выдох. Как же давно Андрей мечтал это сделать, как же это было сладко, хоть и с горьким привкусом, и какой же Миха был сейчас красивый и притягательный. Чем-то сродни экзекуции было разрывать поцелуй, ведь Горшок тоже сразу же подался навстречу и уже воодушевлённо облизывал андрюхины губы, но Князев отстранился. Каким же Миха был восхитительным, и каким же мерзким был Андрей. - Как ты вообще целуешь меня? - проговорил Князь, даже не пытаясь — он такой уставший и такой слабый — скрыть дрожь в голосе и такие же подёргивающиеся губы. Он покачнулся назад, отползая подальше от подвисшего в непонятках Горшенёва и поджимая колени к груди. Что же он наделал, зачем же он втянул в это всё ещё и Мишу? Почему же Миша должен вариться с ним в одном котле, если это Андрей один целиком и полностью виноват во всём, сам виноват во всём, и ему и расплачиваться, при чём же здесь остальные? - Ты о чём, ё-моё? - растерянно переспросил Горшок и быстренько затушил окурок о бетонный пол. - Как тебе вообще не противно целовать меня? Князева затрясло до бьющихся друг о друга зубов, и даже внутренности все сжались от осознания, что ему никогда, никогда не отмыться от того, что он натворил. Он обхватил себя всего руками, с силой сжимая собственные колени, впиваясь короткими ногтями в кожу намеренно, чтобы было больно, потому что ему должно быть больно, он должен быть наказан. - Как тебе не противно меня касаться? Трахаться со мной? Я же… я же, Миш, я же сам с Гордеем… я же сам к нему поехал, я же сам ему позволил, я же сам, я сам во всём виноват, я… - слова горячечным бредом сами срывались с кривившихся от брезгливости губ, и веки уже начинало щипать от наворачивающихся слёз, - Он же целовал меня, а я отвечал, он меня трогал, он везде меня трогал, а я сам, блять, подставлялся, рисовал свои картинки в голове, как еблан конченый! Ты правильно сказал, что твой друг — ебаная давалка, так и есть, всё так и есть, сколько я хуёв с Тиндера перетрогал, тебе и не снилось! Так мне и надо, хули ты меня жалеешь?! Сердце в груди сдавило стальными щипцами, но и пускай, пускай оно скорчится там всё и высохнет, разве Андрей не заслужил самой кровавой расправы? - Он меня трахнул, как суку последнюю, а я ещё и кончил под ним, слышишь? А потом, потом я подставился и второй раз, и сам его целовал! Я его целовал, блять, я его целовал… - на этих воспоминаниях Князев почувствовал накатывающий приступ тошноты, и он даже зажал свой рот ладонью, вытаращившись помутневшими глазами на Горшка. Горшок сидел напротив, неподвижно и бесшумно, лишь гуляющие желваки на его лице и сжатые кулаки выдавали тот факт, что он слушал, слушал и ждал чего-то, потому что взгляд его был полон такой беспросветной тоски, что Андрей снова возненавидел себя — он не только Мишу запачкал, он ещё и бьёт его сейчас наотмашь всей этой правдой. - Я такой мерзкий, такой грязный, - пробормотал Князь и уронил своё лицо в колени, срываясь на скулёж и измученные стоны — слёзы уже вовсю опаляли его щёки, и он не знал, как остановить это, но пытался, пытался задерживать дыхание, прикусывать свои губы и не дёргаться, ведь он не имел права на это всё, хули рыдать тут, если сам наебланил? - Иди сюда, - услышал над собой Андрей и замотал головой — нет, нет, какое ещё «иди сюда», как Миша может ещё его хотеть, после всего, что он узнал, после всех проблем, что Андрей принёс в его жизнь, а теперь ещё и в группу. Горшок всё равно отковырял от колен князевскую голову, потяжелевшую словно булыжник падающий на дно, вытер большими пальцами намокшую кожу под глазами, и Князя затрясло ещё сильнее — он сейчас явно ждал чего-то другого, явно не поцелуев в солёные щёки и зажмуренные веки. - Миш, зачем я это всё вообще? Зачем ты за меня впрягаешься? - выходили какие-то слишком жалобные всхлипы, но вина уже по-вурдолачьи сжирала его изнутри, и он думал, что просто должен Горшенёва остановить, пока ещё есть возможность — ну зачем Михе в это всё ввязываться, рушить тоже свою жизнь? Может, и группу тоже рушить? - Я же люблю тебя, слышишь, Андрей? - прошептал Горшок, и его ладони не переставали гладить так безгранично ласково везде — по волосам, по скованным намертво рукам, по содрогающимся плечам и коленкам, - Ты ни в чём не виноват, ё-моё, что за бред? - Но я же сам… - Он тебя запугал, нанюхал, блять, придушил и изнасиловал, а потом ещё раз, и ещё, сука, шею бы ему свернуть за всё то, что ты пережил, и мы её свернём, Андрюх, всё, забудь всё, что он тебе внушил, слышишь, да? Эта гнида получит по заслугам, и плевать какой ценой вообще! - Мне так тошно от себя, Миш, как тебе не тошно? - Придурок, блять, - выпалил Горшок, видимо, теряя терпение — тяжело ему чужие сопли размазывать — и подтолкнул Князя к себе поближе за затылок, ведь так можно уже было поймать и засосать его дрожащую нижнюю губу. Андрея прошибло мгновенно — он свои губы хлоргексидином хотел потереть как следует, а Горшенёв их целовал, и ещё и так жадно, словно клеймил, прикусывал, оттягивал и тут же принимался зализывать, и Князев разжался, хватаясь руками за михины плечи, чтобы притянуть Мишу поскорее к себе поближе, пока он был здесь и вовсе не убегал никуда как от прокажённого. Горшок настойчиво углублял поцелуй, с силой удерживая голову Андрея и вдавливая его губы в свои, наверное, чтобы заткнулся, но у Князя и так в один миг опустел его потёкший чердачок — кровь уже приливала к припухшим губам, к кончикам пальцев, изучающим разогревающуюся под ними кожу, и к паху, рефлекторно трущемуся о чужое, вклиненное между ног бедро. Михин язык прошёлся прямо по языку Андрея, тоже притираясь ритмично, тараня, словно уже вытрахивая рот, и Князев поймал этот язык губами и застонал в голос от нетерпения — да, Миша сейчас его сожрёт, или он Мишу, и никакой блядский Армагеддон, разразись он в эту секунду, их не остановит. Горшок ослабил наконец-то хватку на затылке, но только чтобы подняться на ноги и встряхнуть заодно Князя, вытягивая его с пола. Они опять приклеились друг к другу, бешено шаря ладонями по вспыхнувшим телам, и еле ввалились обратно в комнату, задевая собой все углы, выступающий подоконник и ручку балконной двери. Горшенёв зашипел в поцелуй — кажется, он поцарапался о кофейный столик, вообще неудачно вставший на пути — но он только грубее сжал в ладонях князевские бёдра, сделал ещё несколько спешных шагов назад, подтягивая за собой Андрея, и, столкнувшись с кроватью, рухнул на спину. Князев тут же нырнул следом, накрывая собой снова хватающегося за него Миху, чиркнул влажными губами по губам напротив, но не дал себя задержать здесь — слишком сильно хотелось продолжения, слишком вкусно сегодня ароматизировал Горшенёв, у Андрея уже звёздочки вертелись вокруг головы как от сотрясения мозга. Он сразу начал спускаться ниже, оставляя за собой дорожку из мокрых поцелуев на михиной шее, груди, животе, обвёл языком пупок, рывками стянул с Горшка боксеры и под его тихий сдавленный стон бесстыже зарылся носом в короткие волосы в паху. Да, Мише это очень нравится, очень нравится, когда Князь показывает, как он на самом деле соскучился. Андрей обхватил ладонью уже колом стоявший член Горшенёва, нежно огладил такую чувствительную плоть и слизнул кончиком языка проступившую капельку на головке, с особым удовольствием отмечая, как дрогнули мышцы пресса под его второй рукой на михином животе. Член в ладони призывно дёрнулся, и Князев, распределив вязкую слюну по губам и прикрыв глаза, вобрал в рот головку, медленно посасывая и вырисовывая языком узоры по кругу, от чего Миха зашептал что-то вроде «блять, что же ты делаешь» и сгрёб пальцами волосы на князевской макушке. Андрей бы ещё подразнил так Горшка, учитывая, какими вздохами он сейчас это всё сопровождал, но михины бёдра всё-таки начали невольно толкаться вверх, и Князь сдался, точнее сам захватил Горшенёва в свой плен и заскользил наконец губами по всей длине. Наверное, это неприлично и как-то, ну, ебануто стонать, когда трахают членом твой рот, но если ты этого так нестерпимо хочешь, то зачем сдерживаться? Вот и Князев вообще не сдерживался, он постанывал от одной только мысли, что это Миша шептал его имя каждый раз, когда Андрей ещё плотнее смыкал губы или сильнее давил языком, или втягивал щёки — подсмотрел когда-то в порнухе, что так пизже — или встречался слезливым взглядом с михиными потемневшими и поплывшими глазками. Миша был таким открытым сейчас, таким откровенным и полностью отдавшимся, и так Князю хотелось, чтобы Миша ещё и ещё немного поплавился от его ласки и чтобы кончил вот именно так — толкнулся несколько раз размашисто и резко, придерживая рукой за волосы, выругался, сорвался на протяжный стон, и излился поглубже прямо в глотку, чтобы Андрей проглотил сразу всё, не задумываясь. - Охуеть, блять, Дюш, - сбивчиво зашептал Горшенёв, всё так же пьяно наблюдая за тем, как Андрей выпустил его член, облизнулся, утёр рот о михин же живот, заодно прихватывая кожу губами, - Как ты хочешь? Горшок притянул Князева повыше и перевернул на спину, подминая под себя и запуская поскорее ладонь в его боксеры, стаскивая их заодно. - А смазка есть ещё? - спросил Андрей и стремительно покраснел — если там ещё было куда — выдавая свои желания как на духу под горшенёвскую всё понимающую, наглую улыбочку. Как же быстро они выучили друг друга, как будто и так всегда знали, а сейчас просто реализовывали всё, до чего успевали дорваться. Спешно чмокнув Князя куда попало — в губы, в уголок рта, щёку, подбородок — ещё раз и ещё, Миха наконец оторвался, метнулся к своей сумке и вернулся, на ходу открывая тюбик. Он забрался обратно на кровать, сразу же привычным движением — но, сука, каждый раз как первый опаляющим дикой смесью смущения и возбуждения — раздвинул Андрею ноги и прочертил губами по внутренней стороне бедра, и Князев уже знал, к чему это ведёт, и он бы даже и не пискнул что-то против, но сегодня его катастрофически напрягало любое ожидание, и так хотелось уже скорее уплыть от вот тех самых ощущений внутри, что он буквально заныл, упрашивая: - Миш, пожалуйста, давай по-быстрому, пожалуйста, не могу больше… Пожалуйста… - Ладно, ладно, - прошептал Горшенёв и, выдавив побольше смазки на свои пальцы, прижал их вплотную к наоборот закрывшемуся рефлекторно анусу. Андрей старательно расслаблял мышцы, толкался заведённо на михину ладонь, требуя большего, и получая пока только поглаживания по чувствительным складочкам, успокаивающие поцелуи в бедро и горячий шёпот по коже: «щас, щас, подожди чуть-чуть, расслабься, расслабься получше». Под возбуждённый вздох Князева первый палец проскользнул наконец-то внутрь, сразу осторожно проезжаясь в нужном направлении — именно так и хотелось до жути, до потери самообладания — и Андрей прикрыл в блаженстве глаза и отпустил уже ситуацию, замирая, переставая нетерпеливо ёрзать — сейчас Миша сделает всё как надо. И правда, Горшок медленно добавил второй палец, выждав совсем немного, потому что они оба уже знали прекрасно, что Князю это нравится, что через минуту или две сопротивление начнёт сходить на нет, и Князь уже сам будет просить с ним не нежничать, сам будет раскрываться, совсем развратно, должно быть, но… с Мишей всё можно, Миша с любого Андрея тоже будто впадает в этот транс. Щедро смазанные пальцы ласково гладили смыкающиеся на них стеночки, проникая поглубже, сгибаясь и дразня желанную точку, заставляя Князева стонать на весь номер, забыть о том, что они с Михой так-то в отеле не одни — для него сейчас существовало только это, только эти руки, только этот момент из всей бесконечной Вселенной, где Миша его гладит, Миша его целует, Миша его хочет, Миша его любит, и пусть всё остальное хоть сгорит к хуям вообще. - Да, Дюш, ещё, для меня, - жарко зашептал Горшок, выпрашивая больше стонов, вздохов и ахов, вжался своим стояком в андрюхино бедро, и Андрей понял, что его «по-быстрому» уже не прокатит. Ну и похуй. С таким палачом он готов приходить на казнь снова и снова. Князев опустил ладонь на михин вновь налившийся член, поглаживая его в такт пальцам, так хорошо раскрывающим его дырочку и подготавливающим для чего-то ещё более охуенного. С балкона долетал прохладный ночной воздух, и Андрей пытался поймать его приоткрытым ртом, думая о том, что он, может быть, остудит его немного, но михины горячие губы были ближе, и они постоянно мазали по князевским, и Миша не отрывал своего завороженного взгляда от князевского лица, а Князь растекался льдинкой в печке, стоило ему только приоткрыть веки. И непонятно, с чего развозило сильнее — с того, что Горшенёв сейчас с ним делал, или как Горшенёв при этом на него смотрел. Если сначала Андрей думал, что ему и одного пальца хватит сегодня, чтобы получить желаемое и потом, может, ещё даже выспаться, то сейчас уже хотелось Миху всего, и побольше, и подольше. Он сам нащупал валявшуюся на постели смазку, вылил сразу, не жалея, и на Горшка, и на свою ладонь, которую позже — когда Андрея развернут, уложат набок спиной к себе, когда заведут повыше его ногу, раскрывая получше, когда в Андрея толкнутся влажной головкой — он просунет вниз и опустит на свой истосковавшийся по прикосновениям член, и задрожит всем своим размякшим в сладкой истоме телом, потому что в нём будет плавно двигаться Миша, миллиметр за миллиметром проникая глубже. Томные стоны теперь слетали с губ один за другим, и о соседях за тонкими отельными стенами точно никто сейчас не вспоминал. Мозг в принципе отказывался обрабатывать какую бы то ни было информацию, если она была не о том, как же охуенно Князя заполнял михин член, как охуенно михин член бесчисленное количество раз проходился по простате, как охуенно при этом Миша прижимался грудью к андрюхиной спине и удерживал андрюхино бедро, больновато и наверняка до синяков впиваясь пальцами в кожу, но и это тоже было охуенно. Под михины частые и несдержанные толчки Князев точно так же иступлённо водил ладонью по своему члену и дышал рвано, зажмурившись до абсолютной темноты, замерев до абсолютного онемения и растворившись до абсолютного ничего — его здесь уже не было, он парил в абсолютной невесомости прямо над своим персональным котлом в очень, очень жарком и сладком аду. По шее смачно прошёлся михин язык, перебираясь на щёку и мочку с сережкой, и Андрея внезапно встряхнуло всего, и он распахнул влажные глаза, резко выныривая и теряясь от дико пошлых — но пожалуйста ещё так — шлепков, от опаляющего рыка над ухом и члена, вбивающегося так быстро, что Князю хватило лишь сжать ладонь на себе покрепче, чтобы вскрикнуть хрипло и залить спермой свой живот и безжалостно измятую под ним простынь. Миха притормозил, давая насладиться этим моментом подольше, посжиматься на его члене, поскулить обессилено, потом выскользнул, отпуская наконец-то князевское бедро, и со стоном куда-то в затылок Андрею кончил за пару движений рукой. Князев лежал всё в той же позе, как его и уложили, растрёпанный и сырой весь, как ваточка после безжалостной щенячьей взбучки, и ощущал себя тоже ватно и так восхитительно спокойно, что веки отчаянно тяжелели — тут же притопило поспать. - Как же я тебя люблю, - с шумом выдохнул Миха, зарывшись носом в волосы Андрея и целуя мягко его опустевшую головушку, - Какой же ты охуенный, Дюш, самый охуенный, ё-моё, я бы тебя всего сожрал бы просто, чтобы ты только моим, только со мной был всегда, понимаешь, да? Михина рука обхватила поперёк груди, поглаживая так упоительно, так любовно, и слова эти будто напрямую сердечко и душу всю обняли и успокоили, и Андрей промычал в ответ, что любит Мишку тоже безумно, только сил не хватило сделать это по-человечески — Миш, пойми так, без слов, а? - Ты чё, спишь что ли уже? - засмеялся Горшок, а сам Князева развернул поудобнее и одеяло на него накинул сверху. Надо хоть немного поспать. Надо хоть немного подзарядиться, чтобы устоять в предстоящей буре.