To Pause Time With You

11 марта 1870 г.

Тихий кашель эхом разносится по детской спальне. Врачи ушли отдыхать, чтобы предоставить семье уединение. «Мы ничем не можем помочь», сказали они. Их родители ждут в углу комнаты, не в силах смотреть на страдания своего слабого мальчика. Брошенные, двое близнецов терпеливо ждут вместе. Несмотря на то, что они далеко не взрослые, они оба знают, что происходит. Тепло любимого близнеца скоро исчезнет. Джозеф упирается локтями в край кровати, наблюдая, как грудь его единственного брата медленно поднимается и опускается. Клод ёрзает от боли; каждый вздох пронзает его лёгкие иглами, и он тратил всю энергию, чтобы банально держаться. Клод даже не может повернуться лицом к своему брату. Его губы медленно синеют, и он изо всех сил пытается держать свои когда-то сверкающие глаза открытыми. — Джозеф? — Шепчет больной. — Да, брат? — Подойди сюда, — он похлопывает по кровати, ожидая, пока брат ляжет рядом с ним. Джозеф забирается на кровать и подсовывается вверх, позволяя Клоду положить голову себе на колени. Он обхватывает лицо брата, крепко сжимая, как никто другой. Здесь должны быть их родители, держащие своего сына. Но они самоустранились уже как несколько недель, почти не едят и не разговаривают. Обязанности легли на Джозефа, у парня никогда не было возможности оплакивать своего брата. Ещё нет, я не могу позволить ему думать, что схожу с ума, говорил он себе. Его белые волосы разбросаны по ногам Джозефа, и он заплетает их в косички. Клод может остановить кашель всего на мгновение. Джозеф опускает лицо: — Я знаю, что так и должно быть. Клод закрывает глаза, пытаясь сдержать кашель, но не может. Он содрогается всем телом и боль заставляет его сжаться в позу эмбриона. — Почему они больше не приходят ко мне? — Спрашивает Клод, который издалека смотрит на своих родителей. — Мама говорит, что ей это не нравится. Она просто плачет весь день. — Ты не плачешь, не так ли? Джозеф качает головой: — Конечно, нет. Очередной приступ кашля настигает Клода, поэтому Джозеф поддерживает его голову, ожидая, когда всё закончится. На данный момент это едва ли кашель, это больше похоже на продолжительные хрипы, которые душат его в течение длительных периодов времени. Где-то пятнадцать секунд он не может дышать. Клод кладёт руку на колено Джозефа: — Я скоро умру. По лицу Джозефа стекает слеза, он ненавидит этот жалкий взгляд. — Мне будет так одиноко без тебя, брат. Клод вытирает слезу, улыбаясь ему: — Я не увижу весну в этом году. Они сказали, что если я продержусь до весны, то я буду в порядке. Джозеф, я не могу этого сделать. Почему они солгали? Джозеф потерял самообладание, плача, уткнувшись в своего умирающего брата: — Я не знаю. Я не знаю. — Я не хочу оставлять тебя, — говорит Клод, цепляясь за рубашку Джозефа. Из его горла вырывается громкий кашель, и его глаза перестают двигаться, поскольку он будто задохнулся. — Клод?

Фольклор гласит, что близнецы — это две половинки одной души. Их связь не может быть найдена ни в одной другой паре. То, что чувствует один, чувствует и другой. Воспоминания переплетаются. В загробной жизни ни один не может уйти, пока они снова не будут вместе. Итак, что происходит, когда один умирает раньше другого?

Ощущение удушья наполняет лёгкие Джозефа, чего он никогда раньше не испытывал. Но он может хватать ртом воздух, как будто вынырнул из озера. А вот парень у него на коленях неподвижно лежит, бесстрастный, исчезнувший.

Клод Дезольньерс скончался в тот день на руках своего брата, мечтая о мирной весне, где он когда-нибудь снова сможет играть среди цветов.

***

Эзоп следует за Джозефом к надгробию, отступая, когда более высокий мужчина падает на колени, крепко сжимая рот. Его белая коса расплетается, и ветер дует с такой силой, как будто пытается вытащить из могилы. У Джозефа не было сил вернуться к брату. Часто он подходит прямо к воротам кладбища, наблюдая издалека. Он уже видел, как священник и монахини ухаживали за его братом. Он всегда хотел поблагодарить их, но было слишком больно даже бормотать его имя. Рука лежит на плече Джозефа, когда он начинает плакать, трясясь, умоляя своего брата о прощении. Прости, что так долго тебя не видел. Я не забыл тебя, брат. Я никогда не забуду свою лучшую половину. — Ты справишься, Джозеф? — Говорит Эзоп сзади. Мужчина вытирает лицо рукавом и прочищает горло: — Мне очень жаль, Эзоп. — Плакать — нормально. Джозеф оборачивается к седовласому парню, наблюдая, как тот непоколебимо стоит против ветра. Он позволяет ему скользить по пальто вниз, приглашая холодную температуру в своё тепло. Эзоп не дрожит, в отличии от Джозефа. — Я не знаю, как принять смерть. Как ты делаешь это? — Спрашивает Джозеф. — Если бы я не принял это, если бы я не верил, что после смерти нас ожидает нечто более прекрасное, тогда у меня не было бы причин жить. Священник стоит за дверью церкви, издалека наблюдая за двумя мужчинами. Этот взгляд беспокоит Джозефа. Если бы у него хватило духу, он бы сказал мужчине вернуться внутрь и оставить его наедине с братом. — Ты должен пойти, они, должно быть, ждут тебя. Я не хочу, чтобы ты опоздал из-за меня, — говорит Джозеф. — Я не хочу оставлять тебя, если тебе больно, — протестует Эзоп. — Я в порядке, клянусь. Мне просто нужно немного времени. — Эзоп убирает руку: — Хорошо. Он оставляет его, подходит к священнику и исчезает за старыми деревянными дверями. Оказавшись вне поля чьего-то зрения, Джозеф убегает. Я никогда не вернусь, прости, Клод, думает он про себя. Хотя сегодня теплее, чем вчера, Джозеф не чувствует ничего, кроме льда, который нарастает на его позвоночнике. Это всё, что он когда-либо чувствовал с тех пор, как Клод умер. Тепло… он редко его чувствует. По пути домой он не забывает подойти к почтовому ящику, чтобы оставить письмо для Мэри. На нём три почтовые марки; чем раньше письмо дойдёт, тем лучше. К счастью, он знает, что девушка из тех, кто отвечает сразу. Она всегда ненавидела, когда её заставляли ждать. Это также будет означать, что она будет в ярости, получив ответ Джозефа спустя столько месяцев. Тем не менее, они лучшие друзья. Даже в мелких ссорах они поклялись всегда быть рядом друг с другом. Это означает, что когда-нибудь Джозефу придётся вернуться во Францию, чтобы присутствовать на её свадьбе. Он ненавидит путешествовать, но обещание есть обещание. В доме снова стало холодно. Огонь потушен, а свечи превратились в лужи. Чтобы занять себя хоть чем-то, он убирает. Каждый угол подметается и вытирается, он передвигает мебель, рубит новые дрова. Пока баночки с краской не попадутся ему на глаза. У него всё ещё есть холст наверху, на чердаке, и пачка неоткрытых кистей в шкафу у печки. Собрав материалы, Джозеф устанавливает старый мольберт для рисования и меняет пальто на заляпанный фартук, завязывая волосы. Тёмно-бежевая краска размазывается по холсту, очерчивая тени на лице. Два серых овала для глаз, фиолетовый для контуров, синий вокруг носа. Эдгар всегда начинал с самых тёмных частей. Он также никогда не ждал, пока его масляные краски высохнут. Мужчина добавил блики, позволяя им беспорядочно сливаться с тёмными тонами. Джозеф не хочет оставлять эту картину. Придётся сушить на чердаке, с глаз долой и из сердца вон. Мастихином он начинает смешивать каплю чёрной краски с белой, торопливо соскабливая её в кучу серой жижи. Он не замечает ни отпечатков пальцев, которые оставляет на картине, ни чёрных пятен от того, что яростно открыл тюбик. Серый наносится на бежевый, образуя волосы вокруг тёмной картины. Он хотел нарисовать Клода. Фотографии брата со временем утеряны, нет ничего, чтобы его запомнить. Бессознательно он рисует Эзопа. Серые глаза смотрят на него в ответ, двигаясь, куда бы он ни пошёл. Это не правильно. Я не должен думать о нём, когда его здесь нет. Он не более, чем друг. И всё же это казалось таким естественным. Откуда он так хорошо помнит его лицо? У Джозефа нет даже фотографий Эзопа, которые он сделал ещё в поместье. Вопреки своей интуиции, он рисует дальше. Искорки в чужих глазах проясняются, такие же, как и в реальности. Он сглатывает; осветляет надбровную дугу. Тук-тук-тук. Звук исходит от входной двери. — Минуточку! — Стонет Джозеф, спотыкаясь, чтобы убрать свою странную работу. У него нет времени нести её наверх, поэтому он засунул холст под кухонную раковину. Он бежит, чтобы открыть дверь, по пути зачёсывая волосы назад и счищая краску с пальцев. Снаружи стоит Эзоп с коробкой в ​​руках. — Эзоп? Твоя работа на сегодня завершена? — Он улыбается: — Нет. Даже и не началась, на самом деле. Могу ли я войти? — Конечно, пожалуйста, — Джозеф отошёл в сторону, пропуская Эзопа внутрь. Парень ставит коробку на обеденный стол и ведёт Джозефа на кухню. Эзоп наполняет чайник водой и ставит его на плиту, затем обыскивает шкафы Джозефа, в поисках ингредиентов. — Ты ищешь что-то конкретное? — Спрашивает Джозеф. — Я собираюсь испечь тебе печенье. — Печенье? Зачем? — Мне говорили, что еда — это хороший способ утешить людей. Можно выпить чаю с печеньем и согреться. Ты заметил, что всегда дрожишь? — Джозеф тихо бормочет: — Нет, уже не дрожу. Эзоп берёт миску и начинает давить масло вилкой, позволяя ему смешаться вместе с мукой и сахаром. Если Джозеф попытается войти и помочь, его путь преградят и велят просто сидеть. Эзоп мычит, прежде чем снова начинает рыться в шкафах. Это привлекает внимание Джозефа, когда он копается в том шкафу, что рядом с раковиной, от чего тот чуть не выпрыгивает из кожи. Он подбегает к Эзопу, вызывая у недоповара небольшой сердечный приступ. — Ах, прости, ты ищешь что-то конкретное? Я не хочу, чтобы ты случайно схватил мои чистящие средства, вот и всё, — говорит Джозеф. — У тебя есть консервированные фрукты? — Джозеф вздыхает с облегчением: — Да, прямо здесь. Есть вишни, черника и яблоки. Проходит всего несколько минут, прежде чем Эзоп засовывает готовое блюдо в духовку и наливает чай в чашку для Джозефа. Сладкий аромат быстро наполняет дом. — Можно спросить, откуда ты всё это умеешь? Я никогда не знал, что ты любишь готовить, — говорит Джозеф. — Я только недавно занялся выпечкой, это доступнее, чем покупать хлеб каждый день, — Эзоп делает глубокий вдох, — извини, если я делаю что-то неправильно. Я пытаюсь отплатить тебе. Помнишь, как ты оставался со мной каждый день, пока я выздоравливал? Даже когда я спал, я всё ещё чувствовал тебя рядом. — Ты не должен возмещать мне за это, в конце концов, это была моя вина, — настаивает Джозеф. — Джозеф, я кое-что в тебе заметил. Ты не позволяешь себе грустить. Ты когда-нибудь позволял кому-то ещё утешать тебя? — спросил Эзоп. — Нет. Мне стыдно, когда кто-то другой заботится обо мне. — Эзоп замечает красную краску на рукавах. — Я беспокоюсь о твоём благополучии, когда ты остаёшься один. — Тебе не о чем беспокоиться, я бы никогда не совершил что-то непоправимое… — Расскажи мне, каким был Клод? Джозеф роняет свою чашку, обливаясь. Эзоп подаёт ему кухонное полотенце и ждёт, пока он заговорит, наблюдая, как дрожит нижняя губа мужчины. — Он был таким особенным. Я помню, как люди останавливали нашу маму на улице только для того, чтобы сделать ему комплимент. Они говорили, что его улыбка делала их счастливыми. Что он был самым красивым ребёнком, которого они когда-либо видели. Он был совсем юн, но намного умнее, чем я когда-либо буду. Ему пришлось повзрослеть в слишком молодом возрасте, болезнь силой забросила его во взрослый мир. Но даже тогда, он всегда делал всё возможное, чтобы я оставался ребёнком. Человек, сидящий перед ним, хватает коробку, развязывает ленту и передаёт Джозефу. Он предлагает ему открыть, и мужчина делает это медленно. Внутри была слегка размытая фотография подростка, его родного брата. Трясущиеся руки поднимают её более осторожно, будто это были древние руины. Ему даже не хотелось дышать. — Я… как, как ты нашёл это? — Джозеф запинается. — Это фото с празднования Пасхи в 1869 году. Священник сказал, что пожилая монахиня сделала её и сохранила, чтобы вернуть на следующий праздник, однако ваша семья так и не вернулась на Пасху. Они подозревали, что ты связан с мальчиком на изображении, основываясь на вашей внешности, хотя так и не подошли к тебе достаточно близко, чтобы решить, правда это или нет. Они не могли рисковать и передать фотографию не тому человеку, — методичным тоном отвечает Эзоп. Туман, преследовавший Джозефа, рассеялся. Так внезапно он снова видит цвет. Мир живой; серый оттенок, к которому он так привык, исчез. Хотя сейчас и зима, она тоже может быть тёплой. В этом сезоне есть нечто большее, чем просто лёд и снег. — Я скучаю по нему, — шепчет Джозеф. — Мы все скучаем по тем, кого любили. На печенье образовалась золотистая корочка, и Эзоп достаёт его из духовки. Он положил два на тарелку и поставил на стол. Они едят в тишине, наблюдая, как закат блестит, отражаясь в воде ручья. — Я не умею поддерживать. Разве я не должен был использовать свои собственные ингредиенты, чтобы готовить? — Спрашивает Эзоп. — Я уверен, что некоторые сочли бы это неправильным, но мне нравится. В противном случае срок годности этих консервов просто истёк бы. — Эзоп пожимает плечами: — Извини, что заставил говорить о Клоде. — Я думаю, что это было необходимо. Всё в порядке. Они оба моют посуду. Джозеф моет, Эзоп вытирает насухо. Они работали как идеальная система, пока парень не закончил. Он обвил руками талию Джозефа и уткнулся носом ему в лопатки. Джозеф вздрогнул; не от дискомфорта, а от незнакомости. Этого было достаточно, чтобы более высокий мужчина наконец сдался, опираясь на деревянную столешницу и своего друга, рыдая. Впервые в жизни ему не пришлось прятать лицо за рукавом, потому что его глаза и щёки покраснели. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что самое страшное — это быть одному.