Детектив в своем лабиринте

Кинуха не считала себя романтичной девушкой. Она была красива, и знала об этом, но знание не слишком помогало: ее любовная жизнь была, скорее, размеренной и скучноватой, чем бурной (любителей плетей и приказов она научилась отшивать одним только взглядом). Существование шинки вообще не располагает к страстям — это она поняла довольно быстро и смирилась. Многие Орудия, особенно древние, были помешаны на преданности и служении своим хозяевам и отвергали все прочие привязанности. Таких «самурайских старперов», как Кинуха их называла, она терпеть не могла, предпочитала обходить стороной и не связываться. «Я молода и люблю парней помоложе», так она обычно говорила, и в этом была определенная доля правды: Кинуха служила Орудием богини Бишамон чуть больше двадцати лет — по меркам Небес это действительно была юность, но она не стеснялась ее, а гордилась. Что касается «парней помоложе», то, в теории, многие из них действительно были не против отношений, но из-за боязни скверны или наказания едва решались на хоть сколько-то серьезные шаги. От этого романы превращались в череду умолчаний, тягостных вялых свиданий и очень редко дотягивали до осторожного стерильного секса; пламя тухло, не успев разгореться. К счастью, госпожа никак не ограничивала личную жизнь своих Орудий — по правде сказать, она не слишком о ней задумывалась и не сильно интересовалась ею. Но если что-то и привлекало внимание богини Бишамон, она относилась к происходящему с мягкой рассеянной доброжелательностью, как к естественной, но малопонятной составляющей бытия. Говоря грубее, их Сестренка была в курсе, что люди влюбляются, встречаются и трахаются, но не очень понимала, отчего и зачем. Истребление аякаши, экстравагантные наряды и посиделки с выпивкой развлекали ее куда больше. Поэтому ничто не мешало Кинухе найти себе пару прямо в поместье, тем более что у богини Бишамон всегда было много Орудий. Вопрос несовместимости рабочих графиков тоже не стоял: живя в одном доме, всегда можно было найти время для встречи. Однако это достоинство было одновременно и главной проблемой: с одним хозяином, в одном доме и на общей работе любой мужчина неминуемо превращался в брата и товарища по оружию, разрыв с которым, впрочем, все равно грозил шумным скандалом, разладом среди шинки и скверной. С последним ее парнем вышло и того хуже: их отношения были очень долгими, очень спокойными, но немного пресноватыми на вкус Кинухи; они напоминали ей удобные, хорошо разношенные туфли, самые любимые, но она уже понимала, что не за горами тот день, когда они развалятся прямо на ногах. Однако ничего такого не успело случиться. Нориха не был боевым Орудием, а был красивейшей ручкой с золотым пером и погиб во время нападения гигантского аякаши, которого натравил на поместье доктор Куга. Кинуха оплакала его со всем доступным шинки отчаяньем. Сердце ее было потрясено до самой глубины, и все-таки, как она думала, не разбито. И все же с тех пор она все еще была одна, если не принимать во внимание вялотекущий флирт с Югихой — в душе Кинуха все равно признавала его тупиковой ветвью развития. Маленькое приключение с Хоками произвело на нее неожиданное впечатление. Любая другая на ее месте, вероятно, почувствовала бы отвращение после такой… извращенной истории, но Кинуха, как ни старалась, отвращения в себе не обнаружила. Больше того, ей хотелось знать, почему он позвал ее на ужин, действительно ли думает о ней и хочет встречаться. Как он вообще себе это представляет? А еще — делает ли он это сам с собой и как? Смотрит хентай?.. Или какие-нибудь журналы?.. Или вспоминает ее?.. Оказалось вдруг, что мысли о Хоками занимают в ее голове слишком много места, но хуже всего то, что мысли эти не вполне подобают приличной девушке и забредают туда, куда Кинуха сама обычно не решалась заглядывать. Между тем, дни шли, а Кинуха так и не могла решить, идти ей или нет. Она не очень представляла, на что может быть похоже свидание с таким парнем. А если он будет молчать все время? Или, наоборот, обнаглеет и наговорит ей каких-нибудь сальностей? А если он просто извращенец? Тогда она испортит себе не только вечер, но и их маленькую тайну, питавшую ее ожившие сексуальные фантазии вот уже третий день. На другой чаше весов был ужин в «Кодзуэ», шанс выгулять красивое новое платье и небольшая вероятность чего-то… обжигающе-странного. Маленького приключения, которое будет принадлежать только ей. — Шинки бога Эбису? Тот самый? — удивилась госпожа Бишамон, когда Кинуха пришла рассказать ей о приглашении и своих нетвердых планах. — Ты уверена? Он со странностями. «Еще с какими!» — мысленно вздохнула Кинуха. — Но мне казалось… — Бишамон нахмурилась, вспоминая их чаепитие, но продолжать не стала. — Между вами что-то произошло? Обычно Кинуха не лгала хозяйке и поэтому постаралась, чтобы объяснение не слишком расходилось с действительностью. — Ничего особенного, мы просто немного пообщались… Мне кажется, Хоками должно быть очень одиноко на чужих Небесах и среди чужих богов и их Орудий… Госпожа Бишамон впала в минутную задумчивость, а потом горячо поддержала ее: — Тогда ты совершенно права! Что бы мы делали без друзей?.. И Эбису будет доволен. Я думаю, ему тоже приходится нелегко с таким непростым шинки… Их госпожа все-таки была очень доброй. И немного наивной. * В результате после всех сомнений и раздумий в субботу без трех минут шесть Кинуха в невероятном платье винного оттенка, превозносящем грудь, талию и бедра своей владелицы, вошла в двери «Кодзуэ» и отмерила стуком высоченных каблуков оставшееся время по пути к нужному столику. «Надеюсь, что я не пожалею». Хоками увидел ее издали и помахал рукой. «Или пожалею?..» Хоками был… самим собой. Такой же лохматый, бледный, все в той же белой безразмерной футболке (на этот раз явственно новой, к удовлетворению Кинухи, с еще нерастянутой горловиной и характерными заломами на ткани) и в джинсах. В кресле он сидел прямо с ногами, на корточках, почти что уткнувшись коленками в подбородок; стоптанные кроссовки снова валялись под столом. К счастью, никто его не замечал, а на столике стояла табличка «Зарезервировано». Хоками оглядел ее с головы до ног своими круглыми черными глазами и сообщил: — Я сам себе завидую, — его лицо расколола нерешительная кривоватая улыбка, окончательно превратившая Хоками в сумасшедшего. Должно быть, она означала восхищение, но Кинуха предпочла бы, чтобы больше никто и никогда в жизни не улыбался ей так. — И в этом платье ты точно сможешь заказать здесь ужин. — Что? — не поняла Кинуха. Она села напротив, но расслабляться не спешила, готовясь сбежать в любой момент. — Если я привлеку внимание официантов, меня отсюда выставят, — объяснил Хоками, как будто даже с некоторой обидой. Кинуха рассмеялась: — Естественно, здесь дресс-код, об этом везде написано! — Я ненавижу костюмы, — пробормотал Хоками себе в колени. А еще — причесываться, сидеть нормально, завязывать шнурки, гладить одежду… и список определенно был неполным. — Хорошо, — Кинуха взялась за меню. Она заказала ужин себе и кофе с десертом Хоками, и это оказалось сложнее, чем она предполагала: официантка постоянно отвлекалась, забывала о ней и едва смогла записать, что кофе и десерт гостье нужны вместе с остальными блюдами, а не после. Вечер обещал быть более чем странным, но Хоками неожиданно оказался недурным собеседником и еще лучшим слушателем: его интересовали боги, Орудия, события и слухи — словом, все. Кинуха сама не заметила, как рассказала и об истреблении аякаши, и об их походе в Ёми (это было самое жуткое и захватывающее приключение в ее жизни, о котором было приятно вспомнить в полной безопасности и за бокалом хорошего вина), и о том, как они с Казумой наподдали Ведущему шинки самого бога грома. Хоками слушал, забыв про очередной десерт. Глаза его горели. — Я бы тоже хотел участвовать в битвах, — проговорил Хоками и прикусил палец. — Интересно, каким Орудием я бы мог быть?.. — Тогда тебе нужно было бы стать шинки боевого божества, — Кинуха улыбнулась: мысль была забавной, хотя и несколько абсурдной. — Например, нашей госпожи или бога Ято. Но у госпожи Бишамон не все шинки становятся оружием, можно оказаться и… — она попробовала представить, во что мог бы превратиться Хоками. В вилку для десертов? — …просто вещью. Или одеждой. А вот у бога Ято, говорят, все Орудия — это мечи или ножи… — Бог Ято, значит, — Хоками как будто задумался. — Это так странно: он малоизвестный и бедный бог, и люди о нем почти не знают, но на Небесах все говорят о нем и многие называют его своим другом… Не так уж и странно, на самом деле, ведь бог Ято не мог пройти мимо неприятности и не принять в ней участия. Если же собственных неприятностей не случалось, то он создавал их самостоятельно или встревал в чужие. — Он многим помог, — выбрала Кинуха более лестную характеристику. — Это ведь он вытащил господина Эбису из Ёми. Жаль только, что мы так и не смогли его спасти. Ни бог Ято, ни госпожа Бишамон, — вздохнула она. Вспоминать об этом было по-прежнему горько. — Небеса все равно его казнили. Да и сам Ято чудом спасся… Хоками что-то слышал про последнее перерождение Эбису, но подробностей не знал — еще бы, он был совсем молодым шинки, и Кинуха за бокалом вина и сигаретой рассказала ему и о печальной гибели Эбису, и о том, как Ято вернулся из Ёми и что звали его совсем по-другому, а как — она уже не помнит, и о победе над Заклинателем, бросившим вызов Ее Величеству, самой Аматэрасу, изящно умолчав при этом о своей госпоже Бишамон. Ведь не всем сделанным можно было похвастаться и не всему порадоваться. Слушал Хоками намного больше, чем говорил, еще и потому, что в отличие от нее, о себе мог рассказать не так уж много: что он играет на бирже и следит за финансовыми показателями разных компаний, чтобы Эбису мог вовремя поддерживать их рост и останавливать падение, поставив барьер, изгнав аякаши или приняв личное участие в судьбе того или иного бизнеса. Звучало это слишком запутанно и скучно, на вкус Кинухи, привыкшей к опасной работе и ярким впечатлениям. Кроме того, она подозревала, что Хоками тоже о многом умалчивает, охраняя тайны своего господина не меньше, чем она сама — тайны госпожи Бишамон. Тем не менее, вся эта заумь доставила ей в некотором смысле удовольствие: оказалось, что Эбису владеет Хоками не из жалости, что он и в самом деле занят какими-то сложными вещами, а, следовательно, действительно умен и талантлив, и поглощает десерты в огромных количествах, чтобы быстрее шевелить мозгами. Вечер был прекрасным, а ужин — превосходным, но все неминуемо приближалось к завершению. Пожалуй, решила Кинуха, она бы как-нибудь повторила. Хоками был не так уж и ужасен, если немного к нему привыкнуть. По крайней мере, с первым свиданием он справился получше многих. — Я снял номер в здешнем отеле, — сказал вдруг Хоками, подаваясь вперед и гипнотизируя ее взглядом. — Ты останешься на ночь? Этого Кинуха не ожидала. Он что, вот так вот просто предлагает ей переспать?! Когда она оправилась от изумления, граничащего с шоком, первым ее порывом было бурно отказаться. Вторым — отказаться предельно вежливо и нейтрально, например, «Спасибо, может быть, в другой раз». Но и этого она не сказала. Будь Хоками обычным парнем, все было бы просто: он галантно дал понять, что она достаточно желанна и привлекательна для него, а она бы напомнила, что их знакомство пока недостаточно близкое, а дальше он мог бы позвать ее снова или решить, что игра не стоит свеч. Но это был Хоками, и его предложение могло означать что угодно: он снова хочет искупаться или в самом деле заняться сексом, или поболтать еще, или просто лечь спать в шикарном номере токийского «Парк Хаятт», а может — все это вместе. Кинухе было интересно, что будет и как будет, а еще интереснее, каким будет сам Хоками. Она не слишком хотела его (да и кто бы в здравом уме захотел?), но воспоминания о той их истории, о его неукрощенном желании заставляли ее сердце биться сильнее и чаще. Почему бы, в конце концов, и нет?.. Она искала чего-то захватывающего, невероятного — и вот оно, прямо перед ней. Так и стоит отнестись к этому приглашению: как к приключению или как к эксперименту, а не как к сексу. Но для начала Кинуха решила кое-что уточнить: — Ты же не увлекаешься ничем таким?.. Типа наручников или пыток? — она усмехнулась. — …Извращенным?.. — Извращенным? Я?! — Хоками вытаращил глаза и, кажется, даже оскорбился немного, но, к ее веселому ужасу, всерьез задумался, а потом ответил: — Нет, я не думаю. Ладно, в любом случае у нее достаточно сил, чтобы поставить его на место, если что-то пойдет не так. Но ей захотелось смутить его еще больше. — И ты не будешь все время прикасаться ко мне вот так?.. — она взяла десертную ложечку двумя пальцами за самый край черенка и приподняла ее над столом. Хоками подумал еще немного и мотнул головой. — Не буду. — Отлично, — Кинуха улыбнулась, — тогда я согласна. Хоками вскинул на нее быстрый удивленный взгляд из-под растрепанной челки, словно не ожидал, что после своих вопросов она вот так легко согласиться, и кивнул. — Хорошо. Кинуха быстро набрала короткое сообщение госпоже Бишамон, предупредив, что, скорее всего, вернется домой лишь утром, и получила в ответ горку удивленных и хохочущих эмодзи. Что ж, «Дневник обмена» на этой неделе определенно будет очень увлекательным и смущающим чтением! После этого ей пришлось приложить некоторые усилия, чтобы стать заметной и расплатиться картой, которую дал ей Хоками. Официантка посмотрела на нее с благоговейным ужасом: судя по счету, тихая молодая женщина за столиком умудрилась съесть ужин из трех блюд и пять десертов, выпить два бокала вина, чайник зеленого чая и шесть чашек кофе, причем как-то совершенно незаметно! «Бедняжка, наверное, у нее булимия», — решила официантка и представила даже, как расскажет эту удивительную и поучительную историю своим коллегам, но так и не сумела ни до кого ее донести, потому что тут же забыла и о гостье, и о ее нескромном ужине. По дороге к лифту Хоками решился взять ее за руку — нетвердо, одними лишь пальцами, и очень скованно. Это было по-своему мило, утешила себя Кинуха, но не могла не задаться вопросом, умеет ли он хотя бы целоваться. * Номер был потрясающий — огромный королевский сьют, воплощение непрактичной и слегка консервативной роскоши: матовый светлый беж от пола и до потолка, разбавленный глянцевым черным — вечная борьба противоположностей, созвучная как любой драме, так и любой радости. Удивительно, у этого парня был стиль во всем, что не касалось его самого! Каким-то непостижимым образом Хоками умудрялся выбирать места и вещи, абсолютно не соответствующие ни его характеру, ни внешнему виду. А может быть, он просто привык к таким шикарным местам, путешествуя с Эбису, и не представлял себе ничего другого? Пусть деньги и не могли купить любовь (спорное, впрочем, утверждение), они точно могли купить хороший вкус. — Какая красота! — зачарованно проговорила Кинуха, почти прижимаясь лицом к стеклу: город расстилался под ними бескрайним морем разноцветных огней, нереальный и фантастически прекрасный с 25-го этажа. Конечно, она не раз видела все это, иногда даже с большей высоты, когда госпожа Бишамон отправлялась истреблять аякаши, но в такие моменты Кинухе было не до восторгов: только и смотри, чтобы какая-нибудь тварь не подкралась исподтишка со своим «вкусно пахнет». У оружия свои приоритеты. — Да, — согласился Хоками недрогнувшим голосом. — Токио — очень красивый город. Он стоял за ее спиной, такой же сутулый, руки в карманах — Кинуха видела отражение на стекле и ничего не могла прочесть по лицу. Он смотрел на город, в ночь, но вид, казалось, не слишком впечатлял его. Собственное решение вновь показалось Кинухе опрометчивым. Вот они здесь. И что же дальше?.. Она развернулась к Хоками и оказалась к нему близко-близко. Он нависал над ней — волосы упали на лицо, смотрел и молчал. Предполагается, что она сама поцелует его, разденет и трахнет? Внезапно все таинственные странности сложились, как пазл, в одну скучную банальность: Хоками просто очень тормознутый девственник, который искал, с кем бы набраться опыта, а она, должно быть, показалась ему авантюристкой и к тому же достаточно неразборчивой, чтобы воплотить его фантазии в реальность. — Ты поцелуешь меня? — спросил Хоками негромко, вырывая ее из размышлений, и Кинуха вздрогнула от внезапности вопроса. Она посмотрела ему в глаза — пугающие своей чернотой в рассеяном свете настольной лампы и изогнула губы в невеселой улыбке: — Конечно. Кинуха привстала на цыпочки, закинула руку ему на плечо — тело под ладонью напряглось так, что, казалось, воздух вокруг зазвенел (если его так тревожат прикосновения, тогда почему?..), чуть надавила на затылок, заставляя Хоками склониться к ней, и тронула его губы своими. Мягкие. Он приоткрылся ей навстречу, едва-едва, но достаточно, чтобы она смогла прихватить его нижнюю, а потом верхнюю губу своими, медленно-медленно, чтобы не спугнуть, как будто это она просила его, а не наоборот. От влажного прикосновения языка к губам Хоками дернулся — оставалось только надеяться, что от новизны ощущений, а не от отвращения. Он оказался сладким от своих пяти десертов и немного горьким от шести чашек кофе, когда, наконец, позволил ее языку проскользнуть себе в рот — так влажно и обжигающе горячо. Его руки целомудренно легли ей на талию; некоторое время Хоками позволял просто целовать себя, прикрыв глаза, как будто прислушивался к ощущениям, а потом стал отвечать. Сначала так же неспешно, подстраиваясь под ее осторожные движения, а потом… Потом он решил, что узнал и понял достаточно. Быстрее, жестче, сильнее — теперь уже Хоками целовал ее, полностью отобрав инициативу, хозяйничал наглым, вертким языком во рту и кусался — язык, губы — несильно, но достаточно, чтобы ее встряхивало от неожиданности и испуга. Не готовая к такому напору, Кинуха больше не знала, как ей реагировать: голова кружилась и ноги подкашивались, это было слишком… слишком… Хоками учился пугающе быстро, но кажется, чему-то не тому… Она обмякла в его руках и перестала отвечать, только раскрыла губы сильнее, позволяя изучать себя, вылизывать, прикусывать… И все опять изменилось. Быть может, Хоками решил, что зашел слишком далеко, или ему просто стало скучно… одному, но он вновь замедлился, и теплая ладонь легла ей на щеку так нежно, а поцелуй стал таким тягучим и сладким, что она не могла не ответить. Это длилось и длилось, и останавливаться не хотелось, хотя все равно пришлось. Когда поцелуй распался, Хоками тронул свои губы пальцами, словно не был уверен, что они остались такими же, как и прежде. — Это, оказывается, очень приятно, — сообщил он в пространство с такой непосредственностью, будто речь шла о дегустации нового пирожного. — Мне понравилось. Кинуха надеялась, что это правда: было бы ужасно, если бы ему не понравилось, когда ей понравилось так сильно. — Мне тоже, — призналась она. Он посмотрел ей в глаза острым пронзительным взглядом, но не нашел ни капли лжи. — Тогда я хочу еще. — И он поцеловал ее снова.