Детектив в своем лабиринте

Во время второго поцелуя они, кружа, спотыкаясь и путаясь в ногах друг друга, добрались до спальни. Хоками умудрился расстегнуть молнию на платье — совершенно незаметно: бесшумно и без единой запинки. Кинуха поняла, что произошло, только когда почувствовала теплые осторожные прикосновения к коже, а затем платье стало стекать с плеч. Первым порывом было удержать его, но потом она решила не мешать и дать ему соскользнуть к ногам нежной шелковой волной, из которой выступила мгновением позже с осознанием своего величия и власти. Хоками вытаращил глаза, открыл рот, потом захлопнул, не зная, что сказать — такая реакция Кинуху вполне устраивала: она знала, что очень красива сейчас, и эта бессловесная паника была достаточным подтверждением. — Это последняя коллекция Victoria`s Secret, — наконец выдавил Хоками и сунул большой палец в рот. — Очень эффектная модель. Я обратил на нее внимание, когда писал отчет. Такая необычная текстура у ткани, напоминает металл, — кажется, он бредил. Кинуха вздохнула: момент ее триумфа был безвозвратно испорчен. — Похоже, у тебя очень интересная работа, — она усмехнулась и предложила без особой надежды на удачный исход: — Можешь снять, чтобы не напоминало о делах. Хоками тяжело сглотнул, не сводя с нее глаз, но не сделал к ней и шага. Вероятно, сама идея взять и раздеть ее намертво стопорила весь его причудливый мыслительный процесс. Что ж, придется действовать немного иначе. По-видимому, Хоками куда лучше чувствовал себя в странных ситуациях, смутивших бы любого нормального человека, но Кинуха с удивлением обнаружила, что не прочь сейчас разделить его вкусы. Она торопливо стянула с ног чулки, мысленно скривившись при виде оставленных силиконовыми резинками следов, портивших ее бесподобные ноги, забралась на огромную кровать и устроилась у самого изголовья. Не отводя от Хоками взгляда, медленно завела руки за спину и расстегнула застежку на лифчике, надеясь, что выглядит при этом достаточно грациозно. Он, не сводя глаз, застыл в тщетном ожидании, что эта досадная помеха сейчас куда-нибудь денется: упадет сама собой или растворится в воздухе. Но лифчик остался, где и был — по-прежнему держался на бретельках и прикрывал грудь. Кинуха картинно встряхнула волосами и обняла колени, окончательно закрывшись. Всем своим видом давая понять, что в этом жестоком мире ничего не дается даром, и уж точно девушки не раздеваются и не отдаются просто так, она попросила: — Сними футболку. Хоками поспешно кивнул и схватился за ворот. Кинуха поморщилась: — Нет же! Так ты ее испортишь! Берись за низ. Он послушно взялся за нижний край футболки, начал стягивать, снова запутался, но на этот раз извернулся и быстро выпутался, стряхнув с запястий рукава. Ничего не изменилось: Хоками был все таким же сутулым, тощим и бледным, но неяркое спокойное освещение немного льстило ему, делая его фигуру мягче и слегка золотило кожу. — Хорошо, — благосклонно кивнула Кинуха. Наверное, он ждал, что она до конца снимет лифчик, но Кинуха взялась за трусики и медленно, чтобы не потерять равновесия и не открыть слишком многого, стянула их с задницы; затем перекрученный и смятый предмет пропутешествовал наверх, к тесно сжатым коленям, а потом снова вниз, к аккуратным ровно составленным ступням. Сделав крошечный шажок, Кинуха избавилась от комочка кружев и шелка, полюбовавшись попутно блестящими накрашенными ноготками, и снова обняла колени руками. Хоками молча следил за ней цепким жадным взглядом из-под растрепанной спутанной челки. Она сидела перед ним практически голой — он это знал и мог вообразить куда больше, чем увидеть, но понятия не имел, ни что ему думать, ни что говорить, ни что делать в связи с этим фактом. — А теперь — остальное, — сказала Кинуха, не скрывая торжества в голосе. Лицо Хоками не дрогнуло, разве что щеки покраснели немного. Он расстегнул пуговицу на джинсах, и этого оказалось достаточно, чтобы одним быстрым движением стащить их вниз с тощих бедер вместе с трусами. У него снова стоял. Кинуха закусила губу, пряча улыбку. Ей очень нравились твердость и непреклонность его устремлений. Но теперь опять была ее очередь. Кинуха сняла с плеч тонкие лямочки лифчика, освободила руки и отбросила маленький шедевр Victoria`s Secret куда-то за край кровати. Сердце подпрыгнуло и затрепетало от предвкушения и давно забытого волнения: — Иди сюда. Хоками больше не колебался. Он мгновенно оказался на кровати и медленно, мучительно медленно, двинулся к ней на четвереньках с неведомо откуда взявшейся звериной грацией — собственное тело, нагота и возбуждение, по-видимому, казались ему совершенно естественными и ни капли не стесняли. Лицо Хоками освещала победная улыбка, которая при других обстоятельствах здорово бы напугала Кинуху, но именно эти создала она сама, причем приложив некоторые усилия, так что бояться теперь было бы глупо. Он обрушился на нее всем собой, худой и острый, как бритва: сплошные колени, локти и ребра, и в одно мгновение размотал спираль, в которую Кинуха скрутила себя, прячась от его взгляда. Хоками впился ей в рот голодным кусачим поцелуем, ухватил за запястья и завел руки за голову. Он, оказывается, сильный, поняла Кинуха; не настолько, конечно, чтобы она не смогла вырваться, если бы захотела, но достаточно, чтобы удивить ее. Он навис над ней, ощупывая бесцеремонным любопытным взглядом все ее тело: шею, грудь, живот, бедра, как будто никогда не видел голую женщину так близко. Отпустил ее руки, чтобы получить свободу трогать ее и пробовать на вкус. Совсем не нежно и даже не бережно помял ей сиськи, настолько завороженный весом, формой, мягкостью и упругостью одновременно, что ей захотелось пощелкать пальцами у него перед глазами. Но вскоре он додумался до поцелуев, накрыл сосок ртом, и от его языка Кинуха застонала в голос так громко и отчаянно, что не узнала сама себя. Иероглифы, которые он принялся выписывать на животе, были, наоборот, смешными и щекотными, и Хоками крепко держал ее колени, чтобы она не брыкалась. А потом он развел ей ноги — и тоже смотрел, трогал складочки, погружал пальцы в горячую и мокрую Кинуху, терся о ее ногу своим горячим твердым членом… И это было странно и очень стыдно — то, как он смотрел, и то, что он делал, но в тоже время приятно до головокружения. Еще немного — и она готова была кончить на этих его пальцах, но тут Хоками перевернул ее на живот — о нет, не для того, чтобы трахнуть так (она была бы совсем не против!), а для того, чтобы продолжить свое исследование. — А вот и имя, — произнес он вдруг, накрывая ладонью правую лопатку. Кинуха немного пришла в себя и, приподнявшись на локтях, повернула голову. Хоками с сосредоточенным лицом обрисовывал имя пальцем. — Оно настоящее, — пробормотал он. — Естественно, — фыркнула Кинуха, — а чего ты ожидал? Я не нора. И мне нечего скрывать. Ей очень нравилось собственное имя и его месторасположение тоже — эффектное и похожее на какую-то богемную татуировку. Но Кинуха была уверена, что всем достойным шинки достойных богов нравятся собственные имена. Он не ответил, только поцеловал ее в плечо, но ей показалось, что его прикосновения стали чуть спокойнее и бережнее: он проследил раскрытой ладонью дугу позвоночника и, конечно, схватил за задницу, потискал ее и даже укусил — не больно, но достаточно чувствительно: Кинуха ойкнула, рассмеялась и попыталась стукнуть его пяткой. Хоками как будто не обратил на это внимания; пальцы нырнули в расщелину между ягодицами, начали неспешное движение вниз, погладили и обвели кругом анус — Кинуху встряхнуло от испуга, возмущения и возбуждения («Только попробуй, гаденыш!»), но он не попробовал, а двинулся дальше, чтобы вновь оказаться внутри нее, истекающей от желания. Кинуха вывернулась, чтобы притянуть его к себе и поцеловать глубоко, медленно, с запоздалой мыслью, что на этот раз у нее не получилось сделать для него ничего… особенного, да и вообще ничего не получилось сделать. Но она больше не хотела ждать, а Хоками, кажется, не мог; судя по тому, как плыл его взгляд, как сбивалось дыхание и блестела от смазки головка члена, его собственный разум и воображение творили с ним страшные вещи. Кинуха опрокинула его на спину и уселась сверху: если он так любит зрелища, ему должно понравиться — немного потерлась о него, наслаждаясь тем, как он зашипел, прикусил губу и вцепился ей в бедра пальцами, пытаясь остановить или, наоборот, заставить все сделать нормально. Ей очень хотелось видеть лицо Хоками, когда она, наконец, сжалилась и опустилась на него — не быстро, не медленно, а так, чтобы почувствовать его от начала и до конца и ощутить позабытое удовольствие слияния. Но Кинуха не выдержала: запрокинула голову и словно издалека услышала собственный стон, а потом и его, наощупь нашла руку Хоками, стиснула пальцы и первый раз качнула бедрами. Она быстро привыкла к нему и нашла подходящий ритм — неспешный и чувственный, не требующий ни от кого из них никаких подвигов. Кинухе не слишком хотелось вести самой сейчас, но Хоками хватал ртом воздух, закатывал глаза и не мог справиться даже с самим собой, не то, что с ней. Невероятно, как он вообще держался! Не переставая покачиваться, она склонилась к нему — волосы упали густой душистой завесой — и коснулась приоткрытых губ легким сладким поцелуем. — Я — сладострастный дух, который поймал чужеземного монаха, — промурлыкала она ему на ухо. Он застонал в ответ, ткнулся губами ей в шею и обхватил руками, прижимая к себе. — Зачем… Зачем духу монах?.. — удивительно, что он еще мог понимать, о чем она говорила. — Чтобы забрать его силу и знания, — Кинуха была не прочь поиграть еще. — И украсть сердце. Огромные черные глаза Хоками распахнулись — ясные и внимательные; когда его губы растянулись в хищной победной ухмылке, было уже поздно: в мгновение ока она оказалась на лопатках, прижатая к постели, а Хоками двинул бедрами с такой силой и яростью, что перед глазами все поплыло. — А что, если это чужеземный монах поймал сладострастного духа? — проговорил он своим обычным ровным голосом и задвигался в быстром, четком ритме. Теперь настала ее очередь стонать, выгибаться и терять голову. — А для чего… дух… монаху? — каждое слово давалось ей с трудом, а мыслей не было вовсе. Хоками замедлился, словно размышления и трах поделили его скорость пополам. Он даже на пару секунд сунул палец в рот, чудом удержав равновесие, а потом ответил: — Чтобы перестать быть монахом, конечно. Кинуха зарычала от досады. Плохой ответ даже для такого хорошего ритма! Хоками опустил голову, вжавшись мокрым от пота лбом в ее; его огромные глаза расплылись перед ее взглядом блестящей бездонной чернотой. — Монах никогда не видел никого красивее. Но если дух хочет заполучить его сердце, ему придется насовсем остаться с монахом. Ведь даже он не может жить без сердца. * Потом они расслаблено лежали на кровати, и Кинуха в полудреме думала о том, что хочет курить, но не хочет вставать, а Хоками задумчиво бродил пальцами по ее телу, разгоняя по коже волны щекотного тепла. — Он тоже из Ёми? Или это аякаши? — он очертил яркий белый шрам, пересекающий ее правое бедро. Это был не единственный шрам на теле Кинухи (хотя и самый заметный, наверное), и она уже рассказывала ему о жутких, похожих на тонкую проволоку волосах Идзанами, и о том, как владычица Преисподней едва не порезала их в лоскуты. Ей еще повезло тогда. Айхе пришлось несколько месяцев ходить на костылях и бинтовать ноги. Кинуха лениво повернула голову: — Это?.. Нет, это был Ято и его Орудие, Юкине. — Бог Ято? — в голосе Хоками звучало настоящее удивление. — Но почему вы сражались с ним? Кинуха поморщилась — не то чтобы все происшедшее считалось такой уж тайной на Небесах, но воспоминания были не самыми приятными, а она глупо проболталась. — Они очень долго были врагами с госпожой Бишамон. И при каждой встрече она пыталась убить его. Но Ято хорош в бою, поэтому ничего не получилось. К счастью. — К счастью? — Хоками сделал круглые глаза. — Да, — Кинуха не знала, как стряхнуть с себя этот разговор, кроме как рассказать все побыстрее. — Потому что потом он спас госпожу от заговора и перерождения, вытащил бога Эбису из Ёми, победил Заклинателя, и теперь мы в долгу перед ним… чем этот засранец и пользуется! Она и в самом деле чувствовала раздражение: каким-то образом бог-нищеброд снова оказался в центре внимания, причем там, где ему уж точно не было места: в шикарном номере на смятой постели, где они валялись голыми после великолепного секса. — Как интересно, — протянул Хоками, прикусывая палец. — Но почему они с госпожой Бишамон враждовали? Она — одна из семи богов удачи, а Ято… — А Ято — страшный и кровавый бог бедствий, — оборвала его Кинуха. — Когда-то он причинил много боли нашей госпоже, — «и стал величайшим ее заблуждением», хотя такого она сказать не могла. — Но сейчас все в прошлом. — Бог бедствий?.. Она постоянно забывала, как мало он еще знал об их мире! — Боги бедствий отвечают на проклятья и выполняют любые желания, даже самые дурные. Мстят обидчикам или убивают врагов… Так говорят, но мало кто знает наверняка. Сейчас их почти не осталось, потому что в такое мирное время люди в них уже не сильно нуждаются. Ято, наверное, был последним таким богом. — Последний бог бедствий… — Хоками завел глаза к потолку. — Это хорошо, что наш мир стал немного безопаснее, и тебе больше не нужно сражаться с Ято. Но, — не отводя взгляда от ее лица, Хоками склонился и легко коснулся белой полоски шрама губами, а потом и языком, — я рад, что у меня есть повод сделать вот так. О, оказывается, он мог быть даже игривым… в своем стиле, конечно. Кинуха рассмеялась: — Неужели тебе нужен повод?.. * После они оказались в ванной, вместе, хотя Кинуха не хотела сейчас ни в душ, ни даже шевелиться, но еще меньше хотела спорить. Похоже, первая встреча и ванна произвели на Хоками по-настоящему сильное впечатление. А может быть, ему просто было лень мыться самому, и он решил воспользоваться удобным случаем и привлечь ее к этому занятию. Она тоже пользовалась случаем: в роскошной, как и все здесь, душевой кабине среди пара и воды способность ясно мыслить (да что там, просто способность мыслить) покинула Кинуху, уступив место какому-то чувственному трансу. Она украшала Хоками хлопьями белоснежной пены, которую тут же смывали струи теплой воды, бесконечно целовала острые лопатки и считала языком торчащие позвонки, оплетала руками, всей собой, пока его терпение не лопнуло и он не развернулся к ней — с горящим лицом и вставшим членом. Пытаясь сделать что-то в ответ, он вылил на нее почти весь флакон геля и грубо размазал по груди, животу, все молча, с одними только беспорядочными водянистыми поцелуями — в губы, подбородок, шею, пока руки слепо мяли кожу, крутили соски и сжимали ребра. Потом скользкие бесцеремонные пальцы влезли между ног и закружили там, дразня обещанием удовольствия и своей недостаточностью. Кинуха всхлипнула. Может, это такая месть за то, что она сделала? «Подумай, каково мне было?» Она была не прочь извиниться — в некотором роде, и заодно избежать его мучительных и ненадежных рук, поэтому опустилась на колени, чтобы сделать то, что пришло ей в голову еще в прошлый раз, но тогда было совершенно немыслимо, а сейчас — абсолютно необходимо. Обхватив его губами — на вкус все та же вода и чистая горько-соленая кожа — Кинуха вскинула взгляд: Хоками глядел на нее безумными расширившимися глазами, впившись пальцами в собственные спутанные мокрые волосы, и хватал ртом воздух. «Я ведь еще ничего не сделала», — с удовлетворением подумала она и двинулась ниже, обхватив член у основания. Кинуха быстро достигла своего предела, но это было не так и важно: она не собиралась изображать порнозвезду, просто хотела подарить сладкое, ничего не требующее взамен удовольствие. Вобрать в себя как можно больше и выпустить на свободу, подразниться легчайшими прикосновениями языка к головке, обвести проступившие вены… Зацепиться взглядом за взгляд и увидеть, что даже это немногое — слишком. — Иди ко мне, — хриплым чужим голосом попросил Хоками. Она послушалась не сразу: не сводя глаз с его лица, неспешно поднялась губами к головке и выпустила с влажным звуком, напоследок лизнув. Хоками прошипел что-то на незнакомом языке и дернул ее за плечо вверх, поднимая к себе, чтобы впиться мокрым сердитым поцелуем. — Как-нибудь потом закончишь, — он развернул ее лицом к стене и прижал к себе, сжав рукой талию, — а сейчас я хочу быть внутри. Кинуха раздвинула ноги, прогнулась, и Хоками втиснулся в нее, все еще неловко, неумело, но ощущение заполненности было идеальным и непереносимым одновременно. «Двигайся, двигайся, ну же!» — взмолилась она, может быть, мысленно, а может, все-таки вслух. Он начал ее трахать быстрыми глубокими толчками, распластав пальцы на животе и вжимая бедра в свои, кусал шею и плечи, пока она опиралась дрожащими руками и лбом о мокрую стену и пыталась изо всех сил удержаться на ногах и в уплывающей реальности. Когда она уже совсем не могла стоять, Хоками обхватил ее, заключив в тесный твердый кокон рук. Ритм стал беспорядочнее, движения напористее и грубее; удовольствие растекалось под мокрой кожей огнем, так хорошо, хорошо, еще, еще, еще немного… Кинуха застонала в голос, запрокидывая голову. Хоками снова сунул руку ей между ног, в мокрые складки, завозился, слепо ища нужную точку, пока Кинуха не вцепилась ему в запястье и не передвинула руку туда, куда надо. Теперь ему требовалось просто еще немного выносливости, а ей — немного удачи. — Я хотел сделать это с того дня, — горячее дыхание обожгло ухо, и голос — надломившийся и лишенный своей вечной монотонности, докатился до нее сквозь плеск воды и грохот пульса в ушах. — Хотел тебя вот так трахнуть. И этого было достаточно. После они сидели под струями воды, переплетя руки и ноги, и пытались отдышаться, а потом все-таки нашли в себе силы выбраться наружу. Кинуха, придя в себя первой, натянула на Хоками белый пушистый халат и вытерла спутанные напитавшиеся водой волосы. Он с трудом фокусировал взгляд и еле двигался, как будто все силы разом покинули его, оставив только истощенную оболочку. «Но он действительно хорошо постарался», — с удовлетворением подумала Кинуха, сворачивая полотенце в затейливый тюрбан на своей голове. Она довела Хоками до кровати; он молча забрался на нее и уселся в изголовье в своей привычной позе, крепко обхватив белые пушистые колени руками. Вообще-то она рассчитывала, что он рухнет на постель и уснет. По крайней мере, ей самой хотелось именно этого. Но сначала… Она поймала его замутившийся усталостью вопросительный взгляд. — Мне нужно покурить, — объяснила Кинуха и получила в ответ лишь слабый заторможенный кивок. * Когда она выкурила долгую сладостную сигарету и вернулась в комнату, Хоками уже спал — все так же сидя, завернувшись в халат и уронив на колени лохматую голову. Кинуха подумала, не разбудить ли его, чтобы заставить лечь нормально, но потом решила оставить все как есть — судя по расслабленности позы, такой сон не был для него чем-то из ряда вон выходящим. Кинуха забралась под белоснежное, мягкое, как облако, одеяло и мгновенно уснула. Несмотря на всю усталость, забыться до утра не получилось: глубокой ночью она проснулась. Ничего вокруг не изменилось, кроме того, что Хоками уже не спал. Он сидел в той же позе, чинно положив ладони на колени, и пялился в темноту. Кинухе стало немного не по себе: о чем ему думать в такой час, не о работе же, в самом деле? И точно ли с ним все в порядке? Она лежала, почти не дыша, и с опаской смотрела сквозь ресницы, но Хоками как будто что-то почувствовал, резко повернул голову и уставился прямо на нее. Он поднял руку и потянулся к ней, и тогда Кинуха испугалась почти всерьез — что он собирается сделать?! Но рука только мягко коснулась ее волос и тут же отдернулась; Хоками прикусил палец и продолжил смотреть перед собой. Некоторое время она наблюдала за ним, пытаясь понять, что у него на уме, но потом смирилась с тем, что этой загадки ей не разгадать, но, должно быть, ничего слишком уж дурного он не замышляет, и не заметила, как снова провалилась в сон. * Завтрак — роскошный и обильный — прошел почти в полном молчании. Кинуха пила маленькими глотками густой душистый кофе и наблюдала, как Хоками уверенными точными движениями намазывает джем на половинки горячей булочки и отправляет их в рот. Своего рода высокое искусство, если закрыть глаза на то, как он потом облизывает пальцы. А может, наоборот — стоило посмотреть на это внимательнее… — Так ты будешь со мной встречаться? — спросил Хоками, когда с булочками и кофе было покончено. Ну вот, опять! Далось ему это «встречаться». Может, он ввязался в какой-нибудь спор, что найдет себе девушку за неделю?.. — У тебя футболка надета наизнанку, — отметила Кинуха, надеясь, что это позволит ненадолго отсрочить ответ. — Помоги мне, пожалуйста, — Хоками с готовность поднял руки вверх. Она со вздохом стащила футболку, вывернула рукава и, убедившись, что на этот раз все правильно, помогла надеть ее обратно. Если бы не прошлая ночь, Кинуха решила бы, что ему нужна нянька, а не женщина. — Ну так что? — он снова уставился на нее, словно хотел проделать дыру в ее голове и выпотрошить все мысли и сомнения. — Будешь моей девушкой? Кинуха ненавидела подобные разговоры и выяснения отношений. Почему он не мог хотя бы сейчас сделать все, как нормальный человек: отпустить ее с поцелуем в щеку, а через пару дней, когда она во всем разберется, попросить о новой встрече? Она бы согласилась. — Хоками, это очень приятное предложение, правда. Но мне кажется, мы слишком мало знаем друг друга, чтобы… Это утверждение не вызвало у Хоками ни понимания, ни сочувствия, ни подобающего в таких случаях печального смирения. — Мы говорили, целовались и занимались сексом. Ты сосала мой член, — его голос даже не дрогнул, а Кинуху бросило в жар. — Я думаю, что этого достаточно. Или ты хотела узнать обо мне что-то еще? Впрочем, — Хоками прикусил палец в задумчивости, — тебе могло не понравиться, и тогда это весомая причина… Проклятье, после того как он… в самом деле произвел на нее впечатление, ей бы не хотелось, чтобы он думал о себе вот так. — Нет! — воскликнула Кинуха. — Все было замечательно! Просто… просто так не поступают! Откуда тебе знать, что я вообще подхожу тебе?! — Я влюбился в тебя, — просто ответил он, тараща на нее свои невозможные глаза Она спрятала лицо в ладонях и застонала: что это, черт возьми, вообще означало? Что он дрочил на воспоминания о ней каждый свободный вечер или планирует начать теперь? А может, возьмется писать возвышенные стихи о любви? Она даже не знала, чего боится больше. — С чего ты это взял? Разве у тебя есть опыт в таких делах? — выпалила Кинуха и тут же пожалела. Пожалуй, получилось слишком грубо. — Я понял, — Хоками завел глаза к потолку. — Мне, наверное, стоило пригласить и ту девушку… Айху, а потом сравнить. Так?.. Внутри Кинухи все оборвалось: только этого еще не хватало! Угроза была прямолинейная, грубая и малоосуществимая, потому что теперь, когда она знает, каким он может быть, никакая Айха к нему и близко не подойдет!.. Кто угодно, но не она! — Не так! — рявкнула она (успокоиться, надо немедленно успокоиться, пока она не навредила госпоже Бишамон!). — Думаешь, это как твоя футболка? — она подцепила пальцем ворот и дернула. — Подходит, удобно, можно выбрать раз и навсегда и больше не думать?.. Хоками посмотрел на футболку так, будто видел впервые, и помял пальцами ткань. — Я всегда думал, что постоянство — это привлекательное качество и в нем нет ничего дурного. Курить хотелось нестерпимо. Кинуха достала сигарету, щелкнула зажигалкой и, с наслаждением выпустив первую длинную струю дыма, смогла спросить: — Почему тебе вообще так нужна девушка? Хоками растянул губы в своей жутковатой улыбке: — Просто у меня, кажется, никогда прежде не было девушки. Вот оно что. Наверное, в этом есть некоторый смысл — в том, что ему очень хочется быть нормальным. С другой стороны, почему она так сопротивляется?.. Хоками явно не из тех, кто будет строчить сообщения с утра до ночи, слать фотки, подкарауливать то тут, то там, делать идиотские сюрпризы… Словом, он не Ято, про которого все Небеса знают, как он достает свою подружку, ту человеческую девушку с хвостом, Хиёри Ики. Хоками странный, и даже очень, но все же ей хотелось бы встретиться с ним снова и было бы ложью отрицать, что он, несмотря на все, чем он был и казался, нравится ей… Сильно нравится… пожалуй, даже слишком для одного недоразумения и одного свидания. Но если они будут ужинать раз в неделю или две в хорошем ресторане, болтать, а потом заниматься любовью — это практически идеальный вариант, и совершенно все равно, как именно их отношения будут называться… — Хорошо, — сдалась она. — Я согласна. Буду с тобой встречаться. Недостаток энтузиазма в ее голосе ничуть не смутил Хоками: его лицо осветил болезненный восторг. — О! Значит, у меня теперь есть девушка!