Детектив в своем лабиринте

Можно было сказать, что Хоками последовал совету Ято. По крайней мере — отчасти. Нет, он не отказался от своих планов полностью, но немного замедлил движение к цели. Ято точно что-то знал, и одно его упорное молчание лишний раз доказывало, что тайна, за которой охотился Хоками, стоит всех затраченных усилий, вот только заставить бывшего бога бедствий говорить было пока что невозможно. Впрочем, Хоками все равно сумел извлечь небольшую пользу из проведенного эксперимента: теперь он точно знал, кому передавать информацию о найденных убийцах, насильниках, бандитах или людях, опасно одержимых аякаши. Должное окончание дел дарило ему приятное чувство завершенности и выполненного долга. Тем более что Эбису не препятствовал этому его «хобби», хотя и не поощрял особенно, предпочитая загружать своего шинки мирными и приносящими прибыль делами. Таким образом Хоками делил время между служением Эбису, занятиями у Ивами, немногочисленными расследованиями и встречами с Кинухой. Эти отношения, выросшие из недоразумения, смутного желания, любопытства и азарта, неожиданно стали неотемлемой частью его жизни: одним из главных удовольствий и даже почти необходимостью. Кинуха была доброй, чувственной и чувствительной и заботилась о нем, насколько в принципе могла заботиться мертвая женщина о мертвом мужчине. Она следила за его одеждой, срезая забытые ярлыки и напоминая о пятнах и дырах, избавила его от изнурительной обязанности мыться самостоятельно, пока они были вдвоем, завела специальную щетку, чтобы расчесывать перепутанные волосы, и заставляла спать лежа. Она рассказывала ему о мире, в котором они жили теперь, занимательно и просто, не впадая в грязные сплетни или неумеренный пафос. Она позволяла исследовать свое тело и с готовностью поддерживала его во всех экспериментах, разделяла предпочтения… Словно он действительно был очень хорош… Возможно, так оно и было, иначе с чего бы ей кричать так громко, выгибаться под ним и на нем и встречаться с ним снова и снова?.. Хоками старался не слишком гордиться собой, ведь это именно Кинуха делала его таким, и сама дарила ему тягучее, сладкое и обволакивающее, как патока, наслаждение, которое, он был почти уверен, ему не доводилось испытывать никогда и ни с кем прежде. Гораздо важнее было то, что она не обманывала его. Не с другими мужчинами, нет. Неверность, конечно, вызвала бы у Хоками отвращение и заставила разорвать все отношения, но она не беспокоила его. Он и сам не понимал, откуда взялась его подозрительность и эта мысль — что Кинуха может лгать и быть не той, за кого выдает себя, и встречаться с ним, улыбаться ему, целовать и все остальное, потому что… Но даже не зная, какие тут могут быть причины, Хоками на всякий случай прицепил к Кинухе следящее заклинание и специально доработанное — к ее телефону, причем без малейших сомнений в своем праве на такой гадкий шпионаж (отсутствие подобных сомнений немного удивило его самого, но не остановило). Однако у Кинухи не оказалось никаких тайн. Она была ровно той, какой ее видели и знали все остальные, — строгой, исполнительной и несколько саркастичной боевой плетью богини Бишамон, заядлой курильщицей и страстной любительницей кремов, масок для лица и прочих косметических средств, разнообразие и количество которых потрясало. Убедившись в ее искренности, Хоками, по-прежнему не испытывавший ни малейших угрызений совести, убрал все заклинания, но перед этим исполнил свое тайное желание посмотреть на истребление аякаши. Это было рискованным предприятием во всех смыслах: он мог угодить прямо в шторм и привлечь голодное внимание призраков, и никакая грань не спасла бы его от гибели или увечий. А мог просто попасться Бишамон и ее команде, и тогда ему непросто было бы объяснить, как именно и почему он оказался в том же месте в то же время, что и они, и что собирался там делать. Зрелище, впрочем, стоило всех и даже больших рисков, решил он. Бишамон на огромном льве была величественной и прекрасной, настоящим божеством. Глаза ее горели, золотистые волосы развевались на ветру; она с легкостью меняла оружие — пистолеты, меч, снова пистолеты… И вот плеть со свистом вспорола воздух, опутывая и раздирая на части. Чудовища взрывались слепящими вспышками белого света и растворялись в подступающих сумерках. Хоками смотрел, прячась в тени какой-то конструкции на крыше соседнего здания, дрожа от холода и возбуждения, — и не мог оторвать глаз. Ему самому хотелось быть там, с ними — на порывистом ледяном ветру: лететь, атаковать, уклоняться и побеждать, а потом, когда все закончится, — притиснуть Кинуху к ближайшей стене и, пока пламя битвы еще бурлит в крови, взять ее тут же, над расстилающимся морем огней огромного города. Ничего подобного Хоками, конечно, сделать не мог, поэтому просто дождался, когда Бишамон двинется дальше наводить порядок на своей территории, и потихоньку вернулся в резиденцию Эбису. Там он заказал внеочередной букет черных роз для Кинухи, с который должен был встретиться только спустя три дня, а потом, спасаясь от внезапно навалившейся тоски, за пару часов завоевал вместе с Эбису запутанный компьютерный мир со множеством народов и государств, фантастически разбогатев при этом. * Все это благополучие закончилось внезапно, когда Хоками совсем этого не ждал. В тот яркий солнечный полдень он брел к храму Эбису, чтобы вернуться домой. После вечера-ночи-утра с Кинухой в голове было блаженно пусто, настолько, что даже мысли молчали, и все вокруг — тоже, и он не с первого раза услышал громкое и энергичное: — Рюдзаки! Эй, Рюдзаки! Голос был незнакомым, имя — чужим, и вообще — никто из прохожих его и видеть-то не мог, но рука все равно легла на плечо. Хоками вздрогнул и резко обернулся. — Рюдзаки, не узнаешь меня? Перед ним стоял высокий красивый молодой человек со слегка отросшими и взлохмаченными, на самой грани аккуратности, каштановыми волосами. Одет он был во что-то до того нейтрально-приличное, что ни внимание, ни память не могли зацепиться за эти вещи, даже когда Хоками начал разглядывать владельца в упор. Да и кто бы вообще стал думать об одежде, глядя в такое свежее открытое лицо и теплые честные глаза? В незнакомце чувствовалась какая-то божественная завершенность… и это не было преувеличением или метафорой, потому что этот парень и в самом деле был богом — боги ощущались немного иначе, чем живые и шинки, и Хоками сразу почувствовал его силу. И бог этот был совершенно ему незнаком: они ни разу не встречались прежде — ни у Эбису, ни у кого-либо из его знакомых. Он улыбался — широко, радостно и дружелюбно, словно был и вправду рад встрече. Абсолютно фальшиво, потому что никто и никогда так не радовался Хоками, и для Хоками именно это было естественным и нормальным порядком вещей. Он привык к любопытству, страху, презрению, отвращению, жалости, порой восхищению… Даже Кинуха каждый раз смотрела на него с легкой тревогой, как будто боялась, что он может выкинуть что-нибудь странное. И только потом, когда они уже были в постели, — смотрела с нежностью и желанием. Или — с грустью. Но радости, вроде той, что была на лице этого бога, ему не демонстрировал никто и никогда. Могло ли быть так, что он ошибся и просто принял Хоками за кого-то другого? — Мы не знакомы, — сухо ответил Хоками, готовый повернуться и продолжить свой путь. — Как больно слышать такое! Тем более от человека, который когда-то называл меня своим первым и единственным другом. Хоками застыл на месте. Другом? Если это правда, то он, вероятно, был не в себе, когда сказал такое. Вообще-то Хоками не верил в дружбу и считал, что друзей у него нет. Он отчего-то знал, что люди были коварными лживыми существами, способными на самые чудовищные подлости и преступления по отношению даже к своим близким, не то что к чужим; знал и то, что слова «дружба» и «друг» почему-то все равно оказывают на них гипнотическое, почти магическое воздействие и этим, в отличие от эфемерной дружбы, можно было пользоваться. Впрочем, если бы его спросили о друзьях, Хоками, вероятнее всего, назвал бы Эбису (хоть тот и был его хозяином), Куними, Кинуху (хотя нет, ее он определял как «любовь»), да даже Ято (несмотря на то, что тот едва не сломал ему нос) — тех, кто желал ему если не добра, то, по крайней мере, спокойной жизни и точно не вредил. Человек — нет, бог — перед ним слишком хотел походить на друга, чтобы быть им на самом деле, и даже в прошлом Хоками не мог настолько сильно заблуждаться на его счет. А значит, незнакомец лгал. Если же он говорил правду, получается, что тогда лгал сам Хоками. Зачем, интересно?.. — Я ничего не помню. На лице незнакомого бога отобразилась печаль, столь же искренняя, как и радость. — Этого стоило ожидать, но я все равно не предполагал, что будет так больно, — вздохнул он. — А я вот настолько обрадовался, что это все-таки ты, что совсем забыл о вежливости и даже не назвал своего имени. Он снова лучезарно улыбнулся, и Хоками омыло силой, как горячей волной. — Я — Кира. Сердце провалилось в пропасть и пропустило удар. Нашел! Невероятно, что из миллионов богов он все-таки сумел повстречать нужного! Но, Хоками машинально прикусил палец, раздумывая, радоваться тут нечему. Это не он нашел Киру, хотя и искал, а Кира нашел его, а значит, он на шаг позади, и ничего хорошего эта встреча ему не сулит. — Тот самый Кира?.. Новый бог бедствий? Все-таки Хоками был удивлен. Да, благодаря знакомству с Ято он уже знал, что самый ужасный бог может оказаться шумным придурком в трениках, но все равно не был готов, что Кира окажется… практически совершенством. По крайней мере, в том, что касалось видимой стороны его личности. Кира слегка поморщился. — Ничто не укроется от твоего взгляда, Рюдзаки! Я предпочитаю, чтобы меня называли богом Справедливости. Точнее — богом справедливого возмездия. Как забавно. Возможно, деяния богов бедствий и не были преступлениями в глазах Небес, однако и достойными они также не считались, судя по тому, что никто не жаждал носить это звание. Ято так и вовсе сделал все возможное и невозможное, чтобы от него избавиться… Кира прервал его размышления: — Мне кажется, нам есть что обсудить, Рюдзаки! — его лицо снова осветила добрая искренняя улыбка. — И не стоит делать это на улице. Пойдем посидим где-нибудь? * — Ты совсем не изменился, — отметил Кира, когда они устроились в самом дальнем углу маленького кафе, — даже одежду носишь ту же. И сидишь так же. И наверняка почти не спишь. Удивительно! — в его голосе звучал неподдельный восторг. — Почему это так радует бога Киру? — спросил Хоками, не понимая глаз: он сосредоточенно кидал в черные кофейные воды кусочки сахара, пытаясь определить высоту, которая давала минимум брызг. Что ему нужно?.. Этот дружелюбный парень, по всей видимости, убил его когда-то и, возможно, хочет убить снова. Разумнее всего было бы, конечно, сослаться на срочные дела и как можно скорее вернуться к Эбису, но так Хоками терял возможность разобраться в деле Киры, узнать побольше о богах бедствий и — он никак не мог избавиться от этого извращенного по меркам Дальнего берега любопытства — о самом себе и своем прошлом. Не говоря уже о том, что жить взаперти, трясясь от страха, Хоками теперь совершенно не хотел. Это было позорно и, что куда хуже, скучно. — Если даже твои мельчайшие привычки остались прежними, это дает мне надежду, что и в остальном ты не изменился. И твой блестящий ум, страсть к разгадыванию загадок и желание выиграть любой ценой по-прежнему с тобой. — Это может дать надежду только мне самому и моему хозяину. Поэтому твоя радость все еще непонятна мне. — Справедливое замечание, — согласился Кира. — Я обязательно расскажу тебе об этом, но чуть позже, Рюдзаки. Ты ведь не против, что я тебя так называю? — тут же уточнил он, как будто слегка извиняясь. — Я привык к этому имени. Хоками пожал плечами. — Пожалуйста, называй. Оно, я полагаю, не настоящее? — Возможно. Честно говоря, я не знаю. У тебя было столько имен, что это тянуло на коллекцию. Что ж, это тоже было похоже на правду и даже объясняло, почему Хоками так не любил велеречивые представления богов и Орудий. Непонятно только, зачем ему вообще понадобилась подобная коллекция, но этого он спрашивать не стал, а спросил совсем другое: — Как ты смог стать богом? Тебя, насколько я знаю, разоблачили и убили… Вопрос был довольно неприличный, но Кира, напротив, оживился, как будто только того и ждал: — Да! Эти дебилы из полиции застрелили меня, представляешь? Если б не L, они бы никогда не додумались и не сумели все это провернуть… жалкие идиоты. Но они просчитались — людям все равно нужно Правосудие, нужна высшая справедливость. Им нужен Кира! Стоило ему произнести это — и благообразная маска вежливого, достойного и обаятельного молодого человека пошла трещинами, сквозь которые замерцал огонь безумия. Нет, не безумия, мысленно поправился Хоками — божественной природы. Истинная суть Справедливости Киры. — Так люди стали мне поклоняться и просить о помощи, — продолжил он. — Даже храмы построили — тайные, конечно, обычные никто бы не разрешил, да это и не так важно. И я сам не заметил, как вернулся — чтобы отвечать на их мольбы и вершить свой суд. Конечно, сначала я был ужасно зол, — тут Кира улыбнулся самой доброй безмятежной улыбкой, — и хотел поубивать их всех, проклятых предателей… Чтобы знали, как идти против бога! Но потом я понял, что должен быть им благодарен. Если б не они, я мог бы и не стать настоящим богом. Так что пока я оставил им их никчемные жизни… Растаявший, окрашенный кофе сахар сравнялся с краем чашки. Это было слишком даже для Хоками. — А что стало с тем богом, что помогал тебе?.. — он поднял глаза на Киру. Чашечка с чаем в руке бога дрогнула, на секунду он застыл — совсем без улыбки с пустым непроницаемым лицом. — Надо же, ты и до этого додумался! Просто невероятно! Он был удивлен, но совершенно не рад. Хоками сунул сладкий палец в рот. — Это не так уж сложно, когда знаешь о Дальнем береге. Ни один человек не в силах убивать на расстоянии, в запертом помещении или на виду у всех. Никто не сможет устроить столько сердечных приступов по всему миру. Кроме бога и его Орудия, конечно. Лицо Киры немного расслабилось, и он снова слабо улыбнулся. — Все верно. Рюук… я не видел его со дня смерти… Еще один предатель, подвел меня именно тогда, когда был так нужен! Но он и настоящим богом-то не был… жалкое создание. Даже о Небесах ничего не знал. Но теперь он мне ни к чему, я все могу сам. Когда я оказался здесь, то не поверил своим глазам! Такие возможности, просто голова идет кругом! Хоками никогда не слышал о боге по имени Рюук, но решил, что выяснит это позже. Он услышал нечто куда более интересное. — Возможности?.. О чем он? О возможностях безнаказанно убить еще больше людей? — Да! Теперь я могу по-настоящему изменить мир! Воплотить свой план, не беспокоясь о полиции, политиках, коротком сроке жизни… Пока я был человеком, все было намного сложнее. Это скверно звучало. Не потому даже, что Кира был богом-убийцей, рожденным из жажды мести и смерти, а потому что именно такой бог хотел изменить мир «по-настоящему». Едва ли мир ждало что-то хорошее после подобных перемен. — Хочешь снова убить всех преступников? — Смерти преступников — это только начало. Мои прежние идеи были немного наивными, я признаю. В конце концов, я был обычным человеком! Но в главном я был прав: этот мир прогнил. С Небес и до самой земли. Настолько, что даже боги — всего лишь фокусники на побегушках у людей. Они готовы на любое унижение, чтобы заполучить хоть немного человеческого поклонения и внимания! И это в то время, когда боги должны быть суровыми и грозными: учить людей справедливости, карать за преступления и грехи и заставлять их совершенствоваться, а не выполнять малейшие человеческие капризы, чтобы жить в свое удовольствие! — Кира перевел дух и остановил свой горящий взгляд на Хоками. — Я хочу все исправить. Хочу, чтобы они почитали меня, ненавидели зло и стремились стать лучше! Почти все маньяки почему-то уверены, что делают мир лучше. Очищают, перерождают и возвращают былую славу. Впрочем, в этом для Хоками не было ничего нового и занимательного. Его самого никогда не пленяли подобные идеи хотя бы потому, что в мире победившей перепуганной добродетели не было бы больше ни преступлений, ни тайн. Интереснее другое: какая роль отводилась ему самому? Кира не стал бы его искать и рассказывать все это просто из-за того, что ему не с кем поговорить о несовершенствах мироздания, кроме как с мертвым врагом. Кира понял его затянувшееся молчание по-своему. — Прости, я увлекся! — он рассмеялся, как обычный человек, и в одну секунду сделался воплощением нормальности. — Со мной это иногда бывает. Расскажи лучше о себе. Я был очень рад узнать, что у тебя все хорошо. Ты попал к самому почитаемому и популярному богу в Японии! Последнее, что хотел делать Хоками, — это рассказывать о себе Кире. — Да, мне и в самом деле повезло, — привычно согласился он. — Я бы очень хотел познакомиться с Эбису поближе, но никак не представится случая. Он один из немногих, от кого действительно есть толк. И у тебя очень красивая девушка! Признаться, я впечатлен, Рюдзаки! — Кира с торжествующей улыбкой протянул ему телефон. — У тебя отличный вкус. В телефоне было фото, а на фото, немного мутноватом, — Кинуха с сигаретой, с растрепанными влажными после душа волосами и умиротворенным, немного рассеянным выражением, которое так нравилось Хоками, потому что это была его вина и его заслуга; халат, небрежно завязанный, разошелся и в глубоком вырезе виднелась нежная ложбинка между мягких грудей… Фото было сделано неделю назад. Хоками лихорадочно старался вспомнить, что и как происходило в тот день, но разнеженная память подсунула ему только момент, где он, совершенно голый, лежал на животе, а Кинуха пыталась размять ему плечи, сжимая бока теплыми бедрами. Смешно — она пыталась исправить в нем что-то, хотя ничего исправить уже было нельзя, и в то же время приятно, потому что никто прежде не пытался… И руки у нее были нежными и сильными… Но в груди почему-то болело так, словно сердце собиралось взорваться, и это было совсем уже незнакомо и пугающе. Хоками втиснул лицо в простыни, чтобы Кинуха ненароком не увидела его таким, каким он себя и сам не знал, и, чтобы как-то отвлечься, положил руку на гладкое округлое бедро, поводил пальцами по теплой коже, пытаясь, несмотря на неудобства, пробраться выше, где, он знал, горячо и влажно. «Ну что ты такое творишь?» — почти простонала Кинуха, и он, не в силах больше выносить истязания и их разделенность, вывернулся и опрокинул ее на спину… — Рюдзаки! Рюдзаки! — Кира помахал у него перед лицом рукой и мягко, но настойчиво потянул телефон из пальцев. — Я удалю потом, не волнуйся. — Где ты взял фотографию? Хоками не чувствовал стыда из-за того, что кто-то наблюдал его в самые интимные моменты — это, с его точки зрения, было попросту скучное зрелище, если ты не участник; намного, намного худшим он считал то, что они с Кинухой оказались в это время во власти неизвестно кого, что его могли застать врасплох, когда он был слабым и неготовым… Ощущение опасности, а точнее недостаточной безопасности преследовало Хоками постоянно. Сам бы он предпочел всякий раз менять отели, благо, дорогих и красивых мест в Токио было немало. Но Кинуха почему-то привязалась к этому сьюту в «Парк Хаятт». «Там все началось», — как-то обронила она; сентиментальная чушь, к тому же неправда, потому что началось все раньше и не там, но после того, как он пригласил ее туда три раза подряд, она сказала: «Скоро привыкну к нему, как к дому», — и Хоками, повинуясь необъяснимому сумасбродному порыву, снял номер на целый год за баснословные деньги, чтобы не думать больше о бронировании, чтобы можно было встретиться в любой свободный день и время, чтобы чужие люди не приволокли в номер аякаши, а Кинуха могла забывать там свои вещи и приносить новые. Он знал, что все это было неправильно. Легкомысленно, рискованно и безрассудно. И он не ошибся. — Просто камеры наблюдения в номере. Я не был уверен и решил сначала убедиться. Немного понаблюдать за тобой, — объяснил Кира безо всякого смущения, — не хотелось бы зря потревожить постороннего человека, — золотисто-медовый взгляд похолодел и заострился. — Это задело тебя, Рюдзаки? Вот уж не думал! Разве ты сам не пользуешься любой возможностью, чтобы получить нужную тебе информацию?.. В этом я, можно сказать, твой ученик! За этими словами что-то пряталось: какой-то упрек или даже обвинение. Он специально показал фото и рассказал о слежке — хотел посмотреть, какой будет реакция, и даже, наверное, предвкушал ее. Что ж, по всей видимости, этот Кира действительно его знал — и неплохо, но иллюзия дружбы трещала по швам все громче. Впрочем, доставлять ему удовольствие ни своим гневом, ни своим страхом Хоками не собирался. — Конечно, — согласился он. — Я все понимаю. Скинь мне фотографию. Она и в самом деле удачная. Кира застыл, удивленный, но тут же пришел в себя и расслабленно откинулся на мягкую спинку дивана. — Твоя девушка ведь Орудие богини Бишамон, да? — продолжил он как ни в чем не бывало. — Чем-то похожа на Наоми Мисору. Надеюсь, она так же умна, как и красива, иначе я буду разочарован. Не ею, а тобой, конечно, — Кира рассмеялся. — Хотя и от дурочек есть своя польза. — Кто такая Наоми Мисора? — имя было незнакомым, но как будто царапало память. — Уже никто, — отмахнулся Кира небрежно. — Не бери в голову.