Детектив в своем лабиринте

На новом месте Хоками освоился быстро — лишь немного подстроил технику под себя и выяснил, где найти кофе, сахар и чашки. Кира тоже решил, что привыкать тут особенно не к чему, и вывалил на Хоками целую гору просьб верующих: и электронных обращений, и обычных бумажных записок и писем. — Видишь, сколько накопилось? Никак не могу найти времени все разобрать. А там может быть что-то важное, кому-нибудь помощь нужна, — он выглядел искренне встревоженным и даже немного виноватым. — Полагаюсь в этом на тебя, Рюдзаки! — Угу, — согласился Хоками, крутанулся на стуле и принялся за дело. Просьбы к Кире делились на три категории. Первая — самая многочисленная — была просто всплеском слепой, бессмысленной ярости разгневанных или отчаявшихся людей. «Господь Кира, пожалуйста, покарай моего парня за то, что он переспал с моей лучшей подругой». «Господь Кира, сделай так, чтобы мой папаша-алкаш наконец сдох и оставил нас с матерью в покое». «Кира, пусть мой босс свернет себе шею за то, что уволил меня». Едва ли эти люди по-настоящему хотели кому-то смерти (да их обидчики ее и не заслуживали), просто были слишком слабы, чтобы совладать с бурным течением жизни без посторонней помощи. Бог Кира, должно быть, представлялся им божественным старшим братом с большими кулаками, всегда готовым встать на защиту беспомощного «братика» или «сестрички». Хоками кривился, читая, без колебаний скидывал такие обращения в папку «мусор» и мгновенно о них забывал. Вторую категорию он определил для себя как «бесстыдная ложь». Такие просители вряд ли по-настоящему верили хоть в каких-то богов, но считали себя очень хитрыми, и Кира казался им удобным инструментом достижения их низменных целей. Неотвратимое слепое орудие, такое же, как пистолет, топор или яд, но только вне зоны действия законов и полицейских расследований. «Мой муж отравил свою мать из-за наследства! Я боюсь идти в полицию, потому что у него огромные связи. Господь Кира, прошу, покарай этого убийцу». Обстоятельства смерти богатой старушки, возможно, и были подозрительны (хотя и не слишком, учитывая, что ей стукнуло уже 89 лет), но куда подозрительнее выглядела вскрывшаяся интрижка жаждущей справедливости супруги с фитнес-тренером и последовавшие консультации ее мужа с адвокатами по поводу будущего бракоразводного процесса. Разбор подобных дел занимал чуть больше времени, но короткого поиска, взлома переписки и соцсетей обычно хватало, чтобы понять, что к чему. В третью группу входили сообщения о настоящих преступлениях. Киру просила о защите девушка, которую со своими друзьями принуждал к сексу парень из выпускного класса, угрожая разослать всей школе ее «голую» фотосессию, сделанную по глупости и посланную ему по еще большей глупости. Молодого отца семейства сбила на шикарной тачке накокаиненная подружка мафиозного босса, по совместительству подающая надежды певичка-актриса, и теперь жена жертвы умоляла бога Киру о возмездии. Это были простые и страшные дела, в которых не было почти никаких загадок, одна только подлость, жестокость и вопиющая несправедливость. Уже пару дней спустя Хоками все это надоело. Это был попросту не его уровень. Редко когда ложь была по-настоящему искусной и требовала от него каких-то усилий по разоблачению — правда почти всегда лежала на поверхности. Сам он находил куда более запутанные и сложные дела для тех своих расследований, которые вел у Эбису, поэтому нынешняя работа была сплошным разочарованием. Он чувствовал досаду и даже был не против, чтобы и Кира почувствовал ее в полной мере: версия, что богу нужен был его ум, чтобы разобраться с просьбами и преступлениями, была просто смехотворной. Что бы Кира ни говорил, Ява могла рассортировать большую часть этого хлама не хуже его самого. Конечно, расследования были всего лишь приличным и — к чему отрицать? — соблазнительным предлогом для них обоих. Но все равно — Хоками не ожидал, что настолько фальшивым. И, как будто одних только скуки и раздражения от того, что попался на обман Киры, было мало, он чувствовал еще и бессильную злость. Пусть эти дела были простыми, почти примитивными, а люди, писавшие Кире, — глупыми и слабыми, они нуждались в помощи, молили о ней, но не могли найти лучшего выхода, чем просить бога бедствий о смерти для своих обидчиков. Им скорее помог бы не бог Кира и кровавая месть, думал Хоками, а хорошая работа полиции, человеческое участие и помощь других богов, в первую очередь, бога Ято. Хоками не нужно было видеть своих «подозреваемых», чтобы понимать, что многие из них попросту одержимы аякаши и, разлагаясь сами, отравляют все вокруг. Он хотел бы передать информацию Ято (уж он-то будет рад примчаться на помощь!), но пока не представлял, как это сделать. Вести записи или копировать сообщения было слишком опасно — скорее всего, Кира наблюдал за каждым его шагом. Приходилось запоминать — и имена, и детали. Для Хоками это было не слишком сложно, но все равно — отвлекало и раздражало. Вполне возможно, что Кира устроил этот балаган нарочно и ждал бунта с его стороны, но Хоками сделал вид, что его все устраивает. Одно настоящее расследование, над которым он совершенно не скучал, у него таки было, хотя и в нем все шло не совсем так, как Хоками себе представлял. Изначально он надеялся, что, приблизившись к Кире, сможет поймать того на какой-нибудь оплошности или найти нечто, что станет ключом к прошлому. Напасть на след, который будет вести куда-то, а не в никуда, как имя Наоми Мисоры. Самыми полезными были бы имена полицейских, расследовавших дело Киры, или сведения об L. Это первое, что пришло в голову Хоками, как только он заинтересовался этой историей, но вся информация о следствии и его участниках оказалась тщательно засекречена. Хоками был раздосадован, но в то же время не мог не похвалить полицию за предусмотрительность. Хотя сам Кира и решил оставить своих противников в живых, его верующие наверняка не были бы столь великодушны. Хоками ждал, что Кира обронит нужное имя случайно и выведет его из тупика… Однако их последний разговор с Эбису перевернул все с ног на голову. Он совершенно истерзал и разбил Хоками, но вместе с тем принес и нечто новое. Хоками уже давно заметил, что боги никогда не говорили о прошлом своих Орудий. Его не слишком заботило прошлое само по себе, но он любил трудные задачи, и его увлекла возможность превратить абсолютно неизвестное в полностью известное, собрать из мельчайших осколков целое. Завороженный этой игрой, он сумел раскопать правду о настоящих именах и судьбе пары молодых шинки и не без гордости рассказал о своих открытиях господину Эбису. Эбису удивился, как Хоками и ожидал, но отнюдь не обрадовался — напротив, встревожился, загрустил и тут же поспешил сменить тему. Тех шинки, на которых он провел свой эксперимент, Хоками никогда больше не видел. Вероятно, знание о прежней жизни Орудий как-то вредило богам и лишало их душевного равновесия, решил он тогда. Неудивительно: мало кому было бы приятно узнать, что милую улыбчивую женщину, ухаживающую за аквариумами, пару лет назад подстрелил в магазине наркоман-грабитель, а тихий исполнительный клерк погиб, пытаясь спасти тонущего ребенка. Расстраивать Эбису, как и других богов, Хоками совершенно не планировал и потому принял все как должное, как еще одно правило сложных японских Небес, и оставил и беседы о чужом прошлом, и само это прошлое в покое. Но когда Хоками увидел, как горько плачет Эбису — не могущественный и древний бог, а всего лишь ребенок, теряющий то, что ему привычно и дорого, как всем сердцем жалеет его, свое неразумное Орудие, то понял, что лишние знания опасны вовсе не для богов. То, что он так жаждал узнать и вытащить на белый свет, убьет его самого. Это было довольно неприятное открытие. Информация — чем больше и полнее, тем лучше — всегда была для него и желанной целью, и ключом к успеху. Сейчас же Хоками имел дело с опаснейшим взрывным устройством. Стоит только задеть не тот проводок… Теперь он знал: Кира хочет увидеть, как все взлетит на воздух и как самого Хоками и того прошлого неведомого Рюдзаки разорвет в клочья. Эта мысль заставила Хоками переменить планы. Он по-прежнему внимательно смотрел вокруг, слушал то, что говорил Кира, и искал зацепки, но уже подозревал, что все, что неосторожно обронит Кира, окажется не оплошностью или праздной ботовней, а расставленными ловушками. И если раньше он беспокоился о том, как тяжело будет отыскать путь к тайне, то сейчас изо всех сил старался избежать пути, на который толкал его Кира. Если он прав — ничего искать не придется, Кира сам сунет ему в руки бомбу с часовым механизмом и будет наблюдать. Хоками ожидал подобного, но не ожидал, что это случится настолько быстро. — Все такой же напыщенный зануда! — скривился его новый хозяин, когда в криминальной хронике однажды снова показали Сюити Айдзаву, выступавшего с каким-то комментарием. — Могли бы уже найти кого-нибудь посообразительнее! Хотя остальные там еще тупее. — Мне он кажется человеком, очень преданным делу, — возразил Хоками, пожав плечами, и продолжил пялиться на усталого полицейского на экране. Теперь он точно знал, что ни за что не должен ни встречаться с Сюити Айдзавой, ни задавать ему каких-либо вопросов. * Вместо прошлого теперь нужно было сосредоточиться на настоящем — своем и бога Киры. Узнать его силу и слабости, возможности и их границы. Хоками тревожила Ява — она выглядела мирной, слишком мирной для орудия бога Справедливости и боготворила Киру. Кем она была? Мечом? Пистолетом? Или чем-то более сложным, с необычными способностями? Насколько она сильна? Единственное ли она Орудие Киры? Говорить с ней почти не получалось — Ява явно боялась его, краснела, отводила глаза и безмолвствовала всегда, когда ее молчание не становилось откровенной грубостью. Кроме того, вопрос «Что ты за Орудие?» считался довольно бестактным: среди шинки было достаточно бесполезных вещей, и Орудия не рады были лишним напоминаниям об этом. И все же — Хоками чувствовал на себе ее любопытные взгляды: вероятно, Кира сказал что-то, что не давало ей покоя, а еще — велел ей приносить ему чай или кофе. — Скажи, Ява, ты давно работаешь с Кирой? — спросил он небрежно, забирая чашку из ее рук. — Какой он хозяин? Это был как раз нормальный, обычный вопрос, позволявший вдоволь насплетничаться. Щедр ли бог? Внимателен ли к своим Орудиям? Строг? Ленив? Или такой же дерьмовый хозяин, как Ято?.. Она подняла на него свои нежные глаза. — Бог Кира — самый лучший хозяин на свете! Я служила до него нескольким богам, но только он дал мне цель и смысл жизни. Рядом с ним я поняла, зачем существую… Ого, да она сама сектантка не хуже тех, что оставляют Кире свои мольбы! — Тогда Кире тоже повезло с настолько преданным Орудием. Не каждый бог может таким похвастаться. — Ты и правда так думаешь?.. — спросила Ява серьезно, даже встревоженно и без тени кокетства. Понятие иронии, по всей видимости, было ей незнакомо. — Я… я стараюсь быть полезной во всем и без колебаний отдам свою жизнь за него, но… — она прикусила губу и замолчала. Почему она сомневается? Неужели Кира не настолько ласков с ней, как ей бы хотелось? — Разве бог может желать большего? Ява — идеальное орудие для бога Киры, — уверил ее Хоками. — Но он такой умный! Иногда я даже не понимаю, что он говорит… Я такая дурочка! Поэтому, наверное, он взял тебя… Она еще и ревновать вздумала — Хоками едва не рассмеялся, но тут же решил ее успокоить. — Он просто не хотел нагружать тебя скучными делами, вот и все. Он всегда отзывался о тебе с восхищением и уважением, — никакая лесть не будет тут лишней. Ява обдумала сказанное со смехотворной серьезностью и воскликнула: — Ты очень добрый, Хоками! Но иногда мне так хочется быть его главным и незаменимым Орудием! Это, наверное, очень плохо и эгоистично с моей стороны?..– спросила она вдруг, нахмурившись, во внезапном приступе самобичевания. Теперь уже Хоками пил разбавленный сахаром кофе мелкими глотками и раздумывал. Ява готова без колебаний убить и умереть ради своего хозяина и его блага, а значит, будет очень опасным противником. Но, кажется, у нее свои соображения насчет того, что такое благополучие бога Киры… — Наоборот, Ява, это очень хорошо. Ты любишь господина Киру всем сердцем. И я верю, что твое желание однажды исполнится, — ответил ей Хоками со всей искренностью и сунул в руки уже пустую кофейную чашку. * За всеми переменами Хоками едва не пропустил свидание с Кинухой. Вспомнив и написав сообщение с приглашением, он тут же почувствовал, что невероятно хочет ее видеть, хотя и не ждал от встречи ничего хорошего для себя. Он и прежде не надеялся скрыть новое имя, но теперь уже точно знал, что это абсолютно невозможно. Было, впрочем, одно заклинание, но с ним оказалось слишком много мороки, а развалиться оно могло от любого неосторожного упоминания имени. Будь времени побольше, Хоками доработал бы его для своих целей, но все происходило слишком стремительно… Маленький самообман, которым он утешал себя, потому что правда была куда безжалостней к нему: он не мог позволить себе отвлекаться. Глупо ставить на кон свою жизнь и играть потом небрежно. Скорее всего, это последняя встреча с Кинухой. Но зато их разрыв будет выглядеть убедительным даже для Киры. В условленный день Хоками приехал в отель заранее. Номер он сменил. Не то чтобы это имело какой-то смысл для последнего раза, но одно дело — позволять смотреть врагу на свой секс с красивой и нежной женщиной, и совсем другое — на то, как эта женщина в ярости бросает тебя. В конце концов, стремление избежать слежки было естественным желанием любого человека, а вот равнодушие в таком деле выглядело бы по-настоящему подозрительным. Хоками заказал ужин и сел ждать. Он нервничал — настолько, что сгрыз за полчаса огромную круглую карамель на палочке и даже толком не почувствовал вкуса. Была она клубничная? Вишневая? Или лимонная? Он вертел пустую палочку в руках — и не мог вспомнить. А потом наступило шесть вечера, и спустя десять минут она пришла (небольшое опоздание показалось ему вечностью). Даже красивее, чем всегда: с влажными от дождя, чуть закудрявившимися волосами и беззаботной улыбкой на алых нарисованных губах, пахнущая своими сигаретами, духами и мокрым городом. Такую ее будет совсем несложно помнить еще очень долго, если только у него будет это «долго». — Что-то не так? — Кинуха нахмурилась, и перестала улыбаться. — Много работы, — объяснил Хоками; он не ожидал, что она почувствует все настолько быстро — женщины иногда были по-настоящему непонятными и пугающими существами. Ее цепкий настороженный взгляд ощупал его, казалось, с ног до головы. — Тебе нужно больше спать, — с неодобрением заметила Кинуха. Вечная ее забота! Хоками растянул губы в усмешке, глядя ей прямо в глаза: — Тогда сделай так, чтобы я выбился из сил. Скорее всего, ничего не получится. Но он должен был сказать это, чтобы выиграть для себя еще немного приятного и беззаботного времени. * Сначала они ужинали, и только потом Кинуха взялась за исполнение его желания. Когда они начали целоваться, Хоками подумал, что если развернуть Кинуху спиной и задрать юбку, то он, наверное, сумеет трахнуть ее в последний раз. Вряд ли она что-нибудь заподозрит — в конце концов, чего только люди не делают в огне страсти! Впрочем, Хоками владела даже не страсть, а какая-то болезненная жадность, жажда получить как можно больше напоследок, как будто всем этим: чужими прикосновениями, отзывчивостью, желанием — можно было насытиться или запастись впрок. — Пойдем на кровать, — мягко позвала его Кинуха. На кровати у Хоками точно не было никаких шансов сохранить свою тайну, поэтому он прижал Кинуху к стене, где-то на полпути в спальню, как будто бы не было никаких сил ждать и терпеть дольше. Это не должно было ни удивить ее, ни встревожить — Хоками был любопытен и любил экспериментировать, хотя Кинуха едва ли догадывалась обо всем разнообразии его целей и желаний. Иногда он хотел всего лишь выяснить, есть ли у секса на столе какие-то существенные преимущества перед сексом на полу, или это взаимозаменяемые процессы. Тогда же, между поцелуями, Хоками, не трудясь даже расстегнуть пуговицы на блузке, не то что снять, потянул подол узкой юбки вверх, открывая бедра, и пробрался под нее, чтобы нащупать влажные от желания кружево и шелк. Это было хорошо, но по-животному бессмысленно, потому что никакого «потом» для них не существовало. Хоками задрал юбку еще выше, открывая сияющую молочно-белую кожу бедер, и стащил трусики вниз: вид у Кинухи стал порочный и беззащитный одновременно. Желание хлестнуло его огненной плетью; он не хотел отпускать Кинуху и одновременно очень хотел расстегнуть свои джинсы; хотя тут должно хватить и одной руки… — Подожди-подожди, — быстро и сбивчиво проговорила Кинуха, разрывая поцелуй. — Я тоже хочу… Хоками не успел ни возразить, ни остановить ее, когда она потянула его футболку вверх, чтобы снять… в любое другое время он был бы только рад — секс в одежде ему не нравился. …Он выпутывался из горловины и рукавов бесконечно долго — еще пара десятков секунд до катастрофы в безумной надежде, что как-то пронесет и все уладится само собой. Но в конце концов и это время истекло, и, когда футболка все-таки полетела на пол, Кинуха уже смотрела на него совсем другими — широко раскрытыми, испуганными — глазами. — Что… что это такое?.. «Якко»? Ну, вот и все, как он и ожидал. — Да. Я стал Орудием еще одного бога, — объяснил Хоками просто, как будто это было что-то совершенно обыденное. — Норой? Но почему?! Зачем?.. — она совсем не понимала и, кажется, все еще не могла поверить, но дрожащими торопливыми руками вернула белье на место, одернула и поправила юбку. — А как же Эбису? — Я подумал, что гожусь не только для финансов и видеоигр, — он пожал плечами. — Я уже говорил, что хочу попробовать себя в бою. С Эбису я все уладил. — Это имя… — Кинуха потянулась пальцами, но тут же отдернула руку и подняла на Хоками встревоженный взгляд. — Что это за бог?.. Конечно, она не знает. У Киры ведь нет кланового имени. Вряд ли он считает кого-нибудь по-настоящему достойным такой чести. Хоками мог бы сказать, что это Ято, и тогда она закатит глаза, засмеется и добавит что-нибудь вроде: «О, нет! Ты с ума сошел!». Вот только… — Что это за бог? — повторила она, на этот раз еще громче и требовательнее, словно почувствовала что-то совсем неладное. Хотя с таким именем это немудрено. — Его зовут Кира, — просто ответил Хоками. Едва ли она слышала о таком боге, и он мог соврать, что занят достойным делом, но это все равно ненадолго, она непременно все выяснит… Но, может быть, не сегодня?.. Глаза Кинухи расширились от гнева и ужаса. — Тот самый Кира?! Который убивал людей сердечными приступами? Так он стал богом?! Проклятье! Откуда она-то могла его знать?.. Он отступил на пару шагов, давая ей свободу: их близость уже не имела никакого смысла. — Он убивал преступников, — Хоками знал, что оправдание никуда не годится, но почему-то для многих людей тот факт, что жертвы Киры были преступниками, что-то менял к лучшему. Вдруг Кинуха думает так же, и тогда у него есть шанс оправдаться… С другой стороны, он был бы разочарован. — Он убивал людей! И создавал такие штормы, каких никогда не было! — почти кричала Кинуха, — Каждый день госпожа выбивалась из сил, подчищая за ним! Аякаши были повсюду, а люди как с цепи сорвались! Все писали доносы, угрожали друг другу и тряслись от страха! И из всех существующих богов… ты… ты выбрал… — она была в такой ярости, что почти задыхалась. А вот это что-то новенькое! Хорошо было бы расспросить ее получше, но теперь уже было слишком поздно. Наверное, стоило заранее завести разговор о Кире. — Этого я не знал. Он сказал мне, что он бог справедливости… — Ты лжешь, — прошипела она. — Ты в курсе, во сколько я встаю, каким кремом мажусь, где покупаю чулки и что буду на завтрак, хотя я ни разу не говорила тебе. Я никогда не поверю, что ты по доброй воле стал шинки бога, о котором ничего не знаешь! Какая ирония! Он стал шинки Киры именно потому, что знал о нем очень мало и хотел узнать больше. Но в целом у Кинухи был удручающе верный ход мысли, хотя она и не видела полной картины. Ему нечего было сказать в свою защиту. — Про штормы я не мог знать. Она хотела что-то возразить, но тут новая мысль поразила ее: — Ты даже ничего мне не сказал! Хоками пожал плечами: — Я знал, что тебе это не понравится. — И когда… Когда ты собирался рассказать мне?.. Он промолчал. Ему снова нечего было ответить. Хоками плохо представлял, как себя вести: Кинуха была его первой девушкой, а значит, его еще ни разу не бросали. — О! Ты вообще не собирался рассказывать, — догадалась Кинуха; ее голос задрожал, — пока я не увижу сама. Поэтому ты сегодня так… — Я не хотел, чтобы ты ушла, — что ж, это был честный ответ. Кинуха зашарила взглядом по комнате, ища сумочку. Сумочка нашлась в кресле, и она немедля схватила ее и сжала в пальцах так, что побелели костяшки. — Не хотел?.. За кого ты меня принимаешь?! Думаешь, что можешь предать собственное имя, служить сумасшедшему убийце, врать мне — и продолжать со мной трахаться? — она рассмеялась нервным злым смехом, который оборвался каким-то всхлипом; еще немного и ее накроет истерикой, понял Хоками, и тогда она осквернит госпожу Бишамон и не простит этого ни себе, ни ему. — Я люблю тебя, — произнес он невпопад и без всякого чувства, стараясь успеть до того, как все рухнет окончательно и разобьется на миллионы осколков, как будто эти три слова могли остановить неотвратимое падение и хоть что-то спасти. Конечно, не могли. Но у людей, кажется, принято говорить такие вещи в подобные моменты. Возможно, кому-то они все-таки помогали. А может быть, этого просто требовали правила приличия. Взгляд Кинухи был полон боли и гнева, когда она обернулась к нему у самой двери. Он понял: ничего не получилось, она все равно уйдет. Ну что ж! Тогда он просто сказал, что мог, — и освободился, а эти слова пусть остаются с ней, жгут ее и мучают день за днем. Впиваются в нежное сердце и отравляют его до самого его возвращения или гибели. — Ты просто отвратителен, — сказала Кинуха и вышла. * Когда она ушла, Хоками подобрал с пола футболку, медленно и тщательно вывернул, впервые в жизни потрудился найти перед и надел ее — аккуратно и абсолютно правильно, как будто ничего важнее не было. Его трясло от озноба, словно окна распахнули настежь в промозглую весеннюю сырость. Потом он забрался в кресло и долго сидел, тесно обхватив колени руками, пока за окном наступала расцвеченная огнями и неоновыми вывесками ночь. Все прошло примерно так, как он и предполагал. Больше того — именно такой исход был самым безопасным для Кинухи и развязывал руки ему самому. Какая-то крошечная часть его даже гордилась ее непреклонностью и силой воли. Какая-то — радовалась ее боли как доказательству силы чувств. Какая-то — малодушно жаждала, чтобы она передумала и вернулась. И все же Хоками ничего не мог поделать с этим холодом, снаружи и внутри, словно в нем погасло что-то, о чем он и не подозревал, пока оно горело и жило. Хоками впервые пожалел, что не курит и не пьет, и что его жизнь очень скупа на пороки даже для шинки. Сладкого ему не хотелось. Сидеть в номере дальше не имело никакого смысла. Если он останется тут до утра, ему придется все рассказывать Кире или придумывать еще какой-нибудь надежный способ известить его о крахе своей личной жизни. Если же он вернется посреди ночи, все станет понятно без слов, и ему даже не придется притворяться. Хоками не сомневался, что его уныние выглядит (и ощущается хозяевами) достаточно красноречиво. * Он не ошибся, потому что первое, что сказал Кира, увидев его, было: — Я так понимаю, тебя послали, а, Рюдзаки? Хоками почувствовал удовлетворение от своей правоты, но тут же подумал, что друзья не должны улыбаться так широко и звучать настолько жизнерадостно в подобные моменты. Он кивнул: — Увы, мы с ней расстались. Кира довольно сощурил глаза: — Это из-за второго имени? — Она не одобряет нор. Кира, конечно, понял, что это — вежливое преуменьшение, и сокрушенно вздохнул: — Они тут все ужасно отстали от жизни. Но, честно говоря, Рюдзаки, я вообще не понимаю, как ты в это впутался и зачем. Все эти страсти — совершенно не твое, да и женщины — очень утомительные создания, — он потрепал его по плечу с фальшивым участием. — Так что не расстраивайся слишком сильно! — Ты прав, — согласился Хоками. — У тебя, конечно, больше опыта в подобных вещах. Взгляд Киры стал внимательным и напряженным, словно он ждал… вопроса или, напротив, подробного рассказа, но Хоками лишь пробормотал пожелание спокойной ночи и поднялся к себе. Работать не хотелось, как не хотелось и думать, и делать все то, что он обычно делал и так, как он привык это делать. Он чувствовал себя очень усталым, разобранным на части и даже не вполне самим собой. Не раздеваясь, он лег на диван, притянул колени к подбородку и закрыл глаза. Быть может, Кинуха была права, и ему и в самом деле нужно больше спать. Спать лежа. Где-то, в паре комнат от него, Кира трахал Яву. Она громко стонала, вскрикивала и снова стонала. Хоками довольно быстро согласился с тем, что женщины — очень утомительные создания, хотя Кира, по-видимому, обладал поистине божественной выносливостью. Эта неприкрытая и изнурительная демонстрация превосходства доконала Хоками окончательно: он уснул, не дождавшись финала.