Детектив в своем лабиринте

— Расскажите мне все, что знаете, — потребовал Хоками у Эбису на следующий день, после того как вернулся от Киры в резиденцию. Эбису замотал головой. — Нет. Я не могу. — Вы можете, — холодно возразил Хоками. — Не делайте вид, что моя жизнь так уж ценна для вас. Я знаю, что однажды вы поставили голову своего Ведущего на кон. — Это другое. Я хотел спасти Ято! Если бы был какой-то еще способ… Эбису не любил вспоминать ту историю: она была по-настоящему страшной, хотя в тот момент он и не осознавал этого в полной мере. Да и с Куними он поступил не слишком хорошо. — Что ж, я предвидел что-то подобное. Тогда я помогу вам решиться, — Хоками поднял двумя пальцами плотный белый конверт со стола и покачал им перед лицом Эбису. — Знаете, что это такое? — Шантаж? — предположил Эбису. Его шинки постоянно чего-то хотели: выходных, отпусков, нормированного рабочего дня, комнату отдыха… И он уже привык к подобным разговорам — все они начинались одинаково. Мало кому удавалось удивить его и провести переговоры на должном уровне, но сейчас это был Хоками… Эбису занервничал: расклад так себе. Хоками не стал ничего отрицать. — В некотором роде. Как вам известно, вчера я поспособствовал нескольким очень крупным и выгодным сделкам. — Как всегда, — кивнул Эбису, но начало ему не понравилось: нельзя мешать финансовые вопросы с этическими. — Меньшего от тебя я и не ожидал. — Вы не совсем правы, — в огромных глазах Хоками не отражалось ровным счетом ничего: ни волнения, ни раскаяния. — Одна из этих сделок в самом скором времени обернется огромными убытками из-за небольшого нюанса. — Ты устроил заведомо убыточную сделку?! — не верил своим ушам Эбису. Орудия ошибались довольно часто, случались обвалы рынка, падения акций, разорялись компании… Но нарочно?! Иногда Эбису казалось, что все кругом правы, и для Хоками действительно нет ничего святого! — Да. Но ее еще можно остановить. Или устранить проблему. Конечно, вы быстро разберетесь сами, но время все равно будет упущено. В этом конверте — название компании и суть дела. Эбису гипнотизировал взглядом конверт, но не видел никаких ответов. Наверняка Хоками хорошо подготовился: изъян сделки серьезный, но неочевидный… Можно, конечно, отменить вообще все запланированное, но последствия будут поистине разрушительны. — И чего ты хочешь? — наконец спросил он. — Свое прошлое, — ответил Хоками с пугающей твердостью. Лучше бы он просил отпуск, как и все остальные! — Я думаю, что мы с Японией можем позволить себе небольшие финасовые потери, — выдавил из себя бодрую улыбку Эбису. — Я отказываюсь. Хоками покрутил конверт и прикусил уголок зубами; его глаза блеснули насмешливым торжеством. — Небольшие?.. Лично я рассчитываю на полноценный финансовый кризис и пару лет рецессии. На падение доходов, закрытие предприятий, безработицу, банкротства… — Хоками, ты не мог!.. — Эбису охватил настоящий ужас от одной только мысли. — Ведь столько людей пострадает! — Все верно, — безжалостно подтвердил Хоками. — Поэтому просто скажите мне то, что я хочу знать. Вы сами видите всю несоразмерность рисков. Я не стою вашего сострадания. И таких жертв не стою. Это абсолютно нерационально, как ни посмотри. А вы деловой человек. — Ты так не поступишь… Ты ведь не такой!.. Эбису хотелось так думать, но он уже не был уверен. Он готов был к боли, к жгучим пятнам скверны — всему тому, чем отравляют бога человеческие сомнения и метания, но от Хоками не исходило ничего, кроме непоколебимой ледяной уверенности. — Это вы не такой, господин Эбису. Вы должны всех спасти. А я преступник, лжец и почти что мертвец. Я просто хочу выиграть. Нужно позвать Куними и силой отобрать конверт. А потом призвать Таки и запереть на пару месяцев… в наказание, пока он, Эбису, не простит его и не уладит все с Кирой, пока все не образуется… как-нибудь. А если он не отзовется — просто так запереть! Хоками как будто что-то почувствовал: он сунул руку в карман джинсов, повозившись, извлек на свет дешевую пластиковую зажигалку и, щелкнув, зажег огонь. — Совсем забыл. Это на случай всяких необдуманных решений и резких движений. Я все сожгу, и тогда вам придется всецело положиться на мою память, — он помахал конвертом в опасной близости от пламени. — В твоей памяти я не сомневаюсь, — пробормотал Эбису. — А вот ни совести, ни чести у тебя нет. Хоками смотрел на него с самым искренним недоумением. — Я просто обеспечил себе выигрышную позицию и постарался ничего не упустить. Все, как вы учили, я слышал. — Я учил Куними, а не тебя! — воскликнул Эбису; щеки у него горели. — Ты и так мастер, я вижу! Хоками выдавил из себя слабую улыбку, и Эбису сделалось тоскливо окончательно. Если он все расскажет, ничего уже не будет. Никакого Хоками в мятой футболке среди пустых чашек и блестящих конфетных оберток. И Таки тоже. И того нелепого приютского мальчишки, похожего на любопытного хищного звереныша, разгрызающего тайны мира острыми белыми зубами. Только безумное вопящее от боли и отчаяния чудовище — Эбису никогда не видел сам, но сумел все выяснить. Даже просто убить его было бы милосерднее. Не в силах больше смотреть, он зажмурил глаза, чтобы слезы не просочились сквозь ресницы, и спрятал лицо в ладонях. Только не реветь, не снова! Он и так слишком много плакал из-за этого дурацкого Орудия! — Не переживайте, — зазвучал в темноте голос Хоками, — вы не сделаете хуже. Кира все равно мне все расскажет. И то, что я узнаю, должно меня убить, верно? Эбису помедлил и кивнул — не говоря ни слова и не открывая глаз. — Но тогда я хотел бы умереть с вами, со своим другом, — голос Хоками дрогнул. — Вы ведь мне друг?.. «Друг», — вздохнул про себя Эбису, но вслух пробормотал: — Перестань. Кира тоже твой «друг»! Когда он открыл глаза, то уже не колебался. — Хорошо. Я расскажу, даю слово, — он протянул руку за конвертом. — Приятно иметь с вами дело, — улыбнулся Хоками и бросил конверт на стол так, что тот, заскользив по гладкой полированной поверхности, долетел до Эбису. — Тогда я буду задавать вопросы. * — Значит, имя и обстоятельства смерти… — Хоками прикусил палец в задумчивости. Он совсем не расстроился, напротив, новая информация всецело захватила его и как будто оживила. — Я предполагал нечто подобное… Но причину своей смерти я уже знаю и уверен в ней на 90 процентов… — Знать — совсем не то, что вспомнить, — устало вздохнул Эбису. — Шинки вообще не стоит думать и говорить о прошлом. Горячее, живое — чужое – любопытство, пульсирующее в его крови, угнетало своей безнадежностью. Хоками мог надеяться, что существует выход из этого лабиринта, но впереди был лишь тупик, ловушки, ямы и кровавые тени, как в какой-нибудь игре, в которую они вместе играли. — Получается, все боги знают о прошлом своих Орудий? И Кира тоже знает? — Да. Бог Кира тоже знает. Мы видим все в тот момент, когда даем Орудию имя. Хоками нахмурился и скривил рот: мысль о том, что кто-то, особенно Кира, видел все тайны его жизни, явно была ему отвратительна. — А что случится с шинки, который… узнает?.. — Его захватит скверна, он потеряет человеческий облик и станет аякаши… Хозяину ничего не остается, кроме как убить Орудие, иначе оно осквернит бога до смерти. Хоками помрачнел еще сильнее. — Плохо. Но зато теперь я понимаю, чего добивается Кира, когда подбрасывает мне зацепки. Он хочет посмотреть, как я раскрою дело и узнаю правду, а потом… — он вскинул острый, как бритва, взгляд на Эбису. — Скажите, это ведь зрелищный… процесс? Интересно, кто-нибудь еще на Небесах способен задать подобный вопрос? — Я никогда не видел. Мне кажется, что смотреть на такое страшно. И больно. –…Но тому, кто ненавидит Орудие и хочет его погубить, подобное представление, вероятно, доставит удовольствие? Эбису попытался представить себе ненависть такой силы. Это было что-то огромное и черное, что никак не помещалось в нем. — Слишком опасно для самого бога, — возразил он. — Он может не успеть призвать другое Орудие. Или скверна начнет пожирать его слишком быстро. Хоками задумался; он все еще продолжал свое расследование. — Что ж, вероятно, Кира сначала забрал бы имя. Ему понадобилась бы моя просьба… или какой-то повод для недовольства… — он вновь сосредоточил взгляд на Эбису. — А вот вы тогда окажетесь в большой опасности. Интересно… входит ли ваше перерождение в его намерения?.. — Зачем ему это может понадобиться?.. — удивился Эбису. — Мы почти незнакомы. Хоками дернул острыми плечами. — У Киры большие планы на мир богов и Орудий. Не стоит недооценивать его амбиции — он не собирается оставаться безвестным богом. Возможно, он рассчитывает, что без меня и без своей памяти вы станете ему союзником. — Я?! — искренне возмутился Эбису. — Я не собираюсь иметь дел с каким-то подлым убийцей! — Не сомневаюсь. Но что, если следующий вы захотите объединить усилия с богом, стремящимся сделать этот мир лучше? Иногда Хоками все-таки был ужасно наивным и забывал, с кем имеет дело. — Пф! Пусть тогда не надеется! Я все очень подробно записываю. Хоками помолчал, уважительно обдумывая услышанное, а потом вернулся к планированию. — Я думаю, что вам тоже стоит забрать имя и, в свою очередь, воспользоваться конвертом. И еще — держать рядом сильное Орудие, которое сможет… устранить проблему и не даст мне никому навредить. Это было предусмотрительное и дельное замечание, но Эбису все равно замутило от одной только мысли. Но промолчать он не мог: Хоками в любом случае добился бы от него ясного ответа. — Куними… он очень долго охранял границы и ставил грань. Он поможет… если будет нужно. Тусклые глаза Хоками ожили в один миг. — «Если будет нужно»? Значит, есть и какие-то исключения? Эбису думал, стоит ли рассказывать. Ему хотелось надеяться всем сердцем, что все не так безнадежно и как-нибудь обойдется, но в то же время он не должен был давать Хоками ложных надежд на спасение. Призрачный шанс выжить только укрепил бы его шинки в гибельном решении, а Эбису желал, чтобы он отступился. «Можно же просто тихо жить в резиденции и не вступать в противоборство ни с каким Кирой?..» — думал Эбису и сам себе не верил. Если бы он действительно был в этом убежден, то не перерождался бы настолько часто. Пожалуй, он понимал Хоками лучше, чем стоило бы, разница заключалась лишь в том, что Эбису был упрямым богом с бесконечным запасом жизни, а Хоками — всего лишь упрямым человеком и даже смерть его осталась уже позади. — Да, есть Орудия, которые смогли пережить тайну своего имени, — он все-таки сказал это. — Но все они были Благословенными сосудами. — Я знаю кого-нибудь из них?.. — уточнил Хоками. — Юкине и Казуму. Во время войны с Заклинателем погибло много шинки — он владел Орудием, которое своим прикосновением разрушало имена… но они выстояли. — Очень интересная информация, — Хоками прикусил палец. — Хотя Благословенным сосудом мне уже все равно не стать… А еще кто-нибудь?.. — Еще Цуцуми, то есть Хииро… Она была еще Орудием бога Ято и многих других богов… то есть, норой. Но я о ней совсем мало знаю. Нынешний я даже ни разу не призывал ее. Может быть, был и кто-то еще, но я о них никогда не слышал. Хоками грыз палец и смотрел куда-то поверх его макушки; он размышлял — и все остальное снова стало неважным: и Эбису, и он сам со своей жизнью и смертью. — Может, ты чего-нибудь хочешь? — решился спросить Эбису. Говорить такое было тошно, но не сказать — наверное, еще хуже. Хоками отвлекся от своих мыслей ровно на секунду, чтобы ответить, не вникая: — Мне нужно подумать, — и снова ушел в себя. * Хоками действительно думал — целую ночь, сначала сидя в своем кресле, потом — стоя у окна и глядя в бескрайнюю чернильную тьму. Сначала он прикидывал, что может быть общего у него с Казумой и Юкине. Наверное, стоило попробовать поговорить с ними, но даже если бы они и согласились, едва ли их путь подходил ему. По-видимому, к этому миру их привязывала именно глубочайшая преданность богу; не истовое театральное служение из самурайских трактатов, а горячая связь по-настоящему близких людей. Хоками чувствовал себя способным отдать жизнь за Эбису в случае необходимости (если бы ноутбуку Таки было такое по силам), но для него это всегда был вопрос служебных обязанностей и профессионализма, а не личной привязанности. Больше общего у него было с той таинственной норой, Цуцуми-Хииро. «Ты напоминаешь мне Хииро», — сказал так Ято, но это была не похвала. Хоками попытался потом выспросить больше, но обычно болтливый Ято оказался на удивление сдержан. Все, что Хоками удалось узнать у него, Кинухи и других, это то, что Хииро была хитрым, умелым, хладнокровным и насквозь лживым Орудием. Погибла она или скрывалась — никто не знал, но окончательно мертвой ей было, пожалуй, лучше, чем живой — такой ненавистью и презрением искажались лица других шинки при одном упоминании о ней. Потом он стал размышлять о прошлом. Но как ни искал, не мог найти в себе никакой тоски по прежней жизни — Хоками был совершенно доволен своим теперешним положением. Однако он также знал, что люди, которые не цепляются за жизнь и умирают спокойно, не становятся Орудиями. Конечно, он отличался от других, но едва ли настолько сильно. А, значит, прозвучав, имя изменит все, и его, как и остальных, пожрут гнев, отчаяние и боль; воспоминания раздавят его разум, как хрупкое стекло, выплеснутся на свободу и превратят его «я» в липкий бесформенный ком невыразимого отчаяния. Хоками мог надеяться лишь на то, что прошлая жизнь действительно покажется ему настолько прекрасной и неповторимой, что он не заметит потери нынешней. От этого умозаключения мысли его плавно перетекли к тому, что он хотел бы успеть перед смертью. Отодвинув в сторону главное стремление — победить Киру, Хоками с удивлением обнаружил в себе целый ворох желаний, от невыполнимых до совсем пустячных. Он хотел чаю с клубничным тортом со взбитыми сливками. Хотел увидеться с Кинухой и трахнуть ее (и не один раз), чтобы вновь ощутить блаженную легкость в пустой голове и усталом теле. И чтобы потом она посадила его в горячую ванну и взбивала белоснежную пену в волосах, разминала и гладила плечи. Хотел натренироваться ставить грань левой рукой так же хорошо, как и правой. Хотел довести до конца начатое дело о похищении старинного манускрипта из библиотеки бога Такемиказучи. Хотел посидеть на скамейке в парке на Ближнем берегу, щурясь на холодноватое весеннее солнце. Хотел снова сразиться с богом Ято и выиграть. Показать Ивами новую заклинательную песню (Хоками выяснил, что переводы песен Боуи на японский тоже неплохо работают). И даже, быть может, снова съездить в тот парк аттракционов, посвященный огромным уродливым грызунам. Он думал, и желания росли и множились, словно пузырьки в той самой пене, которую взбивали нежные руки Кинухи… Целых десять секунд Хоками думал послать ей цветы и написать что-нибудь, но быстро решил, что это был бы глупый и даже подлый поступок. Да, он хотел бы быть с Кинухой снова и предпочел бы, чтобы без него — относительно живого — она была вечно одинока и несчастна. Но он совсем не желал ее слез и горя после своей гибели. Конечно, большую часть из разбуженных желаний Хоками мог бы исполнить — они были простыми и достижимыми, а у него имелось еще несколько дней в запасе и полно денег, чтобы превратить оставшееся время в настоящий праздник и ни о чем уже не жалеть. Вот только был ли смысл бежать, цепляться и ловить тающее, расползающееся в пальцах, как те мыльные пузырьки, счастье?.. Что бы Хоками ни получил сейчас, он получит это по скорбному праву смертника на последнее желание. В этом ему виделось что-то унизительное, попирающее его гордость и ум, а еще — абсолютно безнадежное. Он хотел выжить. Победить. И потом забрать себе все по праву победителя. — Мне ничего не нужно, — сказал он наутро Эбису, когда тот вновь пришел к нему. — Только чашка кофе. И сахар. * Эбису тоже подумал ночью о чем-то своем и отказался забирать имя. — Я не смогу назвать тебя еще раз. Если ты переживешь Секрет бога, то получится, что Кира по-прежнему будет твоим хозяином, а я — уже нет. Это несправедливо, я так не хочу! — объяснил он. — Лучше подожду немного, имя ведь снять совсем недолго. И Куними будет за дверью, рядом. «Я останусь с тобой столько, сколько смогу», — но этого он, конечно, не сказал. Хоками внимательно посмотрел на него своими круглыми глазами и кивнул: — Хорошо. Если почувствуете, что пора снимать имя, — не медлите. Что касается состояния аякаши… мне бы, не скрою, хотелось продержаться достаточно долго, чтобы осквернить Киру до перерождения. Но ваша безопасность, как и безопасность остальных, превыше всего. Он сидел в кресле, в своей излюбленной позе, босой, лохматый и помятый и пил переслащенную бурду, которую почему-то называл кофе. Не спешил и не медлил, но чашка в конце концов опустела. Хоками поставил ее на стол и уставился на Эбису. — Спасибо тебе, — выговорил Эбису непослушными губами. — За твою службу. За все. Хоками растянул губы в утешающей улыбке и склонил голову. — Это была честь для меня. А потом выпрямился и застыл в ожидании. «Я готов». Эбису тяжело сглотнул и попытался прогнать полуобморочный ужас. В голове билось истошное: «Нельзя — нельзя — нельзя этого делать — не смей — не вздумай — нельзя!!!», за которым он едва мог расслышать свои собственные мысли. Он колебался. Какое имя назвать? То, что записал в свою Тетрадь бог смерти? Вероятно, оно сработало, потому что значилось в каких-то документах, которые следовало считать подлинными. Или то, которое дала Хоками мать, — совершенно стершееся из памяти вместе с мелкими радостями и одним огромным кошмаром? Или что-то из россыпи имен-однодневок, которыми награждали мальчишку директора приютов и опекуны перед тем, как сбагрить в новые руки? Какой-нибудь из бесчисленных псевдонимов, которыми Хоками представлялся клиентам, свидетелям, подозреваемым, союзникам, делая звонки и рассылая запросы? Имена в заказах, авиабилетах, паспортах?.. Эбису словно держал в руках большой фасетчатый шар, отражающий свет миллионами граней. Был ли беспринципный и холодный Эральд Койл, готовый, судя по профайлам, за деньги ковыряться в любой грязи, важнее семнадцатилетнего Томаса Гаррисона, который целый месяц вел неловкую романтическую переписку с Бритни, пятнадцатилетней начинающей певичкой? А Рюдзаки Рю важнее тринадцатилетнего Генри Хэмптона, который продул решающий теннисный матч и остался вторым, потому что всю игру мечтал избавиться от ненавистных кроссовок и играть босиком? Кем был Хоками? Что было его сутью, главным и настоящим в нем?.. То, что лежало на поверхности, или то, что было скрыто в самой глубине? * Квилш Вамми, еще не ставший Ватари, задумчиво перебирал бумаги, краем глаза наблюдая, как мальчик перед ним, согнувшись в три погибели, собирает пазл — с невероятной скоростью, не задумываясь и останавливаясь ни на секунду. Если так пойдет и дальше, он закончит первым, и опять заскучает. — Так как мне называть тебя? Мальчик поднял на него тусклый взгляд, полузанавешенный отросшими и спутанными черными волосами. — Разве у вас там не написано имя?.. — он кивнул на бумаги и добавил, подумав: — Сэр. Мистер Вамми вздохнул. Имя в бумагах, конечно, было. И даже не одно. В этом, собственно, и заключалась проблема: имен было слишком много, словно каждый, кто сталкивался с этим странным ребенком, считал своим долгом переназвать его заново, «под себя», и, может, хоть так приручить его и сделать более понятным… удобным… нормальным. Очевидно, что это никак не помогало. Такое количество имен значило только одно: его новый подопечный никому не говорил правды. Мистер Вамми не особо надеялся, но решил попробовать. — Я имею в виду твое настоящее имя. То, каким ты сам себя зовешь, — добавил он как можно мягче. Некоторое время мальчик молча смотрел на него, склонив голову набок, будто прикидывал, можно ли и стоит ли ему доверяться и доверять тайну. — Эл, — наконец сказал он. — Эл?.. — мистер Вамми решил уточнить: — Это от «Эллиот»? — кажется, такое имя было в одной из бумаг. Мальчик нахмурился и мотнул головой: нет. — Элвис? — предположил он и слегка улыбнулся, не сдержавшись: это было, наверное, самое неподходящее имя из всех. Судя по мрачному уничижительному взгляду, которым одарил его «Эл», он был того же мнения. — Эл, — повторил он упрямо. — Вот так, — он стянул со стола первый попавшийся лист бумаги, перевернул и, написав что-то, вернул. «L», — на листе мистер Вамми увидел единственную букву, выведенную с неожиданным изяществом, и машинально отметил, что у мальчишки, должно быть, неплохой почерк. — L — и все? — на всякий случай переспросил он. — Да, — кивнул мальчик, испытующе глядя на него. — L — и все. — Кхм. Это очень необычное имя. Не пойми меня неправильно, но… — Да, все именно так и говорят, — согласился мальчик, возвращаясь к пазлу; очевидно, ответ мистера Вамми не содержал ничего нового или интересного. — Никто не верит, что это мое имя. Наверное, это что-то вроде игры в «агента 007» или шифра, который мальчишка выдумал, скитаясь по приютам и приемным семьям. И можно, конечно, настоять на своем или выбрать из длинного списка уже существующих имен, вот только… Мистер Вамми ощущал себя на экзамене, который вот-вот провалит. — Что ж, их можно понять. Имена редко состоят из одной буквы, знаешь ли. Тебе, должно быть, обидно?.. Мальчик снова вскинул на него глаза: предположение, судя по снисходительному интересу в глазах, показалось ему глупым, но все равно забавным. — Совсем нет. Наоборот, мне нравится: я говорю правду, но никто не верит. Вроде секрета, который спрятан у всех на виду. — Так ты его для этого и придумал? Чтобы всех дурачить? — догадался мистер Вамми. Губы L впервые тронула слабая улыбка, но он так и не стал ни соглашаться, ни спорить, только пожал плечами. — L — красивая буква. Если подумать, неразбериха у него с именами все равно такая, что никакие буквы уже не сделают хуже. Этот вариант точно лучше, чем «Элвис». — Хорошо, пусть будет L, — согласился мистер Вамми. — Но ты же понимаешь, что для документов нужна и фамилия. А иначе это просто кличка. L хлопнул своими круглыми глазами: ответ и новая задача были неожиданными, и мистер Вамми улыбнулся себе в усы. — Хорошо, — мальчишка кивнул. — Тогда выберите сами. Сэр. Квилш Вамми задумался, потер пальцем переносицу. Непросто подобрать что-то к такому… имени. Чтобы было и благозвучно, и достаточно респектабельно, и все вместе выглядело не глупой шуткой, не пустой претензией, а истинно британской эксцентричностью. Наконец, ему показалось, что он нашел. — Говоришь, что ты Справедливость? Тогда, быть может, Лоулайт? — Лоулайт?.. — L замер с последним куском пазла в руке. — Как тебе? В нем достаточно «L» на твой вкус? Мальчишка пошевелил губами, повторяя, и, кажется, остался доволен. Он энергично кивнул и положил последний фрагмент картинки на причитающееся ему место. — Пойдет. — Прекрасно, — мистер Вамми вздохнул со странным для себя облегчением, будто в самом деле решил сейчас что-то очень важное. — Надеюсь, мы с тобой поладим, L Лоулайт. * Эбису не был уверен, но выбрал самое очевидное, и оно тут же встало у него поперек горла огромным колючим комком, вышибающим слезы. Проклятье, японцу ведь еще и не произнести это имя правильно — так оно ощетинилось ужасной латинской буквой! Что будет, если он ошибется? Может быть, тогда Секрет бога не сработает?.. Хоками внимательно смотрел на него, вцепившись в острые коленки подрагивающими пальцами. Каким бы храбрым он ни был, ему все равно было страшно. Не придумав ничего лучшего, Эбису окунул палец в чашку, собрал давно уже остывшие капли и под громовой стук сердца в ушах вывел на глянцевой поверхности стола одну-единственную букву. L * Хоками смотрел на букву немигающими распахнутыми глазами, губы беззвучно шевелились. Побледневший как смерть — еще хуже, чем всегда, хотя, казалось, это было просто невозможно — он потянулся дрожащей рукой ко рту, но не смог повторить привычный жест и снова вцепился в колено. Эбису не мог понять, что чувствует, — сердце билось и болело нестерпимо; он едва мог дышать. Хоками поднял в пространство пустой стеклянный взгляд и проговорил еле слышно — не Эбису, а тому, что видел сейчас. — Я был прав с самого начала. Но я… — пальцы судорожно сжались, желая сломать и сломаться, и во рту Эбису разлилась невыносимая горечь чужого поражения, — я проиграл. Сейчас, сейчас… В голове мутилось, и Эбису не был так уверен, что сможет быстро снять имя, когда эта горечь начнет отравлять его ядом скверны. Что, если он уже опоздал?.. — Я умер, — проговорил Хоками неверяще, точно только сейчас по-настоящему понял; понял — а значит, следующие слова произнесет визгливым высоким голосом аякаши. Эбису сложил дрожащие пальцы, готовясь… — Хоками… Хоками вздрогнул и перевел на него свои огромные, лихорадочно блестящие глаза с болезненно расширенными зрачками. — …Но я не смог закончить дело. Тетрадь смерти… Он наконец-то донес руку до рта — не пустую, с кусочком сахара, который как-то сумел нашарить в сахарнице. Машинально он сунул сахар в рот. Тугой комок боли взорвался; Эбису не удержался, схватился за грудь, даже вскрикнул, кажется, когда стремительные серебряные стрелы помчались по венам, разнося по крови нервное тревожное любопытство, азарт, голод и огненную ярость. Ему было почти так же плохо, как в ту зимнюю поездку, где Куними решил научить его кататься на горных лыжах. Но это была не скверна! «Он что… Он просто так думает?..» — с удивлением сообразил Эбису, когда схлынуло головокружение и отпустил первый шок. Он никогда не ощущал от Хоками ничего настолько яркого, настолько живого, а теперь ему казалось, что он схватился рукой за оголенный провод. — Хоками? — осторожно спросил Эбису, боясь неловким словом сломать хрупкое равновесие и обрушить все в пропасть вместе с безумной надеждой. Хоками сфокусировал взгляд на нем — как будто с некоторым трудом — и вновь зашарил пальцами в сахарнице. — Как ты себя чувствуешь? Еще кусочек сахара. Хоками задумался. — Я чувствую, что у меня очень много работы, — кажется, он не совсем понимал, что произошло; его рассудок смывало тем же неумолимым потоком. — Я должен… Мне нужно… Мы можем поговорить позже? Если позволите, господин Эбису, — прибавил Хоками своим обычным монотонным тоном, решив, видимо, что его предыдущие слова прозвучали слишком дерзко, но не выдержал и этой минутной вежливости и даже не удосужился дождаться ответа: крутанувшись в кресле, он развернулся к монитору. Эбису не знал, плакать ему или смеяться. Он ощущал себя невероятно усталым, немного обиженным, но все равно очень счастливым. — Тогда тебе, наверное, будет нужно очень много сахару?.. * Не выходя из задумчивости, Хоками взял сахар, а после заперся у себя и не покидал комнату целых два дня. Эбису нервничал, сердился и боролся с искушением приказать выставить дверь. Он по-прежнему не чувствовал никакой скверны, никаких трещин на имени, только одну тревожную беспокойную энергию, переполняющую ум и тело, и она не давала ему нормально спать, работать, играть… Ничего не давала, откровенно говоря. Что бы Хоками ни делал там у себя — он не прерывался и не отдыхал. На третий день терпение Эбису иссякло: он громко постучался и уже собирался предупредить, что Куними будет ломать замок, как Хоками открыл дверь. Усталый до измождения, Хоками выглядел пугающе скверно даже для себя самого: мертвенно-бледное лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, руки дрожали. Эбису подумал, не взять ли у него анализ крови, — ему было любопытно, сколько в ней будет кофеина и сахара, но он догадывался — с жизнью эти показатели несовместимы. — Мне нужно было восстановить всю картину, от начала и до конца, — скупо объяснил Хоками, взбираясь обратно на свое кресло. — К счастью, кое-что все еще работает, как я задумал, и некоторые данные сохранились. Он изменился: как будто он сам был мозаикой-пазлом, в которую наконец вставили недостающий кусочек. И хотя имя по-прежнему связывало их, Эбису уже не был уверен, что этот Хоками по-прежнему принадлежит ему в полной мере и его можно призвать, чтобы завоевать парочку-другую воображаемых стран или потребовать добиться невиданного экономического роста. — С тобой все хорошо? — конечно, Эбису бы почувствовал, если бы с Хоками было все плохо, но не спросить не мог. Хоками безрадостно покачал головой. — Нет. Из-за меня погибло много людей. Я был самоуверен, неосторожен и проиграл. Ватари, — его голос дрогнул и надломился, и у Эбису закололо в сердце, — Мелло, Айбер, Уэди. Наоми Мисора. Господин Ягами… Я знал, что рискую собой, и был готов к смерти… Но я не думал, что подведу их всех. Эбису слышал не все названные имена и не знал, как сложилась судьба этих людей, но Хоками, очевидно, посвятил эти два дня именно тому, чтобы выяснить, чем закончилось дело Киры, и найденное его не обрадовало. Каким бы равнодушным Хоками не казался всегда и всем, сейчас он был опечален до глубины души и так же зол: он ненавидел проигрывать и терять союзников тоже терпеть не мог. — И что теперь? Ты хочешь отомстить Кире? К его удивлению, Хоками снова покачал головой. — Я хочу извиниться. Хотя бы так. Это дело помогло мне уцелеть, даже когда я узнал свое имя. Теперь я тем более чувствую себя обязанным все закончить. Ну и отомстить, конечно. Око за око! Я понимаю, господин Эбису, что у вас много вопросов. У меня самого их не меньше, но у нас, к сожалению, слишком мало времени. — Хорошо, — кивнул Эбису. — Я постараюсь помочь тебе, как смогу и чем смогу. У тебя уже есть какие-нибудь идеи? — Да. Для начала нам нужно скрыть от Киры случившееся. И я заранее приношу свои извинения за то, что произойдет. Мне будет нужно много крепкого алкоголя. И как бы это сказать… — Хоками почти смутился и будто сам не верил, что произносит такие ужасные слова: — корпоративная вечеринка. — Корпоративная вечеринка?.. — Эбису нахмурился как можно суровее: он слышал про вечеринки и попойки по пятницам, но совершенно не одобрял столь глупого и бесполезного досуга, который, тем более, сулил ему большие неприятности на следующее утро. — Я никогда не устраивал ничего подобного. — Поручите это богу Ято. Я думаю, что он имеет о вечеринках достаточное представление.