зеркало

На следующий день вместо того, чтобы послать кого-нибудь из учеников ордена уничтожить зеркало, Цзян Чэн отправился к нему сам. Поначалу он пытался лукавить перед самим собой, намеренно повторяя в голове мысль о том, что он лишь хочет уничтожить непонятный артефакт лично, как подобает достойному главе ордена, но вскоре бросил это занятие, признав с обреченностью, что на самом деле больше всего на свете снова жаждет увидеть ту картинку. Однако зеркало встретило его равнодушным молчанием и пустой, тусклой гладью. Цзян Чэн немного подождал. Затем разозлился. Несколько раз нервно обошел комнату по кругу. Наконец, не выдержав, наорал на «бесполезную вещь, место которой лишь на свалке в виде мелких обломков». Однако загадочный артефакт остался глубоко равнодушен к гневу и угрозам самого Саньду Шэншоу. Цзян Чэн обессилено опустился на пол, задаваясь вопросом, на что ему так сдалась привидевшаяся мимолетная греза. Прислонился к проклятому зеркалу спиной, запрокинул голову, упираясь в холодную поверхность затылком. Закрыл глаза. Разве это хорошо, что все его помыслы второй день заняты этим древним бессмысленным предметом? Нет, от него определенно стоит избавиться. То, что в комнате вдруг запахло травой, а легкий ветерок опять шевельнул прядь волос, Цзян Чэн заметил не сразу. А потом вдруг почувствовал, что спина его касается уже не холодного листа металла, а чего-то теплого. Реакции заклинателя сработали безотказно - одним резким движением ему удалось и вскочить на ноги, и развернуться, обнажая меч. Что ж, терпение главы Цзян определенно было вознаграждено. Отражающая поверхность зеркала переливалась мягким солнечным светом, лишь иногда затмеваемым бегущими облаками. От слепящей ряби на водной глади реки по потолку комнаты бежали золотисто-зеленые блики. Цзян Чэн мог бы поклясться, что чувствует запах речного ила, нагретых за день досок причала, молодой травы. Он не мог не узнать это место - он видел Юньмэн, и не просто Юньмэн, а свою самую любимую заводь, знакомую как линии собственной руки, излазанную и исплаванную вдоль и поперек. Он ведь практически вырос на тех заросших берегах. Но самым главным было не это. А то, что в зеркале Цзян Чэн увидел себя. Пятилетнего, сидящего на досках причала, болтающего ногами - в воздухе, не в воде, до поверхности воды его босые ступни не дотягивались. Прическа растрепалась, пучок съехал набок, а конец ленты был слегка порван - им явно зацепились обо что-то, а потом безжалостно оторвали. Однако юного наследника Цзян все эти мелочи жизни явно нисколько не волновали: он жмурился на солнце, старательно дул на игрушечную вертушку в руках и высматривал в зеленоватой глубине рыбу. Страшно закололо в груди. Этот маленький ребенок только на первый взгляд казался безопасным и невинным, на самом же деле он одним лишь своим видом будто разрывал Цзян Чэну грудную клетку, выворачивал ребра, выжигал внутри что-то не хуже Вэнь Чжулю. Глава Цзян выронил жалобно звякнувший Саньду, а затем беспомощно осел на пол, впиваясь ногтями в ладони. Маленький Цзян Чэн - еще даже не получивший свое второе имя! - поднялся на ноги, прищурился, прикрыл ладонью глаза от солнца, высматривая кого-то вдали. Взрослый Цзян Чэн впился взглядом в его лицо с жадностью, сравнимой с жадностью голодавшего неделю, думая о том, что ничего не может быть больнее, чем вид себя юного, полностью счастливого. О, как же он ошибался. Изображение, до этого молчаливое, внезапно обрело звук: ветви прибрежных ив зашелестели на ветру, стрекот цикад казался порожденным заливавшим все солнечным светом. А потом до жути родной голос произнес: -А-Чэн, время обедать! Твоя матушка уже везде тебя обыскалась, - и сильные руки отца подхватили маленького А-Чэна, и, покружив в воздухе, поставили обратно на доски. -А потом стрелять? Папа, ты научишь меня стрелять? Ты обещал! - ребенок прыгал вокруг Цзян Фэнмяня, дергая того за края одеяний. Фэнмянь оглядел сына, потом присел на корточки, сосредоточенно поправляя тому прическу. Легко нажал пальцем Цзян Чэну на кончик носа и улыбнулся: -Так-то лучше, мама не будет ругаться… Научу, научу, я помню, что обещал, - и, поднявшись, Фэнмянь протянул сыну руку. Маленькие, еще по-детски пухловатые пальцы утонули в большой и сильной ладони взрослого. А потом зеркало вдруг потемнело и помертвело, словно окно резко захлопнулось и взгляду смотрящего вместо живописного пейзажа предстали лишь невзрачные ставни. Но Цзян Чэн уже не видел ни зеркала, ни комнаты, - его невидящий взгляд был устремлен прямо перед собой. Теперь он вспомнил. Вспомнил свою жизнь до появления Вэй Ина. Как он вообще мог потерять эти воспоминания, почему они поблекли в его памяти, а затем и вовсе стерлись? Всю жизнь Цзян Чэну казалось, будто его названый брат был с ним всегда. Это ощущалось правильно и естественно, и хотя разум знал, что небольшую, самую раннюю часть своей жизни Цзян Чэн был единственным мальчиком в своей семье, сердце не придавало этому значения. Но ведь пока не появился Вэй Ин, он был единственным сыном своего отца. Пока не появился Вэй Ин, глава Цзян действительно таскал своего маленького наследника на руках, учил его плавать и стрелять из лука, показывал тайные заводи, бывшие любимыми местами его собственного детства. И матушка тоже не была такой строгой и часто смотрела на то, как ее муж балует Цзян Чэна, сквозь пальцы. Потому что у них не было второго сына, не было образца, таланта, с которым можно было бесконечно сравнивать наследника, побуждая его становиться лучше и лучше, стремиться к недостижимому. Потому что отец любил его и только его. Цзян Чэн моргнул, зажимая рот ладонью. Воздуха не хватало. Воспоминания веером разворачивались в голове против его воли, и он готов был проклясть ту минуту, в которую увидел солнечную картинку. Так вот почему он забыл о том, как в раннем детстве купался в родительской любви. Порой стереть из памяти нечто, пусть даже и хорошее, - лучшая защита от обиды и боли несправедливости, которые способны так сильно отравлять душу.