зеркало

О факте впервые проведенной вместе целой ночи они тоже не говорили. Сичэнь глядел все так же спокойно и безмятежно, словно произошедшее полностью укладывалось в естественный порядок вещей, кажется, даже улыбался чуть больше обычного. Из души Цзян Чэна тем временем рвались бесчисленные вопросы: почему? Чего добивается - или не добивается - глава Лань? Что происходит? Они еще сохраняют статус молчаливых любовников, находящих утешение и временное избавление от душевной боли в объятиях друг друга? Или же?.. Сичэнь смотрел так, словно уже знал ответы на все эти вопросы, и поделился бы ими, стоило их только задать. Но спросить о подобном глава Цзян почему-то не мог, и испытывал легкое внутреннее раздражение от собственной нерешительности. Он уже как-то раз высказался вслух о своих чувствах - нет, не просто высказался, выкрикнул громко злые обвиняющие слова, - и с того самого момента жалел об этом. И все же он мог понять, как жгущие болью чувства порой прорываются наружу. Но если он ощущает не боль, а лишь благодарность и смущение от непривычной для него заботы? Прилично ли проявлять внешне радость в подобном случае? Как вообще о таком говорят? Цзян Чэн молчал, хмурился и иногда еле заметно краснел, а на ежедневных тренировках каждый раз загонял юных адептов ордена и бедного Цзинь Лина до полусмерти. Зато загадочное поведение Лань Сичэня осталось единственной головной болью Ваньиня: прочие кошмары и тревоги действительно отступили, благодаря чаю или талисманам. Следующие несколько ночей глава Цзян спал отлично, чувствуя, как силы и внутреннее равновесие возвращаются к нему. И однажды он решил, что достиг нужной степени спокойствия, чтобы отправиться к зеркалу снова. Сомнения в правильности такого поступка глодали Цзян Чэна целый час во время утренней медитации. Но, в конце концов, что плохого могло случиться из-за желания снова увидеть отца? Зеркало не было наследием Темного пути и никак не могло навредить главе Цзян. Особенно если глава Цзян в этот раз будет контролировать собственные эмоции. Глубоко и размеренно дыша, пытаясь достигнуть состояния полного сосредоточения и рассредоточения одновременно, как при медитации, он стоял спиной к зеркалу, отпуская время и мысли свободно плыть по течению реки. Почувствовав запахи из собственного детства, обернулся не сразу, давая сознанию возможность нащупать и сохранить ощущение баланса и отстраненности. И только потом взглянул в это светящееся золотым окно в другой мир. Маленький Цзян Чэн на этот раз находился на поляне для стрельбы из лука, один. Сопя от усердия, раз за разом натягивал тетиву, - взрослый Цзян Ваньинь по эту сторону зеркала вспомнил этот лук, его специально для него сделал отец, - выпускал стрелу, неизбежно улетающую куда-то в заросли, и, бормоча нелепые детские ругательства себе под нос, шел ее искать. Интересно, остальные стрелы были уже утеряны безвозвратно? Вернувшись на исходную точку в очередной раз, малыш сосредоточенно почесал подбородок о плечо, помотал головой и вдруг резко развернулся, вскидывая лук и в упор глядя на Цзян Чэна. Сердце ухнуло куда-то вниз: сомнений быть не могло, сейчас этот ребенок его действительно видел. - Стой! Не подходи! Ты кто? - малыш грозно нахмурился, пытаясь не терять незнакомца из виду и одновременно наложить стрелу на тетиву. - Почему ты одет в цвета нашего клана? Я тебя тут никогда не видел! И почему у тебя гуань моего папы, а? - он сопел сердито и вызывающе, вздернув подбородок. Цзян Ваньинь чувствовал, как старательно взрощенное внутри спокойствие неизбежно рушится, словно соломенная постройка, разлетающаяся от ветра. Он был готов увидеть что угодно - но он не знал, что ему придется говорить с самим собой. Пятилетним собой. - Я… - он растерялся на мгновение, а потом опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком. Медленно поднял руки, показывая, что в них нет оружия. Он сомневался, что маленький Цзян Чэн действительно сможет выстрелить в того, кто на самом деле замер перед зеркалом в дальней комнате поместья в таком далеком от него будущем, но решил действовать предельно осторожно. - Я не причиню вред. Ни тебе, ни клану. - и постарался улыбнуться, как улыбаются детям, хотя никогда толком не умел этого делать. Хмуро сведенные брови малыша выражали серьезные раздумья. Предки, неужели он действительно выглядел так забавно в детстве? В конце концов пятилетний Цзян Чэн величаво кивнул, слегка опуская лук. - Одно неправильное движение - и я прострелю тебе колено! - он явно старался подражать надменным речам взрослых. Но детская непосредственность, подобная легкому ветерку в летний день, невольно прорывалась наружу: -А почему ты такой прозрачный? О, ты дух предка, что ли? - его глаза расширились от удивления. Ваньинь вздохнул. К счастью ли, к сожалению ли, зеркало не переместило его полностью на солнечную поляну. Вероятно, для ребенка он действительно выглядел каким-то духом, смутным силуэтом, похожим на отражение в текучей воде. Придумать хороший ответ он не успел, потому что грозный юный Цзян Чэн уже снова поднимал лук. - Тихо, тихо, - как бы ему сейчас пригодилось умение улыбаться так же успокаивающе, как Лань Сичэнь! - Я просто твой сон. Я - это взрослый ты, и я тебе снюсь, понимаешь? Малыш смерил его оценивающим взглядом. - Какой-то ты некрасивый и мрачный, - он сморщил нос. -Нет, ты не можешь быть я. Ты меня обманываешь. Цзян Ваньинь горько усмехнулся про себя. В пять лет все верят, что они вырастут и станут самыми талантливыми, знаменитыми и красивыми заклинателями. И счастливыми. Обретут любящую семью и будут жить, овеянные славой собственных подвигов. А на самом деле получается лишь «некрасивый и мрачный» глава клана, кричащий по ночам от кошмаров о прошлом, корежащемся в огне, обо всех потерях, преследующих его, словно голодные духи. - У меня есть такой же шрам, как у тебя, - он приподнял рукав одежды. - Мы с тобой как-то упали с лодки в реку и сильно ободрали о борт левую руку возле локтя, помнишь? Цзян Чэн придирчиво изучил старый, еле заметный шрам своего взрослого собеседника, а затем попытался извернуться, чтобы одновременно и лук не опустить, - на всякий случай, - и на собственный локоть посмотреть. При этом он случайно выпустил стрелу, которая, свистнув, ушла в кусты. Вспыхнул и вскинул подбородок, сверкая глазами: - Это все из-за тебя!.. - Ничего, скоро ты научишь своих собак отыскивать для тебя стрелы, - так ласково, как только мог, произнес взрослый Цзян Чэн. А потом вздохнул: - А мрачный я потому, что порой быть главой клана очень, очень нелегко. Малыш с подозрением уставился на него - наверняка раздумывал, откуда полупрозрачный незнакомец в фиолетовом с таким же шрамом, как у него, знает о собаках. Снова сморщил нос: - А папа говорит, что из меня получится прекрасный глава клана. Цзян Ваньиню на мгновение показалось, будто ребенку все-таки удалось выпустить стрелу именно в него, и стрела эта поразила его прямо в живот, пронзила насквозь. Прекрасный глава клана… не сумевший уберечь от беды ни родителей, ни сестру. Не сохранивший брата. - Обязательно, - он очень надеялся, что ребенок не услышал, как дрогнул его голос. - А чтобы ты стал не просто прекрасным, а самым лучшим главой, я тебе кое-что расскажу, ладно? - и он опустился на пол, почти прижавшись к зеркалу всем телом. Они проговорили несколько часов; по крайней мере, здесь, у главы клана, уже успело закатиться солнце. Как текло время у юного наследника, он понятия не имел, свет на поляне все еще оставался ярко-дневным. Говорили обо всем подряд, что в голову взбредет: о чудесах Поднебесной, о Великих орденах и знаменитых семьях. Цзян Ваньинь не был силен в общении с детьми, даже несмотря на то, что практически вырастил Цзинь Лина. Ему очень хотелось рассказать о том, что, хотя мама бывает очень строгой, на самом деле она очень любит своего сына, и он пытался говорить об этом, сначала облекая правду в неказистые, получавшиеся у него угловатыми сказки, а потом уже просто рассказывая историю клана Мэйшань Юй. Правда, пятилетнего Цзян Чэна гораздо больше интересовало, сколько у него взрослого будет собак. - Много, - улыбался Ваньинь и в сотый раз перечислял их клички, описывая, какой у каждой характер. Он очнулся только тогда, когда в комнате стало совсем темно. Вздрогнул, оторвав на секунду взгляд от зеркала. - Послушай, А-Чэн, мне нужно сказать тебе самое главное. У тебя будет брат… - Брат? - ребенок удивленно округлил глаза. - Названый. Твой шисюн, по имени Вэй Ин. Отец приведет его. Вы будете очень близки. Никогда не предавайте друг друга, слышишь? - А откуда ты… В коридоре раздались шаги, а на доски пола упало пятно света от фонаря. - Я еще вернусь и расскажу тебе потом, ладно? - с болью и сожалением, пересиливая себя, Цзян Чэн поднялся на ноги и одним порывистым движением накрыл зеркало пыльной тканью. На пороге комнаты стоял Лань Сичэнь, и во взгляде его плескалось искреннее беспокойство. - Цзян Ваньинь, ты пропустил ужин, - ни единой ноты обвинения не проскользнуло в его мягком голосе. - Я не знал, где искать тебя. - Прости, глава Лань, я медитировал в одиночестве и потерял счет времени, - сердце Цзян Чэна гулко стучало, по ощущениям, где-то в горле. - Тебе не стоит так беспокоиться обо мне. Сичэнь вдруг шагнул ближе и накрыл пальцы Ваньиня своими, заглядывая ему в лицо. Его губы тронула легкая грустная улыбка. - Как я могу не беспокоиться о тебе? Цзян Чэн замер изваянием. Что он мог ответить на подобный вопрос? Да и требовал ли вообще ответа этот вопрос? Молчание продолжалось, он не мог решиться погладить чужие пальцы в ответ. - Цзян Ваньинь, несколько ночей назад ты сказал, что доверяешь мне. Если ты будешь готов и сам захочешь этого, я выслушаю все, что тревожит твою душу. Что бы это ни было, - на этот раз в голосе Ланя прозвучала твердость, хорошо известная многим заклинателям, видевшим его на советах кланов. Цзян Чэн попытался проглотить ком в горле, мешавший и дышать, и говорить. - Я благодарю тебя, Лань Сичэнь, - и, перед тем как развернуться и покинуть комнату, он все-таки неловко сжал чужие пальцы в ответ.