зеркало

Очевидно было одно: зеркало являлось артефактом непонятным, древним и, судя по всему, очень сильным. О втором варианте Цзян Чэн даже думать не хотел, - слишком обидно было бы обнаружить, что он сошел с ума, не успев толком вырастить Цзинь Лина и обзавестись собственными наследниками. Но на всякий случай решил приглядеться к реакции окружающих, надеясь хотя бы таким косвенным путем выяснить, впал ли он, глава Цзян, Саньду Шэншоу, в помешательство. Поведение Лань Сичэня, на первый взгляд, не изменилось, - но только на первый взгляд. То ли дело было во внимательности, с которой Цзян Чэн сейчас пытался выловить еле заметные изменения в лицах, поступках, словах своего гостя; то ли сказывались несколько недель совместной жизни, в которой волей-неволей успеваешь привыкнуть и изучить того, кто почти все время рядом, - но он видел, что глава Лань будто бы погрустнел и глубже ушел в себя. Он не предлагал более Цзян Чэну поделиться тревожащими его мыслями, видимо, предоставив теперь инициативу в разговорах самому Ваньиню, больше времени проводил на уединенной крытой террасе, глядя на тихую воду, плавно огибающую легко покачивающиеся цветы кувшинок и лотосов. Несколько раз Цзян Чэн замечал на его коленях гуцинь, однако ни разу не видел, чтобы пальцы Сичэня коснулись струн. Однако периодически с террасы доносились звуки флейты, излюбленного инструмента главы Лань, негромкие, улетающие в небо будто песнь памяти, - памяти о тех, кто навсегда покинул мир смертных. Цзян Чэн непонятно почему чувствовал себя виноватым. То есть, виноватым он ощущал себя практически всегда, но к прошлому грузу добавилась новая вина - перед Сичэнем. Чем он отплатил Лань Хуаню за всю его заботу? За то, что несмотря на обязанности главы клана тот все еще оставался в Юньмэне? За то, что согревал ночи главы Цзян в собственных крепких и надежных объятиях? За ночной чай и успокаивающие талисманы, за шаг навстречу с попыткой предложить доверие? И в то же время он осознавал, что не мог, просто не мог переступить через себя и рассказать Сичэню правду о зеркале. Это была его, только его боль, его прошлое, его вина… и его попытки все исправить. Ведь если поведать пятилетнему себе о будущем, о собственной непростой судьбе, предупредить, уберечь от ошибок, история повернется совсем иначе, правда? И неважно, каковы будут последствия и цена, если мир станет другим. Что касается Цзинь Лина, то он по-прежнему бурчал на тренировках (при этом очевидно отчаянно стараясь и всеми силами пытаясь заработать похвалу дяди), с жадностью юного организма поглощал всю еду, до которой только мог дотянуться во время трапез и смотрел на глав двух кланов со все большим и большим подозрением. Особенно часто задерживал взгляд на одинокой фигуре Сичэня, хмурился, и временами Цзян Чэн ловил на себе вопросительные взгляды племянника. Очевидно, А-Лин был куда более наблюдательным, чем могло показаться на первый взгляд. С грустью думалось, что это у него от матери; шицзе тоже всегда моментально замечала малейшие изменения в настроении своих братьев. Сам же Цзян Чэн продолжал ходить к зеркалу по вечерам (однако теперь он не позволял себе забываться на многие часы, сжигая палочки благовоний и отслеживая по ним ход времени). Поговорить с юным наследником больше не удалось - зеркало пропускало звуки, однако ребенок больше не замечал его присутствия. Зато Ваньинь смог вновь увидеть отца, а еще - матушку и шицзе. Сердце его разрывалось от боли на тысячу частей, когда он наблюдал, как госпожа Юй учила свою дочь варить суп со свиными ребрышками и корнем лотоса. Как вся семья собиралась за трапезой, и он сам набрасывался на этот суп так, словно в жизни не ел ничего вкуснее, - совсем как Цзинь Лин делал это сейчас. Как отец учил сына стрелять, как юный Цзян Чэн возился со своими собаками, как… Однако не все свободное время глава Цзян проводил у загадочного артефакта, ведь ему еще надо было разобраться, как тот устроен и для чего на самом деле предназначен. Поэтому ночами, - временами после ужина, иногда позже, после ухода Сичэня, - он отправлялся в клановую библиотеку. Не то что бы это было излюбленным местом Цзян Чэна; разумеется, во время обучения в юности он часто посещал эту полутемную комнату, заставленную шкафами с собранием пыльных книг, но с тех пор в этом не было сильной необходимости. Он не имел ни малейшего представления, где именно хранилась - если вообще хранилась, - нужная ему информация, поэтому порой просиживал за книгами и свитками ночи напролет, кропотливо, со всей тщательностью, на которую только был способен, перебирая старые трактаты. От природы нетерпеливому, ему сложно давалась подобная деятельность, и временами, не выдерживая, Цзян Чэн с ругательствами отбрасывал от себя на пол очередной оказавшийся бесполезным свиток. Однако однажды его терпение все же было вознаграждено. Очень старый трактат, автор которого был неизвестен, а страницы грозили развалиться от древности прямо в пальцах читающего, содержал не просто упоминание зеркала, но и подробное описание его предназначения. За окнами уже светало, глаза болели от длительного напряженного чтения в темноте, но Цзян Чэн впился взглядом в строчки со бесконечной жадностью, испытывая гордость за свое упорство. «…предназначено для смятенных душ, которые не могут отправиться на перерождение, потому что их неисполненное желание перед смертью - соединиться с их прошлым, тем временем, что кажется им самым счастливым в их смертной жизни». «…исполнить его обычно невозможно, но этот артефакт, зеркало Сянцай Гоцю, позволяет отправить неспокойную душу в прошлое для последнего прощания с близкими и самим собой…» «…ритуала добровольного ухода нужен специальный знак, начертанный на полу перед зеркалом опытным заклинателем…» Цзян Чэн смотрел на изображение круглого знака, необходимого для ритуала, а кровь стучала в висках не хуже, чем во время хорошей драки. Соединиться с прошлым. С самим собой. Поговорить с близкими… он же может действительно оказаться там! Не смотреть через поверхность зеркала, не имея возможности сдвинуться с места, чтобы поискать, например, потерянную стрелу юного Цзян Чэна. Ваньинь почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Да, ритуал предназначен для духов уже умерших, но ведь ничто не мешает попробовать. В крайнем случае он просто не сработает. Но вот если заменить один из символов в знаке, обозначающий «смерть», на противоположный… Это действительно может помочь! Не зря во время обучения в Гусу их заставляли с таким вниманием относиться к знакам и их значениям, а еще учили мыслить последовательно и глубоко! Дрожащими руками Цзян Чэн вынул старые листы из книги - все равно та разваливалась. Если получится, хорошо бы поспать хотя бы чуть-чуть. В последние дни глава Цзян по непонятной причине чувствовал себя все хуже и хуже - незаметно, с каждым днем. У него пропал аппетит, из-за чего он терял вес, кожа обтянула скулы, из-за чего те казались еще острее. Всякая активность, казалось, исчезла из него, - кроме того, что касалось зеркала. На тренировках, которые он проводил для своего клана, Цзян Чэн уставал теперь гораздо быстрее прежнего, и попытки скрыть свою слабость перед подчиненными, особенно перед Цзинь Лином, будто высасывали из него все силы. А ведь завтра, - точнее, уже сегодня, подумалось Ваньиню при взгляде на первые лучи солнца, пронизавшие легкую резьбу окна, ему предстоит присутствовать на совете кланов. Благо тот будет проходить в Юньмэне, - глава Не благородно согласился посетить Пристань Лотоса, чтобы не утруждать остальных трех глав великих орденов тяжелыми путешествиями. Совет предстоял тяжелый, - всем им было необходимо выбрать нового Верховного заклинателя, и Цзян Чэн в последние дни отчаянно пытался составить речь, в которой он обосновывал бы, почему на эту кандидатуру идеально подходит Лань Сичэнь или, на худой конец, он сам. Надо сказать, попытки его не увенчались успехом, но как же все это было мелочно и неважно теперь, когда он наконец-то нашел записи о зеркале!.. …Совет, казалось, тянулся бесконечно. Держать спину прямо и неподвижно в этот раз почему-то было очень сложно, несмотря на то, что глава Цзян был привычен к этому с юности. Размеренные и вежливые речи высказывавшихся заклинателей сливались в монотонный гул, шум бегущей воды, который туманил разум, мешая мыслить ясно. Цзян Ваньинь смотрел прямо перед собой, но зрелище выпрямленных спин и парадных причесок постепенно будто подергивалось туманом. А перед его взором, внутренним ли, внешним ли, вставали совсем другие образы. Вот отец впервые приводит в дом Вэй Ина. Маленький, любопытный, хотя еще несколько напряженный, - папа упоминал, что до этого жизнь мальчика нельзя было назвать благополучной, - он цеплялся за подол ханьфу Цзян Фэньмяня. Именно тогда Цзян Чэн впервые почувствовал укол ревности и обиды - зачем отец это сделал? Неужели ему было недостаточно собственного сына? Вот шицзе их мирит, и несмотря на хмуро сдвинутые брови и показное нежелание дружить с каким-то непонятным приемышем, Цзян Чэн чувствует любопытство и то, что, вообще-то, Вэй Ин ему нравится. Потому что он интересный и веселый, и точно знает, как сделать жизнь разнообразнее. Вот они клянутся на пристани в том, что всегда будут рядом, даже когда Цзян Чэн станет главой клана. Это казалось тогда таким правильным, таким незыблемым, будто относилось к самим основам мироздания. Вэй Ин всегда будет его правой рукой и самым близким ему человеком. Его настоящим братом… Эти воспоминания, заставлявшие сердце сжиматься, прервали встревоженные крики. - Глава Цзян! Глава Цзян! Цзян Чэн вздрогнул, широко распахивая глаза, пытаясь через темнеющую пелену, застилающую взгляд, разглядеть источник переполоха, пытаясь выпрямиться и извиниться за то, что отвлекся. Но тело не слушалось, марево перед глазами сгущалось, и он упал бы лицом вперед на столик перед собой, если бы его не подхватили чьи-то сильные руки. Цзян Чэн успел увидеть широкие белые рукава и услышать встревоженный голос Сичэня. - Глава Не, глава Цзинь, я боюсь, нам придется отложить совет. Как вы видите, главе Цзян сильно нездоровится. И спасительная темнота наконец-то поглотила Ваньиня.