зеркало

Цзян Чэн пришел в себя на собственной постели. Солнце било в глаза сквозь приоткрытые занавеси. Он медленно оперся руками о кровать и сел. Голова больше не кружилась, и он не чувствовал особого недомогания, кроме разве что слабости. Ваньинь моргнул, оглядывая комнату. Она была пуста, но на низком столике у кровати стоял поднос с глубокой миской, от пищи в которой шел горячий пар. Рядом - чайник с непременным чаем. В животе заурчало. Цзян Чэн придвинул миску к себе, приступая к трапезе. Он был так поглощен едой, что не сразу заметил, как дверь отворилась и Лань Сичэнь вошел в комнату. В обычном белом, только за спиной виднелся сверток - такой же, какой всегда носил с собой Лань Ванцзи. Гуцинь, заботливо обернутый тканью. - Что со мной было? - Ваньинь отодвинул пустую миску, пытаясь подняться навстречу главе Лань. - Ты потерял сознание и не приходил в себя несколько часов, - тихо отозвался Сичэнь, опускаясь рядом и легко надавливая главе Цзян на плечо, чтобы тот не вставал. Цзян Чэн отстраненно подумал, что в какой-то момент их отношения неким образом изменились, - например, теперь прикосновения вне требующей того ситуации казались чем-то естественным, не нарушающим правила приличия. Разумеется, публично подобного не происходило, но от каждого мимолетного, бытового взаимодействия наедине, будь то легкое прикосновение пальцев к его ладони или вот такое - решительное - к плечу, внутри вспыхивала маленькая искра радости. Ваньиню хотелось, чтобы их было больше, и он сам иногда тянул руку к чужим пальцам. Сичэнь обычно легко сжимал их в ответ. Сейчас же он аккуратно освобождал свой гуцинь от ткани, чтобы устроить его на своих коленях. Потом поднял взгляд на Цзян Чэна, и тот вздрогнул от внезапной неуверенности и чуть ли не отчаяния в глазах Сичэня. - Я уверен, что твой недуг происходит от смятения, поселившегося в твоей душе, - в его голосе не было слышно привычной уверенности и мягкой настойчивости, обычно сопровождающей все его действия, посвященные заботе о главе Цзян. - Мне отрадно видеть, что ты пытаешься восстановить свои силы, - он бросил быстрый взгляд на поднос с едой и чаем, - но достаточно ли этого для исцеления, Цзян Ваньинь? Цзян Чэн почувствовал, как по спине его течет холодный пот. Лань Хуань был пугающе проницателен - ведь Ваньиня в последние дни действительно целиком поглотили мысли о найденном артефакте и его собственном детстве, он будто все больше погружался в зазеркальный мир, беззаботный и солнечный, теряя связь с миром настоящим, с собственным телом - и с близкими ему людьми. - Прости меня за настойчивость, глава Цзян, - пальцы Сичэня легко легли на струны и он почему-то легко вздрогнул от этого прикосновения. - Но я прошу, ответь мне: что тревожит тебя столь сильно? Цзян Чэну казалось, что он потерял голос, что горло его пережато тугой веревкой так, что невозможно произнести ни слова. Лань Хуань ждал ответа, склонив голову над инструментом. - Прошлое, - наконец сумел отчаянно выдохнуть Ваньинь. - Это прошлое. Лань Сичэнь лишь кивнул, словно заранее предвидел такой ответ. Поднял руки, замер неподвижно, разглядывая собственный пальцы. А потом все же взглянул на собеседника, и в глазах его плескалась такая боль, какой Цзян Чэн прежде никогда не видел в нем. - Цзян Ваньинь, - очень тихо произнес глава Лань. - Если ты захочешь, я сыграю тебе Песнь очищения сердца. Цзян Чэну показалось, что он ослышался. Разумеется, он знал об этой технике клана Гусу Лань - все адепты ордена учились владеть исполнению различных мелодий на гуцине или на флейте. Но он также знал, что лично глава Лань регулярно исполнял эту песнь для своего названого брата, Не Минцзюэ, ныне покойного, чтобы успокаивать его буйствующую ци, постепенно приведшую его к печальному концу. Что означала эта мелодия для Сичэня? Была или она подобна клятве, что когда-то давно на причале Юньмэна дали друг другу двое других названых братьев? И каково ему было предложить сыграть ее сейчас для него, Цзян Ваньиня? Каким бы отвлеченным ни был в последнее время Цзян Чэн, эти слова не могли не перевернуть что-то в его душе. Он забыл и о зеркале, и о собственном горе, пораженно глядя на лицо Сичэня, на его острые скулы, изящный подбородок, идеально собранные волосы. И на пальцы, неподвижно зависшие над струнами. Ваньиня накрыло странное, но сильное ощущение того, что отказаться сейчас от предложения Лань Хуаня - это совершить еще одно предательство, ударив по столь открытому и ранимому сейчас сердцу. - Лань Сичэнь, - он не узнал собственный голос, - я прошу тебя, сыграй мне Песнь очищения сердца. И Сичэнь в ответ только закрыл глаза, опустил пальцы на струны, и первая тягучая нота наполнила комнату, переплетаясь с закатными лучами и запахом речной воды. Наполнила также и сердце, и мысли Цзян Чэна, затопляя его тихой, но светлой печалью и чувство сострадания и очищения. …погрузившись в музыку, растворяясь в ней, он совсем потерял счет времени. Солнце постепенно садилось, и заканчивал Сичэнь уже в сумерках. Все это время Цзян Чэн не отрывал взгляда от его лица. С самого начала Лань закрыл глаза, его пальцы гладили струны - и ни разу не ошиблись, не взяли ни одной фальшивой ноты даже в наступающей темноте. Черты лица Сичэня тоже терялись в медленно наступающих сумерках, но Цзян Чэн наблюдал за ним столь завороженно и внимательно, что не смог не заметить, как с последними тягучими, плавно затихающими густыми нотами на глазах Лань Хуаня выступили слезы. Тот по-прежнему сидел с закрытыми глазами, словно не замечая этого, только вздрогнул, когда слеза капнула на гуцинь, вызвав тихий отклик струны, о которую разбилась. Удивительно, но отзвук вписался в текущую мелодию столь органично, словно присутствовал в ней изначально. Закончив играть, Сичэнь медленно, очень медленно накрыл инструмент обратно тканью. Он глядел прямо перед собой, и Цзян Чэн знал, чьи тени тот видит сейчас перед собой. Высокую крепкую фигуру Не Минцзюэ и мягкий взгляд Цзинь Гуанъяо. - Прости меня, Цзян Ваньинь, - голос Лань Хуаня еле заметно дрогнул. Вместо ответа Цзян Чэн придвинулся ближе, взял его лицо в ладони и поцеловал, вкладывая в это действие все, что ему так было сложно выразить словами. Нежность, боль и сострадание, - то, что он испытывал впервые в жизни. То, что пробудила в нем забота Сичэня и его музыка. Его доверие. И успел заметить, как слегка расширились глаза Сичэня - перед тем, как тот ответил. И Цзян Чэн почувствовал в этом ответе щемящую сердце смесь отчаяния и благодарности.