зеркало

Лань Сичэнь больше не играл ему Песнь очищения сердца. Возможно, не считал нужным, - глава Цзян вроде бы очнулся от своей одержимости. Но Цзян Чэн подозревал иное. Он был свидетелем того, как трудно, на самом деле, Лань Хуаню далось то исполнение. И дело было не в отсутствии практики как таковом, а в том, что он впервые играл ее кому-то после гибели Не Минцзюэ. Тем не менее, отношения между ними заметно изменились. И это касалось не только прикосновений, которых стало больше в течение дня, - даже их ночное время, время, принадлежащее только им двоим, стало иным. В молчаливую и несколько спокойную до этого близость незаметно, мало-помалу вплеталась страсть, а Цзян Чэн более не считал нужным сдерживать свои реакции и собственный голос. Более того, Лань Сичэнь последовал его примеру, и не было большего удовольствия, чем сцеловывать негромкие стоны с его губ. Сближение выражалось и в том, что однажды Цзян Чэн не покинул спальню Сичэня после времени, проведенного вместе, а тот не возразил, только улыбнулся, одобряя. Правда, у свободы, которую позволял себе Ваньинь во время весенних игр, была и обратная сторона. В моменте наслаждения Цзян Чэн совсем забывал о том, что тонкие стены и резные перегородки совсем не скрывают разносимые по поместью звуки. Поэтому, когда однажды Цзинь Лин, краснея, заявил за ужином, что отныне его спальня будет находиться на другом конце поместья, а потом тихо брякнул себе под нос что-то о «неподобающем поведении», глава Цзян лишь тоже покраснел, нахмурив брови, а затем выдал одобрительную тираду о пользе самостоятельности для юного главы клана. И успел заметить на щеках Сичэня легкий румянец. Эти дни, пожалуй, можно было назвать счастливыми, - Цзян Чэн даже не мог вспомнить, когда в последний раз переживал подобное. Однако вырванные из древней книги листки, которые он то носил с собой, то прятал в своей спальне, словно жгли ему руки и сердце. Он не раз задумывался о том, что стоит уничтожить руководство по обращению с зеркалом, например, сжечь, но при взгляде на полувыцветшие слова почему-то терял всю свою решимость. Были ли беспокойные мысли о непринятом решении следствием того, что Сичэнь больше не играл ему Песнь очищения? Цзян Чэн не знал, но постепенно снова и снова проваливался в легкую тревогу и тоску по собственному детству. А однажды он обнаружил себя в той самой комнате, смутно помня, как оказался здесь. Листки, спрятанные на груди, словно раскалились и жгли прямо сквозь одежду. Вся боль вернулась разом, накрывая Цзян Чэна сокрушительной волной, а вместе с ней и слабость. Он упал на колени, прижавшись ладонями к холодной поверхности зеркала и молил его отозваться, пока артефакт, наконец, не открыл ему снова окно в счастливый и беззаботный мир. Кажется, именно тогда он на самом деле принял окончательное решение. Он проведет ритуал, хотя бы попытается. Нет, разумеется, он пытался взвесить все последствия подобного шага; все медитации Цзян Чэна сейчас были посвящены именно этому. Сомнений было много. Цзинь Лин, его юный и неопытный племянник, на которого уже свалилась такая ответственность. Цзян Чэн заявил остальным главам и всему клану Цзинь, что племянник временно поживет в Юньмэне, несколько месяцев, чтобы Саньду Шэншоу подготовил его к нелегкой ноше главы великого ордена. Однако это время было на исходе, и Цзинь Лину в любом случае совсем скоро предстояло отправиться в Башню золотого карпа. Его собственный клан… что ж, это, с одной стороны, действительно являлось большой проблемой. С другой стороны, за последние годы Цзян Чэну удалось полностью поднять Юньмэн Цзян из упадка и восстановить его былое величие. Сейчас орден находился в стабильном состоянии и крепко удерживал свои позиции. Пока что наследником являлся один юноша - дальний родственник Ваньиня по линии матери; Цзян Чэн испытывал некоторые сомнения в его лидерских качествах, зато был полностью уверен в своих ближайших советниках, которых выбирал лично долго и тщательно. Они удержат клан на плаву, пока юнец будет набираться опыта. Почему-то сильнее всего его заставляли колебаться мысли о Лань Сичэне. Воспоминания об их редких разговорах, молчаливых совместных ужинах, касаниях его теплых пальцев, их сплетающихся стонах и рваном дыхании, сливающемся в единое, - и, конечно, о разливающихся в вечернем воздухе чуть печальных, но таких величественных и плавных звуках гуциня, - все эти воспоминания почему-то будили в глубине души Цзян Чэна тянущее и тоскливое чувство вины. И все же в их с Сичэнем отношениях не хватало чего-то, что могло бы заставить Ваньиня передумать. Да, Лань Хуань все еще заботился о нем и был невероятно нежен и ласков, но Цзян Чэн интуитивно чувствовал, что он не подпускает его к себе до конца. Сичэнь дважды просил его довериться ему и рассказать о тревогах и печалях, но ни разу не заговорил о собственном камне на сердце, и почему-то казалось, что, спроси Цзян Чэн напрямую, тот не будет готов ответить. Неуверенность и колебания, которые иногда проскальзывали в задумчивом и грустном взгляде Ланя, только усиливали это ощущение. Сичэнь заботился о нем, но не позволял заботиться о себе, и Ваньинь почему-то чувствовал себя слегка уязвленным. Это напоминало ему что-то, что-то болезненное и тревожное, и он мучился, пока не осознал, что подобным образом когда-то поступил Вэй Ин, отдав ему собственное золотое ядро и умолчав об этом из желания уберечь. Конечно, его уход причинит Цзэу-цзюню сильную боль. С другой стороны, Цзян Чэн для того и собирался отправиться назад, чтобы все изменить, все исправить. Находясь рядом со всеми юными заклинателями, он сможет их предупредить, помочь им избежать будущих ошибок, приведших мир к нынешнему его виду, направить на нужный путь. Он сможет помочь и Сичэню - рассказать о Яо вовремя, чтобы тот не стал ему доверять изначально, не подпустил к себе так близко. И разве он не сделает этим для Лань Хуаня гораздо больше, чем может сейчас? ...Ритуал был совсем несложным. Нужно было всего лишь зеркало Сянцай Гоцю, круглый знак, начертанный на полу перед ним, и жертва артефакта, готовящаяся уйти в столь вожделенный мир. Громко произнеся свое желание и обозначив добровольность намерений, жертва делала шаг и растворялась в зеркале, перемещаясь таким образом в прошлое. Знак Цзян Чэн начертал на полу куском угля, старательно копируя его с древнего листка бумаги с предельной точностью. Слегка поколебавшись, он все же заменил в одном месте символ "смерть" на противоположный ему, "жизнь". Прислушался к себе, пытаясь проверить, не колеблется ли он, действительно ли его уход будет полностью добровольным. Однако внутри царила лишь звенящая горькая пустота. Он оглядел свое творение на полу и медленно шагнул в центр круга. Его сердце забилось чаще, когда зеркало, почуяв возможную жертву, ожило само и почти сразу, и в бронзовом обрамлении возникла фигура мальчика. В отличие от последних визитов, сейчас тот смотрел прямо на Ваньиня, видел его и чувствовал. Смотрел так, будто ждал чего-то. - Я уже иду, - Цзян Чэн не смог сдержать улыбку. - Я очень жду тебя, Цзян Ваньинь, - малыш несколько смущенно засмеялся. - И мама с папой ждут, и шицзе, они будут очень рады, я точно знаю! - он улыбался в ответ широко и светло, глядя на взрослого Цзян Чэна с искренней радостью и нетерпением. Цзян Чэн на мгновение закрыл глаза, выдыхая и пытаясь достичь того же сосредоточения, которое всегда было так необходимо перед битвой. Опустился на колени, коснулся пальцами пыльных досок пола, прощаясь. В душе его забилось теплое предчувствие того, что это прощание вот-вот сменится приветствием - тех же досок, но одновременно иных, еще не горевших стараниями Вэней. Досок, по которым каждый день ступают отец и мать и по которым бегает он сам. Затем он выпрямил спину и открыл глаза. - Я, Цзян Чэн, по второму имени Цзян Ваньинь... - начал он ясно и громко. - Цзян Чэн!! Остановись, я умоляю тебя, Цзян Чэн!.. На пороге комнаты стоял Лань Сичэнь и в ужасе глядел на происходящее широко раскрытыми глазами.