зеркало

Обращение, не слышанное им много лет, слишком личное обращение, словно выдернуло Цзян Чэна в реальный мир. Он в изумлении уставился на Сичэня, непонятно как здесь оказавшегося. А затем гневно нахмурился, чувствуя закипающую внутри ярость. Этот Лань посмел прервать, возможно, одно из самых важных дел Ваньиня за всю его жизнь, да еще и обращался к нему так, как не имел права! Цзян Чэн медленно повернулся к нему, и в его темных глазах плескалась злость. Сичэнь же торопливо шагнул внутрь комнаты. - Что бы ты ни задумал, Цзян Ваньинь, я умоляю тебя сначала выслушать меня, - казалось, он задыхался. - Я не стану останавливать тебя силой, если ты не переменишь своего решения. Но ты должен узнать некоторые вещи. Только сейчас Цзян Чэн заметил в руке Ланя какой-то листок. Сердце нехорошо сжалось в предчувствии чего-то дурного. - Я нашел это случайно, - Сичэнь нервно сжал листок. - Сегодня в библиотеке я обнаружил раскрытую на середине книгу, в которой почему-то не хватало нескольких страниц, - он кинул взгляд на разложенный на полу лист с изображением знака. - Это вызвало мое любопытство, и я изучил всю книгу. В самом конце ее содержалась очевидно более поздняя приписка о некоем зеркале, описанным ранее в трактате, - однако описания этого я не встретил, из чего сделал вывод, что оно находится на изъятых страницах. В той приписке говорилось… - голос Сичэня дрогнул, но он сумел взять себя в руки и продолжить. - В той приписке говорилось о том, почему Сянцай Гоцю перестало использоваться заклинателями. Он замолчал на некоторое время, и в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь звуком ветра в листве и тихим плеском воды, доносившимися из зеркала. - Артефакт был забыт, потому что через некоторое время выяснилось, что он опасен для живых заклинателей, - наконец, тихо продолжил Сичэнь, глядя на знак на полу. - Для того, чтобы перемещать души в прошлое, ему нужна была энергия. И эту энергию зеркало черпало из живых заклинателей, проводящих ритуал. Оно забирало их жизненную силу, совсем как у тебя в последние дни, а в некоторых случаях отнимало и душу, - так, что от людей оставались лишь пустые оболочки, не способные чувствовать, говорить, есть и пить. Видимо, эти поглощенные души живых тоже отправлялись в прошлое, но что происходило с ними там, никому понять не удалось. Судя по тому, что мир в настоящем не менялся после их ухода, они рассеивались так же, как и души умерших. Цзян Чэну показалось, что его ударили в живот. Он судорожно втянул носом воздух - его надежды изменить мир и все исправить таяли, как дым. Сичэнь не лгал ему и не лукавил, Ваньинь видел это по его лицу и по тому, как нервно его пальцы стискивали листок. И от этого его все больше и больше накрывало отчаянием, глухим и безысходным, которое, смешиваясь с уже захватившим его гневом, побуждало его сделать что-нибудь. Хоть что-нибудь. Например, показать этому глупому Ланю, как тот ошибается, если думает, что может переубедить главу Цзян, уже принявшего решение. - И ты думаешь, Лань Сичэнь, что это меня остановит? - Цзян Чэн рассмеялся, жутко, обреченно, почти нечеловечески, без капли веселья. - Что я сам не догадывался о возможности такого исхода? Я собираюсь впервые провести ритуал, в котором добровольной жертвой является живой человек, а не душа, уже покинувшая тело. Я знаю, что, скорее всего, не смогу вернуться обратно, - сердце больно кольнуло, - но если есть хотя бы малейший шанс попасть в тот мир, увидеть себя, предотвратить все страшные ошибки, которые я совершал на своем жизненном пути, видят предки, я сделаю это. Я не могу не оказаться снова рядом с отцом и матерью, раз у меня есть такая возможность. Да, я не могу отпустить прошлое, Лань Сичэнь, но разве этот мир в настоящем стоит того, чтобы за него держаться? Разве он не наполнен лишь сожалениями о свершенных деяниях и печалью от невозможности что-либо изменить?! - Цзян Чэн чувствовал, как его физически трясет, слышал свой голос будто со стороны, - голос уже не просто громкий, но выкрикивающий все эти слова так отчаянно, словно старался, чтобы их услышал не только Лань Хуань, но и сами боги. Ему хотелось уничтожить хоть что-нибудь, лишь бы выплеснуть эту бесконечную бурю чувств. Сичэнь не отшатнулся ни от взгляда, ни от криков Цзян Чэна. Смотрел на него широко распахнутыми глазами - так, будто душа его разрывалась на части. А когда заговорил, голос его был тихим и сломленным. - Цзян Чэн, ты думаешь, что никто не в силах понять твою боль, что никто не переживал таких потерь, какие пережил ты, - говорить ему было явно очень трудно. - И в некоторой степени ты прав, ведь опыт каждого является неповторимым. Но оглянись вокруг: неужели каждый из нас не потерял того, кто был ему ближе и важнее всех? У каждого есть свои тени и призраки прошлого, что приходят по ночам в кошмарах, крича о том, как им больно, - кажется, плечи Сичэня легко вздрогнули. - Ты думаешь, что ты одинок в том, что мучает тебя, но это не так. На моих плечах тоже лежит не только груз потерь, но и череда ошибок, что привели к тому, с чем я живу сейчас. Цзян Чэн изумленно распахнул глаза. - Я своими руками убил названого брата, - голос Сичэня стал громче и отчаяннее, он явно дрожал от волнения. Лань Хуань сделал шаг к Цзян Чэну и зеркалу, один, затем другой. - Я сделал это, поддавшись минутному страху и разочарованию. Я узнал, что один мой брат привел к гибели другого. Я пережил сожжение моего ордена, моего родного дома. Что же, ты считаешь, мне тоже стоит последовать твоему примеру? - он посмотрел на зеркало долгим взглядом, а потом развернулся к Цзян Чэну всем телом, оказываясь ровно между ним и артефактом. - Ты говоришь, что этот мир ничего не стоит для тебя. Но разве это не потому, что ты отказываешься видеть в нем то хорошее, что в нем есть, несмотря ни на что? - Сичэнь помолчал несколько мгновений. - Мне жаль, что ты не видишь, как он бывает прекрасен. Как покачиваются на волнах реки лотосы, которые являются символом твоей семьи, памятью о ней. Как предан тебе весь твой орден, как он любит своего главу. Как любит тебя твой племянник, для которого ты остался единственным близким человеком. И как люблю тебя я, - последнее прозвучало совсем тихо, но Цзян Чэну показалось, что эти слова ударили грозовым раскатом, оглушающим, выбивающим почву из-под ног. Он пытался вдохнуть и не мог, а Сичэнь поднял ладонь в просьбе дать ему закончить свою речь. - Да, я ошибся в том, что колебался слишком долго вместо того, чтобы быть с тобой откровенным. Тебе так нужно было тепло, а я сомневался, не желая взваливать на тебя еще и свои чувства, не желая становиться еще одним грузом и долгом, - потому что я боялся, что ты вменишь в себе в обязанность платить мне за мою заботу о тебе. Я не решался открываться тебе, не желая обременять тебя своей болью, хотя больше всего на свете жаждал твоей искренности и откровенности. Твои чувства, твоя порывистость, то, насколько ты казался мне живым по сравнению с другими, - все это помогало держаться и мне. Делало мою жизнь светлее. Цзян Чэн вскинул на него глаза в немом вопросе. - Да, - выдохнул Сичэнь, поняв его без слов. - Да, Песнь очищения сердца была моим признанием. Вместо слов, на которые мне давно стоило бы решиться. Зато я могу произнести их сейчас, - он на мгновение прикрыл глаза, а затем взглянул в лицо Ваньиню прямо и ясно. - Цзян Чэн, больше всего на свете я хотел бы, чтобы ты стал моим спутником на стезе совершенствования. Я признаюсь тебе в чувствах и прошу тебя об этом. Цзян Чэн молчал. Лань Хуань стоял прямо перед ним, но из-за его спины выглядывал нетерпеливый и светлый маленький он же, а еще в зеркале виднелись очертания поместья Юньмэн. Еще не сгоревшего. Еще наполненного смехом и радостью… - С дороги, Цзэу-цзюнь, - охрипшим, но твердым голосом произнес Цзян Чэн. И обнажил Саньду, вынимая его из ножен.