Счастье Пигмалиона

Под глухой набат Подобно чертополоху Идет чума

Гомон. Надменный, нудный, нетерпимый гомон. Он настолько давно идет со мной рука об руку, что уже обрел образ — нечто среднее между Эгашем Монишем и Торквемадой. Он проходит маршем по моему мозгу и сознанию, предавая огню любую пробу мысли, образа и думы, оставляя позади себя тлеющие руины прошлых стремлений и надежд. Он столи́к — каждый раз, когда Он приходит, Он говорит-говорит-говорит своими множественными голосами. Один скулит, истошно и безнадежно, другой — заходится в вопле сколь праведном, столь и гневном, третий — строго и неотступно повествует, и повесть его, из-за механически-методичной интонации, больше схожа с дохлой плесневелой проповедью. Каждый его приход предвещается постепенным изменением мира вокруг. Цвета сереют, любая еда становится вкуса пыли и песка. К этому я привыкла, но к последствиям — не смогу никогда. Воздух резко тяжелеет, будто бы сдавливает виски, приоткрыть глаза кажется чем-то из области фантастики — от боли они слезятся. И голоса-голоса-голоса… Каждый раз я пытаюсь отбросить их, не дать им реальной власти надо мною, признав их, и каждый раз спустя некоторое время я осознаю, что отвечаю им, оправдываюсь перед ними — жалобно и бессильно. Большинство их возгласов бессмысленны, а потому и безопасны, но порою… — Ты ведь прекрасно понимаешь, что это ложь, не так ли? …их вопросы наводят на меня ни с чем не сравнимое чувство ужаса. Голос может быть разным, и в этот раз он абсолютно индифферентен. Единственная его эмоция — легкая насмешка. Будто большего внимания я не заслуживаю. — Не то чтобы ложь плоха — нет, что ты, чудеснейшее изобретение! Но ты… Умудрилась столь отвратительно ее исковеркать, что это даже поразительно. Оскорбительно, может… Я молчу, стиснув зубы. Малейшее проявление интереса к его словам означает полное поражение. — Не стоит недооценивать искусство монолога, дорогая. Твое молчание мне нисколько не помешает, не сомневайся. — он на секунду замолкает, будто задумавшись, и после, с неожиданной долей издевательского энтузиазма, продолжает. — Вот например! Задумайся на секунду, будь добра, и скажи — нет, можешь даже просто про себя подумать — что в ней такого, что ты столь ею дорожишь? Ублюдок. Его упоминание о ней каждый раз приближает меня к грани срыва, желания наплевать на то, что я не должна ему отвечать, и высказать, выкрикнуть, что он не имеет ни малейшего права… — Трогать твою дорогую барышню? — краткий журчащий смешок создает резкое ощущение диссонанса со смыслом его речей. — Я тебя умоляю, сдалась она мне. Я лишь говорю тебе — подумай! На минуту решись выйти из столь комфортного тебе мирка и подумай — кто она? Когда вы познакомились, каково ее имя, с каких пор вы… вместе. Слова его бьют под дых. Забирают воздух. Холод ядовитыми и юркими змейками пробирает все тело. Меня подташнивает. Я не замечаю, как начинаю бормотать неуверенные ответы: — Нет-нет-нет, не то… Ты ее не знаешь, Она не… — в голове ее образы, ее слова и ее взгляды. — Всегда, всегда была Она, и не требуются ей ни твои сомнения, ни мои опровержения. Т-ты не знаешь ее! Не смей! Не смей, не смей, не смей… — Но вернемся к прошлой теме. Ложь. Что, как всем известно, является худшей формой лжи? Вдруг меня обнимают — руки знакомо ледяные. Я делаю усилие, вслушиваясь в голос. Да, это Она. Волосы ее привычно окружают узорными крепостными стенами, даруют успокоение. Я судорожно тяну ее на себя, прижимаюсь к шее, вдыхаю ее запах. Гомон сходит на нет. Цвета приобретают обыкновенную теплоту. Последние его слова прежде, как я надеюсь, окончательного ухода: — Верно, самообман, — интонация беззаботно весела, будто он наконец бросил попытки убедить меня в своих бреднях. — тринадцать очков Гриффиндору!