Глава 3. Слёзы преступного мира.
5 июня 2023 г., 03:08
Феликс никогда бы в своей жизни не подумал, что однажды что-то, — а если быть точнее кто-то, — заинтересует его больше денег. Он всегда обожал хрустящие купюры в своих пальцах: ему приносило удовольствие одно осознание того, что на его пластиковой карте хранится столько денег, что он без труда может купить себе парочку домов где-нибудь в Европе на берегу моря или, может, несколько машин, — на каждый день недели или по настроению. Он и сейчас любил деньги, но теперь они не вызывали в нём прежних эмоций.
Зато Хёнджин заставлял кровь закипать, сердце метаться в грудной клетке, словно сходящая с ума птица, а мозг бить тревогу, потому что чувств становилось слишком много, и Феликс ощущал себя перегруженным компьютером, который вот-вот взорвётся. А Хван словно был тем самым бесчестным пользователем, который открывал всё новые и новые вкладки, приложения, документы, заставляя компьютер, — то есть, Феликса, — судорожно обрабатывать запросы, чтобы выдать ответ.
Ли ещё несколько дней ходил словно заведённый, не находя себе места, и кидал на Хёнджина растерянные взгляды. Свой портрет, подаренный Хваном, Феликс носил всегда с собой и каждый раз, когда оставался один, внимательно вглядывался в рисунок, не веря в то, что Хёнджин действительно захотел его нарисовать.
Ещё и так красиво. Кажется, Феликс в жизни не был таким красивым, каким его изобразил Хван.
Ли чувствовал себя неловко, словно ему доверили что-то слишком сокровенное, что-то, чего он был абсолютно недостоин. Возможно, конечно, роль играло и то, что Феликс абсолютно бесцеремонно объявился в обычной дневной жизни Хёнджина, — но не специально ведь, — переворачивая все с ног на голову и смешивая две сущности Хвана, которые тот так старался отделять друг от друга. Ли не то что бы чувствовал вину, — такого в нём отродясь не было, — но у него было ощущение, будто он должен извиниться перед Хёнджином. Или хотя бы поговорить с ним об этом… и о подаренном портрете в частности.
Впрочем, сам Хван вёл себя как обычно: чуть улыбался краешками губ, когда замечал на себе взгляды босса, хихикал, когда проходил мимо барной стойки, где Минхо намешивал очередной коктейль Феликсу и стебал начальника как только мог, всё также иногда капризно хныкал, возвращаясь от очередного клиента и заявлял, что он устал и у него всё болит. Ли казалось, что только он один придал произошедшему какой-то смысл: для Хёнджина, видимо, ничего не изменилось.
И Феликс даже не знал, радоваться ему этому или расстраиваться.
Хёнджин мозолил глаза, постоянно напоминал о себе и о чувствах Ли к нему, — как будто специально, — и всегда смотрел так пронзительно своими глубокими глазами, что Феликсу хотелось поскорее сбежать и спрятаться куда-то, лишь бы не видеть этих взглядов в свою сторону.
К счастью, а, может, и нет, Чонину взбрело в голову погонять Ли по разным заданиям, — причем некоторые из них были до абсурда глупые, и Феликс прекрасно понимал, что над ним издеваются, но возразить не мог, — и в публичном доме он стал появляться в разы реже. Минхо, который оставался за главного в «отеле», являющимся на деле элитным борделем, стабильно два раза в день звонил боссу и высказывал свои недовольства по поводу слишком наглого поведения проституток, которые донимали старшего с иногда абсолютно глупыми пожеланиями и искусно играли на нервах. Феликс терпеливо выслушивал все возмущения Минхо и уверял, что скоро всё вернётся на круги своя.
Ли, на самом деле, почти специально выполнял все поручения медленно. Даже если они требовали срочности, Феликс по крайней мере мог объезжать весь город на минимальной скорости, чтобы почти к концу смены приехать в публичный дом и, коротко поздоровавшись с раздражённым Минхо, уехать домой. Ли делал всё, чтобы не видеть Хёнджина, и у него это успешно получалось: за последний месяц Феликс столкнулся с Хваном только пару раз, когда тот только приходил на смену, пока Ли собирался уезжать на очередное поручение.
Больше они не пересекались, и Феликсу как будто бы даже стало спокойнее: он не видел отвратительных меток на теле Хёнджина и поэтому не ревновал, не получал эти харизматичные усмешки и соблазнительные взгляды и поэтому не чувствовал, как сердце начинает бешено биться о рёбра, грозясь проломить их. В мыслях всё также витал образ Хвана с кучей учебников в руках и забавной сумкой-шоппером на плече, и рисунок всегда лежал в бардачке в машине, но больше не было этого терзающего чувства.
Но Ли не мог не видеться больше с Хёнджином, и даже не потому, что к их постоянным встречам обязывала работа, а потому, что Феликс начал совсем чуть-чуть скучать. Об этом он, конечно, никому не рассказал — просто после выполнения очередного задания Яна приехал обратно в отель, хотя обычно, никому ничего не говоря и ни о чём не предупреждая, уезжал к себе, чтобы опять высушить до дна бутылку дорого виски и завалиться спать до середины следующего дня.
Этой ночью в публичном доме было спокойно: посреди недели всегда было гораздо тише, чем по пятницам и на выходных — людей больше своих низменных потребностей заботила обязанность вставать ни свет ни заря, чтобы поехать на работу. Такие дни все проститутки любили больше, не смотря на меньшую выручку: со временем собственный покой становился важнее лишних ста пятидесяти тысяч вон.
— В кои-то веки ты решил нас навестить, — раздражённо фыркнул Минхо, ставя перед Феликсом бокал.
— Будто бы я сам вызвался на выполнение этих идиотских заданий, — съязвил Ли, делая небольшой глоток: от алкоголя, который он вливал в себя на протяжении всего месяца, уже воротило. — Где Хёнджин?
— Уже ищешь своего возлюбленного? — усмехнулся Минхо, опираясь на барную стойку и по-кошачьи щуря глаза. — Уехал на вызов. Скоро вернуться должен, вроде бы.
Но Хёнджин не вернулся ни через пятнадцать минут, ни через час, и даже через два он так и не объявился.
— Его заказал кто-то из верхушек? — напряжённо спросил Ли, смотря на экран телефона, где белым горели цифры.
— Вроде бы глава какой-то крутой компании. Заплатит много, если ты об этом.
Не то что бы Феликсу сейчас вообще было дело до денег — ему было дело только до Хёнджина. Ревность обжигающим костром взметнулась внутри груди, и Ли тихо выдохнул, пытаясь её потушить. Он сам понимал, что всегда должен держать в голове осознание того, что работа Хвана — продавать своё тело любому, кто захочет его купить; но сердце каждый раз рвалось напополам и поперёк горла вставал ком из смешанных злости, ревности и грусти. Феликс уже давно пытался свести все взаимодействия с Хёнджином на «нет», — может, эти все попытки были безуспешны, но всё же, — причём отчасти именно из-за этого отвратительного чувства, которое разъедало изнутри.
Ли открыл телефонную книжку, тыкая пальцем на кнопку вызова. Из трубки раздался приятный женский голос, который сообщил о том, что абонент недоступен. Феликс стиснул зубы, стараясь скрыть раздражение, перемешанное с нарастающим беспокойством, и отложил телефон, тут же вливая в себя весь стакан алкоголя.
— Он всегда недоступен, когда работает, ты же знаешь, — хмыкнул Минхо, замечая состояние Феликса; на его лице быстро появилась язвительная усмешка, и Феликс уже знал, что в этом нет ничего хорошего. — Или ты боишься, что твою красивую и дорогую игрушку сломают?
О, Феликс ожидал чего-то такого — в конце концов, Минхо никогда не прощал высказываний в сторону Джисона, которые не так давно позволил себе младший Ли.
Но ярость быстро разошлась по артериям вместе с кровью, которая начала кипеть от изменённого состава: казалось, что за одно мгновение клетки крови перестали переносить кислород и теперь несли только взрывающуюся злость. Феликс схватил старшего за ворот идеально выглаженной рубашки и рывком притянул его к себе, слыша, как трещит белоснежная ткань под его пальцами. Он почти столкнулся лбами с Минхо, на лице которого сияла искажённая раздражением улыбка — Феликс почти чувствовал, как упивается его злостью старший. Это бесило ещё больше, и пальцы младшего быстро сомкнулись на чужой шее, царапая ногтями нежную кожу.
— Послушай сюда, ублюдок, — прошипел Феликс, не отрывая взгляда от темнеющих от злости глаз Минхо, — то, что мы с тобой тут водим эту вонючую дружбу, ещё совсем не значит, что ты можешь открывать свой поганый рот в сторону Хёнджина. Если ты ещё раз позволишь себе назвать его игрушкой, шлюхой или кем-то ещё, я устрою твоему дорогому Хани Ад на земле.
Ли видел, как в глазах Минхо промелькнул чистый страх: он знал, на что способен Феликс, и он знал, что тот всегда держит свои обещания. А Феликс знал, на какие точки надо давить: у абсолютно непрошибаемого Минхо, совершенно также, как и у самого сутенёра, было лишь одно слабое место, из-за которого можно было убить этого человека морально — буквально превратить его в ходячее тело без души. И хотя Феликс понимал, что однажды кто-то также может решить сыграть с ним, он всё равно не гнушался напоминать Минхо о том, что жизнь его возлюбленного находится в запятнанных кровью руках сутенёра.
И ещё парочка растоптанных судеб и несколько капель крови совсем не смутят Ли.
— Ты меня понял? — уже тише и спокойнее сказал Феликс, отпуская чужую шею, на которой остались краснеющие следы.
Минхо окинул его ледяным взглядом и вновь расплылся в гадкой усмешке, которая, тем не менее, больше не раздражала Феликса: в ней было что-то понимающее, словно сочувствующее.
В конце концов, они находились в похожих ситуациях.
— А сам столько раз говорил мне, что влюбляться в проституток — глупая идея, — тихо заметил Минхо, потирая шею. — Добро пожаловать в клуб.
— Да, — выдохнул Ли, прикрывая глаза и подпирая голову рукой. — Спасибо за гостеприимство.
Феликс, на самом деле, до сих считал, что влюбляться в проституток — идея абсолютно идиотская, и способен на неё только безумец, которому нравится страдать. Видимо, он относился именно к таким глупцам, потому что ничего не мог сделать с чувством влюблённости, разрывающим грудную клетку.
Ли знал, что это принесёт много боли, — как ему, так и самому Хёнджину, — но не был способен разлюбить.
***
Хёнджин вернулся уже совсем под утро, когда до конца смены оставалось всего каких-то жалких пару часов. Феликс так и не сомкнул глаза, хотя не спал уже добрые два дня, и боль в голове стучала по вискам с такой силой, что Ли казалось, что он вот-вот отключится или, как минимум, прострелит себе голову любимым Вальтером, который ждал своего часа в кармане. Ему было жизненно необходимо вновь увидеться с Хваном после почти месячной разлуки, — можно ли это было вообще назвать таким романтично-громким словом, если максимумом их отношений был быстрый секс? — и поговорить хотя бы несколько минут, а не пару секунд. Правда, Хёнджин, кажется, не был настроен на разговоры. Он выглядел очень уставшим, — намного более, чем в те моменты, когда Феликс отправлял его отдыхать, — и еле передвигал ноги, потирая покрасневшие глаза. И, наверное, если бы Хван был очередным офисным работником, а Ли его типичным боссом, и находились они бы в каком-то бизнес-центре, то Феликс бы не придал такому виду парня значения, — может быть, посокрушался сам себе о том, какой Хёнджин бедный, но не более. Но Хёнджин был проституткой, Феликс сутенёром, и находились они в публичном доме, а поэтому такое состояние Хвана ужасало: Ли почувствовал, как сердце упало куда-то вниз, когда Хёнджин почти прополз мимо в сторону своей комнаты, не посмотрев ни на кого и ни с кем не поздоровавшись. В воздухе после парня не осталось привычного призрачного запаха парфюма и вкусно пахнущего шампуня, и, боже, от Хвана пахло потом и тем самым грязным и отвратительным запахом, которым пахнет в комнате, где только что обсуживали клиента. — Как-то он… неважно выглядит, — тихо заметил Минхо, поджимая губы: в его взгляде виднелся огонёк того самого дерьмового понимания, и Ли, кажется, чувствовал физическую боль от осознания, что ему, видимо, не показалось. — Пиздец, — сокрушённо выдохнул Феликс, вставая с барного стула и направляясь следом за Хёнджином. — Закрой смену раньше. Пусть все идут домой. Дверь в комнату Хвана уже начинала вызывать бурю самых отвратительных эмоций, тошноту и желание никогда не заходить внутрь: в последнее время именно с этим местом связывались негативные воспоминания, в которых главным героем всегда фигурировал Хёнджин. Ли даже не представлял, — и не хотел представлять, — что испытывал Хван, почти каждую ночь оказываясь в этом номере. В комнате были зашторены все окна и выключен свет, из-за чего первые лучи восходящего солнца лишь в очень редких местах пробивались внутрь; тут царила полутьма, от которой лучше никак не становилось. Воздух в номере был спёртый, и неприятный запах заполнил каждый уголок, заставляя Феликса стиснуть зубы посильнее: впервые за долгое время, если не за всю жизнь, ему хотелось и плакать, и метать одновременно. Он медленно подошёл к кровати, на которой лежал Хёнджин: его тело было максимально расслабленно, но он не спал, и его взгляд блуждал по узорам на дорогих плотных шторах. Феликс остановился, внимательным взглядом оглядывая чужое тело; но в полутьме почти ничего не было видно, и он мог заметить только темнеющие пятна на длинной шее, кожу которой не прикрывал расстёгнутый воротник помятой рубашки. — Деньги в пальто, — тихо сказал Хван, прикрывая глаза и выдыхая. — Возьми сам, пожалуйста, — он чуть усмехнулся. — Ты будешь в восторге. Там в разы больше, чем обычно. — Что произошло, Хёнджин? — прошептал Ли, садясь на кровать рядом с чужим телом, которое тут же напряглось и отодвинулось на пару сантиметров. — Это, наверное, самая прибыльная ночь, знаешь, — продолжил парень, не открывая глаз. — Никогда не видел столько денег вживую. — Хёнджин, — Феликс правда пытался, чтобы это прозвучало твёрдо и безотлагательно, но получилось как-то слишком жалостливо; он протянул руку и аккуратно коснулся чужого плеча. — Не игнорируй мой вопрос. — Может, больше и не увижу, но всё равно круто… — Хёнджин! Восклик Ли словно разрезал ту тяжёлую атмосферу, которая была в этой комнате, заставляя задыхаться с каждой секундой. Феликс никогда не позволял себе столько эмоций, никогда не показывал этих чувств никому, но сейчас всё его сознание окутывалось самыми страшными мыслями, и он не мог их терпеть — просто не получалось. Феликс не трусил кидаться в самый эпицентр стрельбы, когда очередная встреча с вражеской группировкой заканчивалась не очень удачно, не боялся однажды получить пулю в лоб, а когда самые старшие рассказывали о жестоких пытках с целью выудить информацию, Ли со смехом заявлял, что не открыл бы рта даже если бы с него снимали скальп. Феликс знал, что его считают безумным дураком без инстинкта самосохранения; знал, что все говорят, что у него нет страхов. Ли правда был отбитым на голову, если дело касалось перестрелок, войн с другими группировками и всех остальных прелестей преступного мира. Он не боялся ничего. Кроме того, что однажды Хёнджина переломают изнутри и раскрошат всё то, что называют личностью, на мелкие кусочки. Феликс видел таких, и осознание того, что Хван может стать одним из них, приводило его в ужас. — Феликс, я устал, — вздохнув, ответил Хёнджин, открывая глаза и бросая на Ли по-настоящему замученный взгляд: так смотрят люди, у которых правда не осталось сил даже на то, чтобы пошевелиться. — У меня болит всё тело, пожалуйста, давай не будем слишком много говорить. — Что с тобой сделали? — это, возможно, был слишком прямой вопрос, но Ли правда уже не мог обходить эту тему извилистыми путями в ожидании, когда Хван догадается, что от него хотят услышать. — Ничего такого, не драматизируй, — поморщился Хёнджин, с тихим стоном переворачиваясь с бока на спину. — Просто… пришлось поработать немного больше, чем планировалось. — В смысле? — Это так важно? Заплатили много, так что какая разница? — Большая. Я твой начальник, Хёнджин, мне нужно понимать, что происходит с моим подопечным. — Хорошо, — немного помолчав, согласился Хван, закидывая руку вверх и пряча лицо в сгибе локтя. — Во-первых, у меня было сразу четверо клиентов, во-вторых… ну, они явно имели определённые садистские наклонности. Деньги они заплатили хорошие, в разы больше, чем я бы получил с одного клиента, но, ты знаешь, повторять такое мне бы не хотелось. — Твою мать, — вырвалось у Ли. Это было ожидаемо. Они, — и Хёнджин, и Феликс, в принципе, тоже, — выживали в преступном мире, где люди давным-давно забыли о понятиях морали и хоть какого-то сострадания. О Ли среди всех проституток города буквально ходили слухи о том, какой он прекрасный и чудесный начальник, потому что, — боже, какая ужасная причина, — он просто не поднимал руку на тех, кто у него работал, и не забирал у них паспорта. Эта отрасль преступного мира всегда была одна из самых ужаснейших, и во всех группировках за неё всегда отвечали самые бесчувственные безумцы, — наверное, Феликса тоже считали таким, да только просчитались. В этой части беззаконного мира царили рабство и подчинение, угнетение тех, кто слабее и не может дать отпор в силу своего положения. Проституток, не имеющих возможности даже отказаться от своей работы, избивали и насиловали даже самые влиятельные шишки, которые в обычной жизни были чудесными семьянинами и великолепными депутатами, бизнесменами, исполнительными директорами и прочими; сутенёры закрывали на это глаза и считали свои деньги, теряя последние крупицы сочувствия. И Феликсу также слепили глаза пачки хрустящих купюр ровно до тех пор, пока среди его подопечных не оказался Хёнджин, которого чуть не изнасиловали прямо под носом у начальника. После этого всё действительно стало контролироваться гораздо лучше. Но, видимо, не так идеально, как хотелось бы. — Ага, — согласился Хван, убирая руку и усмехаясь Феликсу, который смотрел на него растерянным и разбитым взглядом. — Если говорить кратко: меня просто пустили по кругу. — Ты вообще знал, сколько их будет, когда ехал на вызов? — Конечно нет. Словно у нас тут много любителей порвать себе задницу. — И ты всё равно в итоге согласился? — Ли поджал губы, смотря прямо в тёмные глаза, которые чуть прищурились из-за усмешки. — Ты же, блять, согласился или… — Да, согласился, успокойся. Это не изнасилование, если ты об этом, — Хёнджин нахмурил брови и несильно стукнул Феликса кулаком по плечу. — В любом случае, если я ответил на все твои вопросы, то могу я поспать? У меня всё тело ломит, — он недовольно сморщил нос и обречённо вздохнул. — Боже, у меня даже на душ сил нет. — Я могу лечь рядом с тобой? — недолго помолчав, спросил Ли, разглядывая умиротворённые лицо парня, который уже закрыл глаза, чтобы провалиться в долгожданный сон. — От меня пасёт, как от помойки, которую обкончали четверо извращенцев, но если тебе всё равно, то конечно можно, — приоткрыв один глаз, усмехнулся Хёнджин, кивая на место рядом с собой. — Кровать, кстати, тоже не самая чистая. — Похуй, — фыркнул Феликс, падая рядом с Хваном на кровать. — Спи уже. У тебя скоро и язык устанет от болтовни. Хёнджин уснул быстро. Он свернулся калачиком под боком Феликса, прижимаясь взлохмаченной головой к его груди, и тихо сопел себе под нос. Ли наблюдал за парнем, поражаясь его спокойному сну: кажется, усталость взяла своё, накидывая на расшатанную психику тёплое одеяло безразличия. А Феликс, который не спал двое суток, не мог сомкнуть глаз: тысячи мыслей метались по черепной коробке, отравляя сознание. Вся сонливость испарилась ровно в тот момент, когда Хёнджин вернулся с вызова, и возвращаться совсем не хотела. Поэтому Ли просто лежал напротив Хвана, мягко поглаживая его по спутанным тёмным волосам и разглядывая спокойное красивое лицо, на котором вырисовывалась тяжёлая усталость, не сходящая даже во время сна.***
Они лежали так вечность, кажется, но наручные часы Феликса, которые стоили целое состояние, показывали, что прошло всего четыре часа. Ли за всё это время ни разу не уснул, продолжая гулять взглядом по чужому лицу напротив: он пытался разглядеть то, что Хёнджин, возможно, скрыл от него, но парень выглядел абсолютно безмятежно и расслабленно. Может быть, Хван правда отнёсся к этому спокойно — просто для Феликса это звучало так ужасно, будто бы живое сердце раздирали в клочья. Возможно, к такому можно было привыкнуть, и Хёнджин привык? От таких мыслей Ли становилось ещё хуже. — Господи, я сейчас сдохну, — раздалось тихое кряхтение у Феликса под боком спустя четыре часа и восемь минут: Ли зачем-то засёк время, сколько они вот так пролежали. — У меня всё так не болело никогда в жизни. — Ты хоть встать сможешь, чтобы до ванны дойти? — вздохнув, уточнил Феликс, смотря на морщащегося от боли Хёнджина. — Встать-то встану, а дойти не дойду. Придётся ползти. — Я тебе помогу. Давай, пойдём. Хёнджин, кажется, пребывал в некотором смятении от того, что Феликс его почти донёс на руках до ванной комнаты, где усадил на бортик ванны и принялся снимать грязную и помятую одежду, которая ещё вчера вечером могла претендовать на наряд для подиума премиального бренда. Ли почти через силу снимал эти тряпки с тела Хвана, потому что с каждым сантиметром медовой кожи ему открывались отвратные метки: синяки, засосы и царапины. От одежды, как и от чужого тела, пахло едва заметным запахом не до конца выветрившегося парфюма и едким и мерзким запахом чужого семени. На стройных длинных ногах сияли багровые синяки, грозившиеся остаться на нежной коже на ближайший месяц так точно, и засохшие разводы противно пахнущей спермы. Феликсу, честно говоря, было больно на это смотреть, но он старательно сохранял спокойное лицо и ничего не говорил. У Хёнджина покраснело всё лицо и даже шея, усыпанная синяками, — эти следы наталкивали на мысль о том, что парня душили, — и засосами, но явно не из-за того, что Ли видел его обнажённым — это был не первый раз, когда Хван оказывался перед ним без одежды. — Отвратительно, — на выдохе произнёс Хёнджин, когда Феликс стащил с его ног нижнее белье, которое тут же полетело к остальной куче грязной одежды. — Как мерзко. — Ты можешь назвать мне их имена, и больше ты о них никогда не услышишь, — Ли подхватил парня под руку, помогая ему опуститься в теплую воду, которая плескалась в ванной. — Никто о них больше не услышит. Феликс в любом случае отправит этих ублюдков под землю. — Я не о них, — прошептал Хёнджин, откидываясь на спинку ванны и наблюдая за Ли, который регулировал смеситель, чтобы текущая из крана вода стала горячее. — Я о себе. Чёрствое сердце Феликса словно проткнули острым кинжалом, а потом покрутили его в сквозной ране, чтобы было как можно больнее. Он не знал, что ответить Хвану, который с такой горечью и отвращением к самому себе произнёс последние слова. — Всё хорошо, — протянув руку к чужой голове и зачесав тёмные пряди назад, сказал Ли. — В тебе нет ничего мерзкого, Хёнджин. Он ничего не ответил, но позволил дальше прикасаться к своему телу, чтобы намылить вкусно пахнущем гелем для душа испещрённую чужими метками нежную кожу тела, рук и ног. Хёнджин скромно ластился к рукам Феликса, словно уличный котёнок, которого только что вырвали из зубов злобных псин, и смотрел таким пронзительным благодарным взглядом, что Ли становилось не по себе — он чувствовал, словно не заслуживает этого. Феликс достал из шкафчика небольшую расчёску и, распутав длинные тёмные пряди, намылил чужие волосы каким-то чудесно пахнущем шампунем — именно так всегда пахло от Хёнджина. Хван прикрыл глаза, откидывая голову чуть назад и позволяя аккуратно массировать пальцами кожу и путаться ими в прядях волос — на симпатичном уставшем лице даже мелькнула слабая улыбка, и сам Феликс не мог не улыбнуться, наблюдая за Хёнджином. — Это так забавно, — заметил Хван, когда Ли аккуратно смыл с его волос шампунь, стараясь направлять душ так, чтобы мыльная вода не начала стекать по чужому лицу и не попала в глаза. — Ты про что? — непонимающе уточнил Феликс, пропуская пальцы сквозь мокрые волосы парня. — Про то, что сутенёр так заботится о какой-то проститутке, — усмехнулся Хёнджин, приоткрывая один глаз и бросая быстрый взгляд на растерянного Ли. — Если кому расскажу, скажут, что я всё придумал… Так не должно быть, ты знаешь? — Кто сказал? — хмыкнул Феликс, садясь на пол рядом с ванной и складывая руки на бортик. — Я думаю, это просто правило этого мира, — грустно ответил Хёнджин, кладя голову на бортик рядом с рукой Ли. — Мы итак нарушаем все возможные правила и законы, Хёнджин. Одним больше, одним меньше — разве есть разница? — Наверное, нет. Чуть улыбнувшись, Ли наклонился к Хёнджину и коснулся чужих губ своими. На языке тут же почувствовался привкус воды и солёных слёз, которые текли по щекам Хвана — и Феликсу самому захотелось плакать, но он сдержался, не давая раздирающей грудь грусти захлестнуть с головой. Хёнджин тихо всхлипнул в поцелуй и, вскинув руки, вцепился пальцами в чужие плечи, словно не хотел, чтобы Ли уходил. Но Феликс и не собирался.
