Город ночных бабочек

      Не то что бы Феликс вообще хоть когда-то планировал однажды сидеть в своей собственной машине у подъезда Хёнджина и морально готовить себя к тому, чтобы подняться на нужный этаж и постучаться в квартиру Хвана.       Просто Хёнджин написал Феликсу с просьбой освободить его от работы на ещё один день, и это была бы уже четвёртая ночь, когда Хван не появлялся в публичном доме. И нет, Ли вообще не волновали деньги в этом вопросе: если у него появлялся выбор между деньгами и Хёнджином, он всегда выбирал Хёнджина. Собственно, он выбрал его и сейчас: сорвался с работы и за каких-то жалких двадцать минут домчал с одного конца города на другой только потому, что мерзкий голосок в голове прошептал, что с Хваном могло что-то случиться.       С ним уже что-то случилось, и теперь у Феликса было чувство, что он должен оберегать Хёнджина как самое дорогое, что вообще существует на этом свете.       Выудить у Джисона, действительно хорошего друга Хвана, этаж и квартиру Хёнджина было довольно не просто: Хан смотрел на босса скептичным холодным взглядом, — Феликсу даже на секунду подумалось, что Минхо разболтал своему возлюбленному всё, что про него говорил начальник, — и, кажется, не особо доверял доводам Ли. А потом сидящий рядом с Джисоном Минхо пихнул того в бок, прошептал ему что-то на ухо, и Хан с подозрительно блестящими глазами всё-таки сказал Феликсу номер квартиры.       Но самое сложное состояло в том, чтобы придумать объяснение своих действий для Хёнджина. Мало того, что приехать к чужому дому было до жути странно, потому что никто Феликса сюда не приглашал, так ещё и отношения между ними перевалили за ту грань, когда их ещё можно было называть хотя бы дружескими. Безусловно, факт того, что они занимались сексом почти постоянно, оставался фактом, но в остальном они действительно вели себя как… почти друзья, наверное.       Никто из них ничего не сказал про поцелуй. На самом деле, это было так быстро и мимолётно, что Феликс начал думать о том, что ему это всё приснилось, но ощущение чужих мягких губ было настолько реальным, что эта теория потерпела крах. В загнивающем сердце Ли поселилась надежда, которую до этого он упорно отказывался впускать.       Хёнджин не оттолкнул его тогда. Хёнджин ответил на поцелуй.       Феликс тихо выдохнул и, выйдя из машины, направился к знакомому подъезду, в который прошлый раз быстро убежал Хван. Джисон даже сказал ему код от домофона, и Ли правда был благодарен ему за подаренные пару минут на придумывание оправдания.       Приехал, потому что, как босс, хотел убедиться, что с его подопечным всё в порядке? А кто вообще так делает?       Приехал, потому что хотел обговорить с Хёнджином, сколько ещё дней он не будет появляться на работе? А почему нельзя было просто спросить в сообщении или хотя бы позвонить?       Нормальных идей не было, впрочем, у Феликса так бывало частенько.       Но сказать, наверное, что-то надо было. Хотя бы ту же правду, которая состояла в том, что Ли слишком беспокоился за Хёнджина, и далеко не как босс за своего подопечного.       Феликс так ничего и не придумал, а взгляд уже уткнулся в дверь из тёмного дерева, на которой были выдавлены нужные цифры. Рука сама потянулась к звонку, хотя в голове было совершенно пусто. Видимо, Ли придётся импровизировать по ходу ситуации. Может, Хёнджина вообще сейчас нет дома? Честно говоря, именно на это Феликс и надеялся, когда слышал трель звонка с противоположной стороны от двери, но быстрые шаги разрушили все его надежды как карточный домик.       — Феликс? — голос Хёнджина звучал до нельзя удивлённо. — Что ты здесь делаешь?       На парне была свободная белая футболка и нежно-розовые домашние штаны, а на ногах красовались пушистые носки; тёмные волосы были собраны в неаккуратный пучок, на носу блестела полоса светло-желтой краски. Хван выглядел таким уютным, что Феликсу резко захотелось забыть о всей своей прошлой жизни, наполненной жестокостью, убийствами и алчностью, и просто раствориться в объятиях Хёнджина. Так, чтобы потом Хвану никогда больше не надо было ложиться в чужие постели вместе с незнакомыми людьми, а Ли больше не пришлось ездить на очередные разбирательства с вражеской группировкой, которая неизбежно закончиться стрельбой и несколькими потерянными жизнями.       Врать и придумывать оправдания совершенно не хотелось: почему-то Феликсу казалось, что Хёнджин без лишних слов примет правду, вероятно, промолчит, но не возразит и не погонит Ли отсюда.       — Я беспокоился за тебя, — спокойно ответил Феликс, растягивая губы в лёгкой улыбке и видя, как Хёнджин удивлённо хлопает глазами и мило вскидывает брови вверх.       — Ох, я… — растерянно пролепетал парень; кончики ушей, которые виднелись из-за прядей тёмных волос, стали розоватыми, и Хван отвёл взгляд, рассматривая что-то за входной дверью.       Так странно было осознавать, что он, член самой влиятельной преступной группировки страны, бесчувственный и алчный сутенёр, стоит на пороге маленькой студенческой квартирки и тает от любви к своему подопечному, проститутке с тяжёлой жизнью и замученной душой. Как будто бы они оба не были частью беззаконного мира, который приковал их к себе прочными цепями и никогда и ни за что больше не отпустит. Как будто они были совершенно обычными людьми, с какими-то незначительными проблемами и спокойной жизнью, о которой, наверное, мечтал каждый из них. Словно прямо сейчас Феликс мог отпустить всё и раствориться в любви к такому домашнему Хёнджину, который очаровательно смущался из-за таких простых вещей.       — Ой, — тихо прошептал Хван, распахивая глаза и смотря на что-то, что стояло в глубине квартиры — Ли не мог видеть, что именно вызвало такую реакцию. — Подожди секунду, хорошо?       И дверь захлопнулась прямо перед носом Феликса — это вызвало у Ли короткий смешок.       Хёнджин был до ужаса интересным. На работе он, естественно, показывал свою харизматичную сторону: от одной его улыбки даже некоторые его коллеги начинали перешёптываться и тихонечко хихикать, что уж говорить о клиентах, а от взглядов, которые он порой бросал, подгибались ноги. Но иногда наедине с Феликсом Хёнджин обнажал свою такую простую, ребяческую натуру: его эмоции словно становились ярче, привычная грация куда-то пропадала, уступая место милой неуклюжести. Конечно, Ли был очарован тем притягательным Хёнджином, который без зазрения совести крал чужие сердца, но впервые ростки любви выросли на черством сердце тогда, когда Хван с сияющими глазами рассматривал расписанную вазу, которая стояла в кабинете Феликса. Это было так давно, но Ли всё ещё вспоминал тот момент, когда он почувствовал, что хочет не только подарить эту вазу Хёнджину, но и весь остальной мир кинуть к его ногам.       Дверь распахнулась также внезапно, как и закрылась.       — Проходи, — неловко улыбнувшись, предложил парень, кивая внутрь квартиры.       — У тебя на носу краска, если что, — довольно усмехнувшись, подметил Феликс заходя в прихожую.       Квартира была совсем небольшая, кажется, со всего одной комнатой помимо кухни и маленькой гостиной, которые были объединены. В прихожей были разбросаны разные кроссовки и ботинки, на кухне на столешнице стояли миска и продукты, из которых, видимо, что-то собирались готовить, на диване в гостиной лежала какая-то книжка, у которой у некоторых страниц были загнуты уголки. Вся квартира была такой светлой, уютной, заставленной кучей вещей, которые делали это место живым; тут хотелось оставаться вечно: пить сладкий чай, которым пахло с кухни, читать потрепанные книжки, — наверняка та, что валялась на диване, была не единственной, — и обязательно смотреть, как рисует Хёнджин — это, наверное, было бы самое приятное.       Вся квартира словно кричала о том, что в ней живёт такой чудесный человек, как Хёнджин: Феликс не знал как, но он буквально кожей чувствовал маленькие порывы вдохновения, быстрые сборы по утрам на пары и тёплые улыбки из-за мелких пустяков.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Ли, поворачиваясь к Хвану, который стоял перед зеркалом, висевшим на внутренней стороне входной двери, и пытался оттереть краску с кончика носа.       — Мышцы всё ещё немного болят, — тихо выдохнул Хёнджин, поджимая губы и смотря на Феликса через отражение в зеркале. — Но, в целом, не так уж и плохо. Завтра выйду на работу, если ты об этом.       — Если тебе ещё нужно время, чтобы восстановиться, — аккуратно начал Феликс, вглядываясь в отражение тёмных глубоких глаз, — то можешь отдыхать до конца следующей недели.       — Не могу, — хмыкнул Хван и вернулся к своей попытке всё же убрать полосу краски, которая уже успела высохнуть. — Через пару дней надо платить за следующий учебный год и за квартиру.       Ли хотел было спросить, является ли это единственной причиной такой спешки, но одёрнул себя — какая ещё может причина для скорейшего выхода на такую работу? Вряд ли Хёнджину нравилось каждую ночь ложиться в постель с незнакомыми людьми, терпеть чужие развязные прикосновения и мерзкие замашки и при этом делать вид, словно ощущений лучше он не испытывал за всю свою жизнь. Феликс пока ещё не видел ни одного человека, который бы пришёл в проституцию не из-за срочной нужды в деньгах: как правило, чтобы просто обеспечить себя самым нужным.       Ли до сих пор помнил, как, получив свои первые деньги, уставший и затасканный какими-то ублюдками Хёнджин тихо сказал ему, — хотя, наверное, больше себе, — что он наконец-то сможет нормально поесть. Хвану тогда было двадцать четыре, Феликсу тоже, но тот, в отличие от Ли, только начинал окунаться с головой в преступный мир, славящийся своей жестокостью.       Хёнджин так сильно изменился с тех пор, — в таком мире, как этот, никто не оставался прежним, — но живой блеск в узких глазах всё также сиял, и от этого Феликсу иногда становилось чуточку легче.       — Но я себя правда неплохо чувствую, — вдруг заметил Хван, поворачиваясь к Ли и чуть улыбаясь. — Не переживай об этом, ладно?       Вообще-то, Феликс сам сказал, что беспокоился за Хёнджина, но почему-то эти слова заставили его смутится и почувствовать себя неловко: их отношения всё ещё были в той странной точке, когда он не понимал, что ему делать и можно ли ему что-то делать в принципе. Хёнджин вёл себя поразительно расслабленно, как будто ещё несколько дней назад он не плакал в объятиях Ли и не отвечал ему с рвением на поцелуй. Это казалось каким-то сокровенным секретом, который они теперь скрывали друг от друга, несмотря на то, что буквально каждый из них был в курсе произошедшего.       Феликс до этого никогда так сильно, — и в очень странных обстоятельствах, — не влюблялся, и ему было сложно понять как себя вести в сложившейся ситуации.       — Ты будешь кофе или чай? — неожиданно бодро спросил Хван, направляясь в сторону кухни; волосы, собранные в пучок, подскакивали с каждым шагом, заставляя Ли чуть улыбнуться. — Прости, супер-навороченной кофемашины у меня нет, и чай не собран вчера с плантаций, но это хоть что-то.       — Давай кофе, — ответил Феликс, проскальзывая следом за хозяином квартиры и скромно размещаясь на стуле за маленьким столиком у окна.       — Боже, я так надеялся, что ты выберешь чай, — драматично вздохнул Хёнджин, доставая из кухонного шкафчика турку и пачку кофе. — Или, может, ты любишь растворимый три в одном?       — Честно говоря, я кофе вообще редко пью, — признался Ли, наблюдая за тем, как Хван засыпает кофе в турку: он был слишком далёк от обычной жизни, поэтому ему казалось интересным наблюдать за такими базовыми действиями. — Но, кажется, растворимый не слишком вкусный?       — Да-да, — рассмеялся Хёнджин, замечая растерянный взгляд Феликса. — Я шучу. Я даже не знаю, есть ли у меня растворимый кофе.       Ли, честно говоря, вообще не помнил, чтобы Хван когда-то так заливисто, так легко и непринуждённо смеялся. Он распаковывал весь свой арсенал обворожительных улыбок, заставляя клиентов, — и Феликса, — влюбляться в него до беспамятства и желать провести с ним каждую секунду, которая у них оставалась. Он игриво хихикал, когда очередной клиент, решивший блеснуть своим остроумием, выдавал какую-то абсолютно нелепую, — иногда, может, и неплохую, но Хёнджин всё равно по-настоящему не смеялся, — шутку. Он и сам шутил, заигрывая и распаляя тех, с кем ложился в одну постель. Но никогда не смеялся — наверное, было не до смеха, потому что работа явно была из тяжёлых, причём как в физическом, так и в моральном плане.       Для Феликса услышать искренний смех Хёнджина было чем-то удивительным… и при этом очень приятным и успокаивающим. Словно что-то очень тёплое обволокло его уродливое сердце, наполняя изнутри приторным чувством любви. У Ли никогда не было любимого дома, места, куда хотелось всегда возвращаться, но, наверное, оно должно было ощущаться именно так.       Феликс улыбнулся, подпирая голову рукой и наблюдая за Хёнджином, который внимательно наблюдал за варящимся кофе, напевая какую-то попсовую современную песню себе под нос. По маленькой квартирке начал разноситься пряный запах кофе, который забивал нос, и из всех запахов, которые когда-либо ощущал Ли, приятнее этого был только запах Хёнджина.       — У тебя уже закончилась учёба? — почему-то поинтересовался Феликс.       Было так странно говорить с Хваном о чём-то, что никаким образом не касалось работы и преступного мира в целом.       — Ага, — довольно ответил Хёнджин, поворачиваясь обратно к своему гостю и растягивая губы в улыбке так, что его глаза превратились в светящиеся полумесяцы. — Вчера был последний экзамен.       — И как?       — Сдал на отлично!       Феликс, наверное, впервые в своей жизни почувствовал, как в его груди разлилось счастье: об этом он мимолётом читал в сопливых романах, которые иногда появлялись в руках его некоторых излишне романтичных подопечных, и только сейчас он понял, что те строчки ничуть не врали — это было такое чудесное чувство, что Ли, пожалуй, запомнит его навсегда. Было так приятно видеть такого радостного Хёнджина, который с гордостью рассказывал о своих достижениях.       — Молодец, — тихо ответил Феликс, ловя взглядом смущённую улыбку парня и его покрасневшие щёки.       Хван налил кофе из турки в до нелепого забавную голубую милую кружку с беленьким котёнком, — но Ли ни в коем случае не возражал, — и поставил её перед гостем, чуть пританцовывая под песню, которую он продолжил напевать. Кофе был удивительно вкусным, — хотя Феликс не мог утверждать, что его влюблённый мозг не заставил его преувеличить впечатление, — и Хёнджин, севший рядом, был таким домашним и расслабленным, что Ли показалось, будто они любят друг друга всю свою жизнь, и это просто обычный будничный день, наполненный их счастьем и влюблёнными улыбками.       Феликс бы так хотел, чтобы это было правдой: и не существовало бы никакого публичного дома, жаждущих до Хёнджина клиентов и постоянных перестрелок с особо жестокими последствиями.       — Что ты рисовал до того, как я пришёл? — спросил Ли, разглядывая симпатичное лицо парня, который складывал из салфетки какую-то фигуру.       — Ах, это… — вдруг встрепенулся Хёнджин и тут же покраснел, отводя взгляд взволнованных глаз. — Ну…       — Можешь не говорить, если не хочешь, — вообще, Феликс прекрасно понимал, что если бы Хван не захотел говорить, он бы отмахнулся со словами о том, что в его грядущей картине нет ничего интересного.       Хёнджин замялся, кусая пухлые губы и щуря глаза, будто бы прикидывая, стоит ли что-то рассказывать, но буквально спустя несколько секунд вернул взгляд на лицо гостя и, смущённо улыбнувшись, ответил:       — Я рисовал тебя.       — Оу, — удивлённый вздох сорвался с губ Ли, — вау.       Феликс и правда не ожидал такого ответа, даже несмотря на то, что в бардачке его машины лежал его аккуратно сложенный портрет, подаренный ему Хёнджином. Ли всегда считал, что, наверное, художники за бесплатно рисуют только тех, кому им нравится рисовать: любимых, родных или, может, хотя бы просто красивых. Феликс не думал, что он со своим отвратительным характером и прогнившей душой мог бы кого-то вдохновлять; а его внешность… он никогда не придавал ей особого значения, хотя пару раз некоторые люди как бы невзначай замечали, что он симпатичный. Но он от этого лишь отплёвывался: потому что когда ему говорили, что он, сутенёр, красивее половины своих проституток, было сложно принять эти слова за комплимент.       В любом случае, Феликс, может, и правда был красив, но он однозначно был красив только как человек; а Хёнджин был великолепен, словно бог: такой красотой хотели обладать, за такую красоту убивали и такой красоте продавали души. И Ли не считал, что кто-то подобный богу мог бы увидеть вдохновение в его обычных человеческих чертах.       Но Хёнджин, видимо, увидел.       — Надеюсь, ты не считаешь это странным, — тихо произнёс Хван, путая свои пальцы между собой. — Просто… мне нравится тебя рисовать.       — Всё хорошо, — рассмеявшись, отмахнулся Феликс, чувствуя, как в груди клокочет приятное смущение. — Я не против.       Хёнджин смотрел на Ли как на какое-то чудо: в его глазах блестело что-то благодарное вперемешку с чем-то нежным. Феликс никогда не видел этого взгляда: Хван мог смотреть на клиентов холодно, с презрением или с пляшущими огоньками-смешинками, но никогда так. Словно этот взгляд, эти чувства, которые плескались на дне глубоких карих глаз, предназначались только Ли и только в такие особенные моменты, как этот.       Наверное, Феликс смотрел на Хёнджина также.       — Ты и правда другой со мной, — тихо прошептал Хван, складывая руки на столе и роняя на них голову. — Не такой, как с остальными.       — Это плохо? — усмехнувшись, уточнил Ли, наклоняясь над парнем и убирая с умиротворённого лица выбившиеся из пучка пряди волос.       — Не знаю. Но мне нравится.       Хёнджин поднял руку и провёл кончиками пальцев по усыпанной яркими веснушками щеке Феликса, выводя мелкие узоры. Подушечки пальцев быстро пробежались по линии челюсти, огладили проколотое в нескольких местах ухо и зарылись в высветленные блондинистые волосы, аккуратно царапая нежную кожу головы. Ли прикрыл глаза, разглядывая любимое лицо из-под ресниц: в тёмных глазах сияло что-то очень ласковое.       Чужие покусанные от волнения и переживаний губы накрыли губы Феликса; на языке осела сладость вишневой гигиенической помады и терпкость чая, который Хёнджин, видимо, пил до прихода гостя. Ли протянул руки, обхватывая ладонями лицо парня и рассыпая мягкие поцелуи по нежной коже: один совсем мимолётный в уголок губ, два нежных в прикрытые веки, которые чуть подрагивали, щекоча кожу длинными ресницами, пара звонких поцелуев в алеющие от смущения щёки, — кажется, они и правда горели, — и ещё один-единственный в аккуратную родинку под глазом. Хёнджин застенчиво захихикал, подставляя лицо под быстрые поцелуи, словно Феликс был солнцем, ласкающим лучами бархатную медовую кожу.       Хёнджин словно светился: его пухлые губы, которые зацеловывал Ли, растягивались в широкой улыбке, и из его груди рвались счастливые смешки, которые заражали своей радостью и Феликса. Ли оставил последний крепкий поцелуй на растянутых в улыбке губах, которые были на вкус как вишня и любовь, и отстранился, прижимаясь своим лбом к чужому лбу.       — Ты самое дорогое, — тихо прошептал Феликс, гладя внимательно слушающего Хёнджина по голове, — что было, есть и будет в моей жизни.       — Ну, ты прав, мои услуги стоят дорого, — смешливо фыркнул Хван: кажется, ему очень нравилось дразниться.       — Нет, послушай, Хёнджин, — дёрнув одной бровью, попросил Ли, путая пальцы в длинных тёмных прядях. — Мне не нужно твоё тело — я хочу твоё сердце.       — Прошу, скажи мне, что это признание, а не угроза, — усмехнувшись, ответил Хёнджин, обнимая Феликса за шею и притягивая ближе к себе.       — Не выпендривайся, — поморщив нос, на котором Хван оставил лёгкий поцелуй, фыркнул Ли, перемещая руки на чужую талию и сжимая пальцами тело под домашней футболкой; Хёнджин чуть дёрнулся и вновь сдавлено хихикнул. — Я тебе итак тут душу открываю, это многого стоит, знаешь ли.       — Какая честь, господин Ли, — саркастично заметил парень, подняв руку и зачесав пальцами назад отросшие блондинистые пряди феликсовых волос.       Прямо сейчас Феликс чувствовал себя самым влюблённым на свете: влюблённым в нарочито скептичный тон Хёнджина, в его широкую радостную улыбку, в маленькие морщинки, которые собирались в уголках узких глаз, когда Хван заливался смехом, в сверкающий взгляд и в мягкие пряди тёмных волос, струящихся между собственных пальцев.       — Ты не голодный? — спросил Ли, путая пальцы в тёмных волосах Хёнджина, который блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь чужими прикосновениями.       — Может, чуть-чуть. А что? — улыбнувшись, спросил Хван и приоткрыл один глаз. — Хочешь меня позвать куда-то?       — Да.       — Это свидание?       Иногда прямолинейность Хёнджина выбивала такого закрытого на сто замков Феликса из колеи.       — Ну, — растерянно прошептал Ли, не зная, что ответить.       — Я бы хотел, чтобы это было свидание, — спокойно заявил Хван, вновь закрывая глаза.       — Значит, это свидание.       — Тогда где мои цветы?       — Боже…       — Если что, я люблю пионы.       — Ты и правда дорогой.       Хёнджин заливисто рассмеялся, щуря глаза-полумесяцы, и, потянувшись, оставил лёгкий поцелуй на щеке Феликса. Ли мягко улыбнулся, смотря как парень, встав из-за стола, направился в сторону комнаты, причитая о том, что о свиданиях, — оно, вообще-то, появилось в планах буквально минуту назад, — надо предупреждать заранее.       Феликс не помнил, когда он последний раз чувствовал себя таким счастливым: даже хрустящие купюры в его карманах никогда не приносили ему столько удовольствия, как переливающийся смех Хёнджина и его мягкая радостная улыбка. Ли всю свою жизнь не знал, что такое любить и быть любимым: родители, которые умерли от рук собственного сына ещё несколько лет назад, никогда не обращали внимание на своего ребёнка, а о любви со стороны кого-либо ещё не могло быть и речи. В мире, в котором он жил, даже самые верные друзья могли оказаться злейшими врагами с ножом за спиной; и никто даже не смел позволить себе влюбиться в такого, как Феликс: ослепленного жаждой наживы, жестокого, с сумасшедшим блеском в больших глазах и оскалом на губах.       А Хёнджин, сколько бы времени он не варился в котле этого беззакония и преступности, всё равно словно жил в другом мире: там, где Ли Феликса можно было любить. Там, где самому Феликсу можно было любить.       Феликс не хотел думать о причине, по которой всё это время сторонился всех, кто проявлял к нему дружелюбие: он каждый раз язвил и делал больно Минхо, который всегда слушал все его возмущения, он насмехался на Чанбином и Чаном, которые, как старшие, пытались оградить Ли от слишком импульсивных и безумных поступков, он раздражался из-за Чонина, который каждый раз так сокровенно признавался ему, что Феликс является одним из самых ценных его подопечных. В этом мире никого нельзя было подпускать слишком близко, но Хёнджин смог залезть прямиком в сердце Ли, который теперь не мог сопротивляться своему желанию быть рядом с Хваном.       Это было опасно, но Феликс ничего не мог с этим сделать.