Глава 42. Но ты можешь остаться
21 мая 2024 г., 15:08
Примечания:
Нельзя было придумать что-то более гениальное, чем новогодние главы в мае...
Декабрь 2018-го
Ноябрь выдаётся сложным для всей команды «Юпитера-16». Они проигрывают три матча подряд, и все видят усталость игроков, какие-то необъяснимые и невидимые проблемы, которые их мучают. В последнем перед зимней паузой туре «Юпитеру» удаётся буквально вырвать, выгрызть победу со счётом 3:2. Тем не менее, хотя именно благодаря этой героической победе команда смогла остаться на первом месте в таблице, разрыв со второй строчкой составляет всего лишь одно очко. Хватит единственной ошибки, чтобы слететь с лидирующей позиции, а для «Юпитера» это довольно принципиальный момент. Они обязаны выйти в Премьер-лигу по итогам сезона и в идеальном мире Кокорина, который на правах владельца и президента клуба ставит такие задачи, именно с первой строчки. Это максимально удовлетворит его непомерное эго, под которое должны прогибаться все, кто находится в клубе. Кокорин всё ещё грезит мечтой о том, чтобы его команда сотворила историю. Будучи созданной два года назад, в первый же год своего существования она пробилась в ФНЛ с первого места в своей группе, а теперь должна снова попытаться повторить достижение в другом турнире, чего не удалось достичь в прошлом сезоне. При этом, Кокорин также рассчитывает, что его команда возьмёт Кубок. В октябре им удалось обыграть невероятным образом «Зенит» на его поле со счётом 1:3. После этого у команды начался эмоциональный спад, потому что, видимо, всё было отдано в том матче. И можно сколько угодно говорить о том, что «Зенит» за Кубок не бился, выставил десятый состав из непойми кого, факт остаётся фактом. Победа добыта, Кокорин доволен. Довольнее него только команда, которая ещё не представляет, что их ничья 2:2 с «Краснодаром» в первом матче четвертьфинала, оказывается, не особо устраивает высшее руководство. По его мнению, такой клуб обязан выигрывать у всех подряд, причём, не еле-еле, а с приличным счётом. И сейчас Кокорин недоволен. Команда отправлена в отпуск, как и её тренеры, а вот совет директоров, созванный для обсуждения сложившейся ситуации, обязан продолжить работу. Более того, Кокорин думает, что именно они должны ответить за результат, а не Дзюба или игроки. Звучит до истерики смешно, но нужно быть дураком, чтобы до сих пор удивляться логике Кокорина. Её попросту нет, и поэтому Федя, Денис, Антон и... боже, как его зовут-то? Кажется, Руслан. В общем, они четверо сидят вокруг стола, во главе которого расположился недовольный Кокорин, принимающий самый суровый вид. — Итак, кто сможет встать и сказать, что именно происходит? — спрашивает он, обводя требовательным взглядом своих подчинённых. Руслан сосредоточенно и отречённо от ситуации рассматривает свои пальцы, Федя поджимает губы, продолжая молчать — всё равно именно к нему, в конечном итоге, обратятся. Денис постукивает кончиком ручки по столу, а Антон вдруг решает прокомментировать вопрос. — Александр Александрович, я правильно понимаю, что вы хотите услышать о том, что мы в курсе, как команда играет в последнее время? Что мы согласимся с мнением о том, какие у нас плохие результаты, какая отвратительная игра? И что мы, вероятно, найдём виновного в этом? — кажется, ни Федя, ни Денис не испытывают радости от инициативы Антона. Они выбирают путь наименьшего сопротивления в общении с Кокориным. Лучше перетерпеть очередной его приступ истеричного гнева, чем пытаться осознанно лезть в спор. — Хорошо, давайте посмотрим, кто здесь сидит. Генеральный и исполнительный, которые не присутствуют на каждой игре, тренировках и не сидят в раздевалке с командой, чтобы сказать что-то внятное о том, в чём именно проблема, и где игроки её испытывают. Я, например, занимаюсь финансами. Могу посчитать, сколько прибыли мы получим от того, что продолжаем выступать в Кубке. Ну, а Руслан... — Антон задумывается. — Развитие бренда, — шёпотом подсказывает Денис. — Да, развивает бренд клуба. Если, конечно, можно считать качество игры частью бренда, то, возможно, Руслан ответил бы на ваш вопрос. Руслан отвлекается от рассматривания пальцев, не решаясь перевести взгляд на Кокорина, чтобы узнать, ждёт ли тот от него действительно каких-нибудь пояснений по поводу результатов. Вообще-то, Кокорин почти отвлекается, переключая внимание на конкретную жертву, но Антон думает, что никто из присутствующих не выдержит слушать настолько бессмысленный допрос, хотя вряд ли Руслан кому-то нравится. — Я веду к тому, Александр Александрович, — продолжает Антон, вновь заставляя Кокорина слушать только себя, — что здесь не сидят специалисты по игровым качествам команды. За это отвечают тренеры и сами игроки, поэтому, наверное, стоит пригласить их поучаствовать в обсуждении. — Справедливо, — соглашается Кокорин с хорошо читаемым раздражением в голосе. — Только вопрос я задал вам всем. Раз уж ты взял на себя смелость открыть рот, то ты мне и скажи, что я как владелец всего этого заведения должен сделать, чтобы как-то изменить ситуацию. — Спасибо, что даёте мне возможность почувствовать себя на вашем месте, — произносит Антон, прикладывая руку к груди. — Если честно, я бы уволил нашего главного тренера. Артёма Сергеевича Дзюбу, если что, — это Антон говорит, как будто бы обращаясь ко всем остальным, мол, вдруг они не в курсе, кто в клубе тренер. — И почему же? — Кокорин щурится, смотря только на Антона. — А зачем нам тратить деньги на зарплату и премии для человека, который ничего не делает? Простите, я всего лишь думаю о нашей прибыли и убытках, как мне и положено. Я не имею ничего против Артёма Сергеевича лично, но, Александр Александрович, давайте будем честны, он же вообще не тренер. Он тут только потому, что вы с ним дружите. О, нет, я не осуждаю, тут половина клуба стоит на том, что все друг другу давние приятели. Только хороший друг — это не профессия. Артём Сергеевич, при всём к нему уважении, не ставит игру, не выбирает состав, даже на тренировках никак не проявляет своего тренерского мастерства. — И откуда же ты всё это знаешь, если занимаешься только финансами и ничего не понимаешь в футболе? — Ну, получается, если даже такой, как я, заметил, то всё действительно плохо, — разводит руками Антон. — Значит, предлагаешь убрать Дзюбу? Это, по твоему мнению, сократит затраты. И как же это нам поможет, если на его место нужно будет искать кого-то другого? А если этот другой потребует больше денег? — Можно никого не искать первое время. Я слышал, что во многих клубах при увольнении главного тренера все его обязанности переносятся на первого помощника. Благо, у нас в клубе, кажется, только один такой человек. И, кстати, именно он выполняет большую часть работы, поэтому для него не будет никакой сложности. Он просто будет делать то же самое, но с куда большим кредитом доверия, чем сейчас, и куда свободнее в принятии решений. Параллельно мы можем искать более опытного специалиста, почему нет. — Кто этот помощник? — интересуется Кокорин. — А этого я не знаю, — ужасно правдоподобно изображает неосведомлённость Антон. — Я просто слышал о том, как обстоят дела внутри команды. Может быть, это всё вообще слухи, и на самом деле Дзюба — лучший в мире тренер. — Кто у него помощник, Федя? — продолжает допытываться Кокорин, а Федя может только панически смотреть на Антона, который, кажется, совсем не боится так нагло пытаться убрать неугодного себе человека, чтобы на его место поставить собственного брата. После того, как Антон, довольно прямо и ничего не скрывая, поведал Феде о годах своей жизни, тесно связанных с «Империей», при этом всё так же не называя ни личность Паши, ни наименование самой компании, Федя узнал, что Антон действительно способен на любые действия в своих интересах. Он легко подставит, продаст, убьёт. Если у Антона есть цель, он оправдает любые средства её достижения. Это, конечно, оставляет в душе неприятный осадок, но Федя прекрасно понимает, что тоже неидеальный. Даже он, не имея подобного опыта работы, всё равно однажды почти убил человека, своего друга, причём, почти специально, преследуя эгоистичное желание выиграть. Антон поступает так же, только, возможно, в больших масштабах. Они мало чем отличаются, им обоим не стоит говорить о морали, но они оба раскаиваются и страдают от ошибок прошлого. Возможно, именно эти сходства всё равно не заставили Федю пожалеть о своих чувствах к Антону и отвернуться от него. Теперь Антон может не притворяться, может действовать так, как поступил бы он настоящий. Федю это напрягает, даже пугает, потому что слишком тяжело подготовиться к подобному. Он не знает, чего стоит ожидать от Антона в следующую секунду, а ведь нужно суметь минимизировать последствия. Сейчас Федя тоже в замешательстве. Стоит надеяться, что никто не подскажет Саше, кто именно является помощником Дзюбы. — Алло, я вопрос тебе задал, — Кокорин хлопает ладонью по поверхности стола, чтобы Федя хотя бы посмотрел на него. — Возможно, Антон Андреевич про тренера вратарей? Хотя его трудно назвать помощником Дзюбы. Антон едва заметно улыбается от Фединой попытки изобразить дурачка. У этой тактики есть перспектива, потому что, в самом деле, до последнего времени Федя вообще не интересовался чем-либо за пределами своего кабинета, ведь для информирования у него всегда был Денис. К слову, именно ему Федя перебрасывает вопрос. — Так сразу и не припомнить, — задумчиво произносит Денис. Он куда талантливее во вранье, что для Антона практически неудивительно. Денис никогда не вызывал особого доверия, в нём всегда чувствовалась какая-то скрытая тёмная сторона. — У Дзюбы точно есть помощник, и, пожалуй, Антон Андреевич прав насчёт его весомой роли в тренировочном процессе. Вот только имя с фамилией как-то не отложились в памяти. — Да что это за человек, про которого ни хрена рассказать нельзя?! — начинает злиться сильнее Кокорин. — Вы вообще, блядь, в курсе, кто в моём клубе работает? Я на кой чёрт вас рассадил по кабинетам здесь? Чтобы вы деньги из меня за просто так тянули? Решите этот долбанный вопрос к началу второй половины сезона! Федя, мать твою, чтобы предоставил мне отчёт о том, что происходит с командой внутри. Остальные... — Поможем с отчётом, — вставляет Антон, вызывая у Кокорина настоящий гнев. Ему даже приходится вскочить с места, уперев ладони в стол. — Я разрешал себя перебивать?! — Простите, Александр Александрович, даже не думал сбивать вас с мысли. Хотел помочь побыстрее её изложить. В наших общих интересах как можно скорее взяться за ваше поручение, а не просто сидеть здесь, пока у вас утекают деньги, верно? Федя одними губами и взглядом буквально умоляет Антона замолчать, но тот даже не обращает внимание. Федя не понимает, то ли Антон слишком хорошо знает, что делает, то ли просто развлекает себя, как может, специально балансируя на грани. — Мне уже даже интересно, чем это всё кончится, — покачивая головой, еле слышно произносит Денис. — Вон пошли все отсюда, — шипит Кокорин, прожигая взглядом Антона. Тот доброжелательно улыбается, благодаря. — Кроме Феди. Федя замирает, чувствуя подступающий леденящий страх. Проходящий мимо его места Антон, невзначай, будто непроизвольно, касается ладонью спины, проводя по ней. Это не сильно успокаивает, но даёт какую-то надежду, что Антон всё-таки предполагает лучший исход для Феди сегодня. Он ведь не стал бы его подставлять? Он ведь тоже его любит? Если он его любит, то сделает всё, чтобы с Федей никогда не случилось ничего плохого. И, кажется, Антон умеет делать расчёты не только в деньгах.***
«Юпитер-16» удивителен тем, как быстро в нём способны распространяться любые слухи. Что-то случилось за закрытыми дверями кабинета, где совещались все директоры и Кокорин, но уже завтра о тонкостях проблемы станет известно на нижних этажах офиса вплоть до последней уборщицы. А на следующий день слухи обязательно дойдут до команды, особенно до Баринова, который продолжает жить на базе в непосредственной близости от основного места событий. И если слухи дошли до команды, то они обсудят это с нескрываемым волнением между собой в личных переписках, потому что выносить новость о возможной смене тренера в общую беседу, где все эти тренеры присутствуют, конечно же, большая глупость. Арсен пишет Шандыбину и Диме, спрашивая у последнего, не знает ли он, точно ли уберут Дзюбу. Тот не успевает толком проснуться, а его уже неофициально назначают главным информатором в их маленькой компании. Дима несколько раз перечитывает сообщение, но с самого утра у него не возникает мысли лучше и проще, чем написать об этом Лёше. — Дзюбу уволили? — ни дурацкой открытки перед началом дня, никакого приветствия, сразу в лоб, потому что, вообще-то, Дима тоже немного взволнован. Несмотря на то, как часто он менял команды и из-за этого сталкивался с кучей разных ситуаций внутри них, всё равно одной из самых нервирующих остаётся смена тренера. Для любого футболиста главный тренер и его штаб неотделимо связаны с собственной карьерой. Одному тренеру ты можешь нравиться, поэтому ты будешь выходить у него в составе постоянно. Другой придёт и почему-то невзлюбит, или ты просто не впишешься в его видение игры и новую схему, для которой твои качества слишком низкие. И всё, прощай сезон, тебя отсадят на скамейку, запрячут в глубокий запас или начнут экстренно подбирать место ссылки в аренду, чтобы в ближайшее трансферное окно вовсе продать. Если Дзюбу действительно собираются увольнять, высока вероятность, что разорвут контракты и со всем его штабом, состоящим из Лёши и Кержакова. Это может оказаться фатальным для команды, которая, вообще-то, пока продолжает идти на первом месте, но вряд ли Кокорин, принимающий решения, думает наперёд. Он импульсивен и всегда делает только то, что хочет прямо сейчас. Однако конкретно Диме немного плевать на последствия для команды. Лично для себя он просто не хочет таких перемен. — Это шутка? Не понимаю, где смеяться, — отвечает Лёша. — Мне Арсен сказал, что Дзюбу хотят уволить. — Ладно. И что? — Бля, в смысле «и что?». Миранчук, ты же ближе всех к Дзюбе, ты знаешь, правда это или нет? — С каких пор мы с Дзюбой общаемся на такие темы? — Откуда мне знать. Я просто спрашиваю. — Скажи Арсену, чтобы не нёс чушь. Каникулы кончатся, тогда узнаем. Диму всегда поражало это невероятное спокойствие. Вряд ли Лёша дурак, который не понимает, чем может грозить увольнение Дзюбы. Правда, Лёша никогда не испытывал по отношению к нему тёплых чувств, а ещё Лёша осенью сам собирался уходить из клуба, в котором ему всё надоело. Возможно, поэтому Лёше наплевать, что произойдёт с ними всеми в скором времени, если утренний бред Арсена окажется не бредом. — Тебя могут назначить на место Дзюбы? — Лëша закатывает глаза, видя это сообщение. Он надеялся, что вчера Дима достаточно уловил посыл его ответов с просьбой больше не думать об этом. — Доброе утро. Снова Арсен что-то выдумал? — Нет. Ну, то есть он предположил, что это возможно. И я спрашиваю у тебя, возможно ли это. — Невозможно. — Почему? — Подумай. Или спроси у Арсена, это же его идея. — Ясно. Но если бы это случилось, я был бы не против. — Большое спасибо за разрешение. Жаль, что мне всë равно. В свой заслуженный отпуск Лëша собирался провести время в тишине и спокойствии, без участия в этом людей с работы. Особенно без участия Димы. В целом, конечно, Лëшу не так раздражало бы Димино желание пообщаться, надо понимать, что человеку может быть скучно сидеть на базе. Тем более, Лëша даже привык к его дурацким нелепым открыткам. И всë-таки Лëшу раздражает этот шум на пустом месте. Он никогда не любил узнавать слухи вокруг себя или команды, в которой он играл. Ему не нравились однотипные вопросы журналистов про уход из клуба, про цели на будущее, про желание уехать в Европу. При этом, всегда нужно было держать лицо и со спокойным видом в сотый раз отчеканивать одни и те же фразы, чтобы потом случайно увидеть в соцсетях какого-нибудь комментатора едкий пост о том, что Лëша едва ли не самый скучный человек, которого можно пригласить для интервью, и разговаривать он не умеет. За свою недолгую карьеру Лëша действительно почти ничего не сказал. Сначала и не спрашивали, потом, увидев в нëм какой-то уровень, часто стали признавать лучшим игроком месяца, тура, отдельного матча. После всех этих признаний нужно было их как-то комментировать, а Лëша никогда прежде не сталкивался с подобным. Он не привык стоять перед камерой, не привык болтать без остановки на любые темы, развивая их на тысячу минут. Ему некомфортно от повышенного внимания к себе, и он никогда не хотел быть публичным человеком, чьи действия будут рассматривать под микроскопом. Сказать о своих желаниях Лëша, правда, тоже боялся. Откровенничать об этом можно было только с Пашей, но как ему объяснить столь личную проблему, идущую с детства? Однако Паша каким-то образом сам догадался, или же ему кто-то подсказал, что Лëша не в восторге от свалившейся на него славы, вернее, от еë сопутствующих факторов. И Паша сумел сделать так, чтобы все вопросы об участии в чëм-либо, где нужно красиво сидеть и говорить, решались через него. Лëша иногда думает о том, что, возможно, его могли бы сделать главным тренером. Лëша думает, что это, наверное, мечта для многих бывших игроков, лишний момент для утверждения самодостаточности. Только, вероятно, это не Лëшина мечта, во всяком случае, точно не сейчас. Он не готов, он не хочет. Он боится, что не справится, и потом до конца его активной карьеры в спорте ему будут припоминать первый провал. — Почему у нас в команде ходят какие-то странные слухи про увольнение Дзюбы? — спрашивает Лëша у брата. — Без понятия. Может, наконец, все открыли глаза и поняли, какое он дно? — пожимает плечами Антон, стоя перед шкафом и отбирая вещи. — Я надеюсь, ты здесь ни при чëм. — Ты думаешь, я могу убрать Дзюбу? — А что ты не можешь, когда получаешь какую-нибудь долю власти? Антон удивлëнно хлопает глазами, но Лëша не знает, стоит ли ему верить. Он мало слышал о том, как брат работал в «Империи», но если занимал высокие места, то, получается, очень хорошо убирал с дороги конкурентов. И теперь, начав с обычного бухгалтера, сумел стать финансовым директором. Лëша не знает, как именно, скорее всего, даже не хочет знать, но уверен, что есть определëнный процент вероятности, что Антон влиял на слухи про уход Дзюбы. — Куда ты собираешься? — спрашивает Лёша. — Улетаю в Таиланд на праздники. Вернусь числа второго, наверное. Может быть, третьего. — В Таиланд? Разве у тебя есть паспорт? — Я же сделал его, когда ты должен был ехать в Германию из-за травмы. Вроде бы, он ещë действителен. — И с кем ты летишь? — Я обязательно должен делать это с кем-то? — Антон усмехается. — Ты думаешь, я не могу просто взять и захотеть встретить этот Новый год там, где тепло и хорошо? — Не помню, чтобы ты любил отдыхать в одиночестве. — Ой, только не говори, что ты расстроился, что я тебя с собой не беру. Ты же всë равно не согласился бы. — Я не расстраиваюсь. Зачем я там нужен тебе и тому, с кем ты летишь? Вообще-то, Лëша расстраивается. Каждый год он с наивной верой думает о том, что, может быть, именно сейчас брат не найдëт себе каких-нибудь более интересных планов и всë же останется с ним. Каждый год ничего не меняется. У Антона всегда находятся планы и люди, с которыми он может их осуществить. — Лëш, — Антон подходит к нему, укладывая подбородок на плечо. Лëша им дëргает, пытаясь уйти от этого прикосновения. — Но я же проведу с тобой все оставшиеся дни. Или тебе важно, чтобы я именно Новый год с тобой встретил? Хорошо, давай я не поеду... — Не надо. Ещё мне не хватало думать, что я лишил тебя прекрасной возможности побывать в Таиланде. — «И лишил удовольствия от поездки туда с кем-то новым». Кончиком носа Антон прислоняется к Лëшиной щеке, и тот не прерывает этого прикосновения.***
Если так подумать, то за двадцать восемь лет Лёша ни разу не праздновал Новый год, как это делает большинство людей в мире. Он не знает, каково это за день до праздника начинать всю эту бесконечную суету с приготовлением еды на ближайшие пару недель, с распаковкой старых коробок, битком набитых украшениями непонятных времён, ставить ёлку. Ёлку Лёша видел, конечно. Их полно в каждом магазине, в каждой кофейне и даже у них на базе при входе есть ёлка. Искусственная, странная такая, почему-то целиком белая с приклеенными к ней синими, красными и фиолетовыми шарами. А ещё ёлка была в детдоме, как и мишура, растягивавшаяся по потолку между лампами. Но это было настолько давно, что Лёша уже не уверен, не было ли это лишь его фантазией, основанной на каких-то картинках из книг. Однажды, уже после усыновления Пашей, Лёша задумался, почему его достаточно просторный дом никогда не украшается к Новому году. Это была ужасно глупая мысль, потому что странно даже предполагать, будто человек, подобный Мамаеву, любит праздники и хоть как-то их отмечает. Впрочем, в доме у Паши ведь полно других людей, будь то прислуга или охрана, они вполне могли бы попробовать украсить дом, в котором тоже частично жили. — А тебе нужна эта блестящая чушь и праздник? — удивлённо спросил Паша. Лёша до сих пор не понимает, откуда у него тогда взялась смелость поинтересоваться у Паши лично, подняв вопрос за ужином. — Нет, — смелость быстро кончилась, и Лёша, опустив взгляд обратно в тарелку, продолжил ковыряться в еде. Зачастую Паша уезжал по каким-то важным делам в новогоднюю ночь, поэтому у него совершенно не было времени заниматься всякими бессмысленными традициями, про которые Лёша только слышал. Но если бы у него было время, возможно, хоть раз Лёша увидел бы, что такое Новый год, правда, вряд ли тот принёс бы ему много радости. Антона в Новый год дома тоже не было. Сейчас Лёша, прислонившись к кухонной тумбе, окидывает взглядом их с братом квартиру, понимая, что, даже при большом желании, здесь попросту некуда впихнуть новогодние украшения. Слишком мало места, да и нет смысла в этом всём, вероятно. Зачем Лёше в двадцать восемь лет ёлка и мишура? Он давно не ребёнок, для которого Новый год может быть особым праздником с налётом чего-то волшебного, сказочного. Новый год — это всего лишь переход между последним днём этого года и первым следующего. Всего лишь обычная ночь, которая никак не изменит твою жизнь, если вместо просмотра концертов и поедания оливье до самого утра ты просто почитаешь книгу и ляжешь спать часов в десять. Писк микроволновки заставляет Лёшу отвлечься от мыслей о бессмысленности празднования сегодняшнего дня. Он открывает дверцу, и в нос бьёт запах расплавленного сыра от горячих бутербродов. Вот вам и новогодний ужин. Между прочим, ужасно неполезный для людей, всю жизнь занимающихся спортом, но раз уж сегодня какой-никакой праздник, то почему бы не изменить хоть что-то. Лёша один и может позволить себе без осуждения съесть два горячих бутерброда. Впрочем, не будь он один, то кто бы мог его осудить? Впрочем, Лёша просто не может быть не один в такой день. В Таиланде, кстати, уже встретили Новый год. У них ровно двенадцать, тогда как в Москве лишь восемь, и по телевизору, вероятно, продолжают крутить избитые советские фильмы, которые Лёша никогда не видел, но, даже так, всё равно про них знает. Телевизора, кстати, у Лёши в любом случае нет, зато есть у кого-то из его соседей. Лёша слышит громкую музыку, может расслышать слова песни, исполняющейся на каком-то типичном новогоднем концерте. Лёша немного недоволен. Конечно, он не в праве запрещать людям громко и весело отмечать, но это значит, что его планам о сне в десять вечера вряд ли суждено сбыться. Громкая музыка дополняется заливистым смехом с улицы, где чуть позже обязательно будут громыхать фейерверки и слышаться пьяные, чрезмерно радостные крики. Экран телефона загорается от пришедшего сообщения. Баринов прислал очередную нелепую картинку с поздравлением. Лёша чуть заметно улыбается, читая приторно-складный стишок около блестящих маленькими серебряным огоньками Деда Мороза, Снегурочки и снеговика. У них широкие улыбки, распахнутые, будто для крепких объятий, руки. Рядом лежит внушительная стопка подарочных коробок с яркими лентами. И всё это на бело-синем фоне заснеженного леса. — Отмечаешь уже? — спрашивает Дима следом за открыткой. — Просто ужинаю. — Я тоже, — Дима присылает фотографию, где на письменном столе в его комнате расстелена тонкая одноразовая скатерть в снежинках, стоит открытая бутылка шампанского, рядом с которой ещё одна, и две тарелки, явно вынесенные из столовой. В пластиковом контейнере — оливье, частично выложенный на одну из тарелок, в другом — ещё какая-то еда, но к ней Дима пока не притрагивался. Наверное, он всё же отмечает, в отличие от Лёши. — Я не буду тебе ничего присылать, не жди. — Эх, а я уже настроился, — рядом с сообщением грустный смайлик. — С братом отмечаешь? — Один. — Почему? — Исторически так сложилось. Лёша смотрит на их переписку. Сообщение было прочитано Димой около минуты назад, но после он не стал писать свой ответ. Обычно он обязательно задал бы какой-нибудь вопрос или продолжил бы как-то тему, но сейчас вдруг решил промолчать. С другой стороны, комментировать и правда нечего. У Димы, пусть и одинокий, но всё-таки праздник, у Лёши — чуть-чуть необычный ужин без новогоднего настроения. Удивительно, кстати, что Дима тоже один. Лёша был уверен, что он обязательно проведёт Новый год в компании каких-нибудь своих друзей. Не успев до конца удивиться, Лёша получает новую фотографию. Всё-таки Дима не один. С ним Арсен, а ещё Матвей и Гриша. Дима пишет, что был Шандыбин, но он уехал забирать свою девушку от подруги, а потом они будут вдвоём, ну и, в общем-то, это ожидаемо. Лёша думает, что ответить. Простое «понятно»? Или, может быть, пожелать им всем хорошо отметить, но предупредить, чтобы не перебарщивали с алкоголем и салатами? Лёша останавливается на первом варианте, фактически завершая разговор. Один из бутербродов уже почти остыл, а потому не такой вкусный. В девять вечера, когда Лёша бросил попытку почитать, потому что музыка от соседей стала ещё громче, но чуть современнее, раздаётся звонок в дверь. Лёша не хочет идти открывать, как и всегда. Наверное, кто-то ошибся этажом или это вообще сумасшедшая бабка из квартиры напротив, которая вполне могла решить, что громкая музыка — это Лёшиных рук дело. Лёша не хочет слушать её вопли, но звонок в дверь повторяется, становясь более продолжительным. Если бы это была соседка, то она начала бы орать на лестничной площадке, а если бы ошиблись дверью, то давно ушли бы, всё поняв. — С наступающим! — громко выкрикивает стоящий на пороге Дима, у которого на волосах, чуть влажных из-за снега, поблёскивают кусочки бумаги от хлопушки. — У вас тут прям весело. Мне уже три раза налили, пока я до подъезда шёл! Тут на лестнице ещё какие-то чуваки предлагали с ними отметить, потому что решили, что я их друг. — Что ты здесь делаешь? — не понимает Лёша. — Ну, ты написал, что один, я подумал, тебе, наверное, так грустно! Ещё и это твоё «понятно»... Я подумал-подумал, сказал Арсену, а он мне, мол, ну, точно надо ехать. Вообще-то, я сначала хотел их всех с собой взять, потом вспомнил, что у тебя места мало, почти, как у меня на базе, да и Арсен как-то так, знаешь, странно отказался. Типа, ой, да ладно, мы сами тут классно отметим, а ты езжай... Лёша прислоняется к дверному косяку и складывает руки на груди, слушая Диму. У того между рукавом и телом зажата одна из бутылок шампанского, свободной рукой Дима размахивает, помогая себе формулировать мысли. С волос падает несколько ярких бумажек от хлопушки, оставаясь прямо на границе между дверью и лестничной площадкой. — Блядь, — Дима вдруг бьёт ладонью в лоб. — Вот я идиот! Я же даже не спросил, хочешь ли ты меня видеть вообще. Лёша усмехается, немного радуясь, что до Димы всё же дошло. Он и правда не хотел кого-то видеть, с кем-то праздновать. Но Баринов никогда не думает прежде, чем что-то сделать. Одного слова в сообщении ему хватило для того, чтобы в голове родилась спонтанная идея рвануть от своих друзей на другой конец города в гости к человеку, который легко может закрыть перед ним дверь, даже не выслушав. Удивительно, что Дима до сих пор помнит Лёшин адрес, хотя был здесь всего раз, когда подвозил того после собственного дня рождения. — Боже, прости, пожалуйста, я не подумал совершенно, — заполошно начинает Дима. — Я, блин, не знаю, какого чёрта решил, что надо срочно приехать. Блядь, это же так тупо! Арсен этот ещё со своими дурацкими идеями. — Можешь остаться, — вздыхает Лёша с едва заметной улыбкой, отходя от двери. — Он и по жизни хрень вечно несёт, а тут после шампанского так вообще. И нахрена я повёлся, только тебе настроение испортил опять... — Дима замирает. — А? Ты что-то сказал? — Лёша молчит, чуть наклоняя голову. — Что, правда? Нет, ты серьёзно разрешаешь мне остаться? — Уже почти передумал. И вот Дима снова у него дома. С сентября квартира не изменилась совершенно никак, но Дима всё равно обводит её взглядом, ища какие-нибудь новые детали, о которых можно было бы спросить. Потому что он молчит для самого себя уже слишком долго, где-то минуты три. — Я это, — Дима ставит на стол бутылку шампанского. — Я помню, что ты не пьёшь, но с пустыми руками обычно не приходят. Ну и я же могу пить сам? Я могу и не пить, если ты против, но вроде праздник... Лёша достаёт с верхней полки кухонного шкафа бокал, со звоном опуская его на поверхность стола перед Димой. — А ты вообще не празднуешь? — спрашивает Дима. — Никогда не праздновал. — Чё, правда? — Дима удивлён. Он, конечно, знал, что есть такие люди, которые не придают значения почти ни одному празднику в своей жизни. Однако хотя бы когда-то они всё же праздновали, после чего и решили, что с них хватит. Лёша же настолько странный, что, в целом, он действительно мог никогда, ни разу, совсем не встречать Новый год. — И тебе нормально? — Как видишь, не умер. Дима думает, что ему нужно сходить вымыть руки. Он смотрит на себя в зеркало ванной, по-прежнему не веря, что Лёша разрешил ему остаться. Вообще разрешил пересечь порог квартиры, а не выгнал, вдогонку обозвав как-нибудь. Дима замечает на себе остатки хлопушки, начинает стряхивать их с волос, но несколько прилипают к лицу. Цокнув языком, Дима приближается к зеркалу, стараясь подцепить кусочек блестящей бумажки со своей щеки, и случайно сбивает локтем какую-то баночку с полки над раковиной. Баночка разбивается, вываливая в раковину и на её края яркие сверкающие блёстки. Лёша материализуется в дверном проёме почти мгновенно, смотря на Диму и на разбитую банку поочерёдно, спрашивая, не догадался ли Дима их смыть, потому что это делать нельзя. — У меня одна из бывших такими пользовалась, я знаю, — сообщает Дима, и в его глазах читается вполне конкретный вопрос. — Это Антона. Не удивляйся, здесь полно какой-то херни, на которую он тратит кучу денег. — Он интересный, конечно, человек, — хмыкает Дима, помогая Лёше убирать блёстки. — Расстроится, наверное. — Вряд ли он вообще помнит о них, — пожимает плечами Лёша, пальцами проводя по своей щеке, чтобы почесать. — Твою мать, — горсть блёсток остаётся там же. — Тебе идёт. — Очень смешно. — Нет, правда. Оставь. Будет чуть более празднично, — Лёша смотрит на Диму, как на дурака. — Стой, не двигайся, — Дима как можно быстрее касается пальцами Лёшиной щеки, чуть растирая блёстки по ней, а потом делает то же самое с второй с помощью последних блёсток из банки. Лёша переводит взгляд на своё отражение. Это странно смотрится, но Лёша не может сказать, что ужасно плохо. Антон делал так же, и ему это шло, он был довольно красивым, правда, он и не стоял в футболке на пару размеров больше и домашних штанах. — Охуеть, Лёх, — поражённо произносит Дима, явно имея какое-то своё мнение на этот счёт. — Ты прямо другой человек. — Тебя это не напрягает? — Ну, я, конечно, привык, что ты выглядишь по-другому, но... — Парень в блёстках, — поясняет Лёша, перебивая. — По-твоему, это нормально? — А что в этом такого? Если ему это идёт, то в чём проблема? — Я думал, что для таких, как ты, это точно проблема. — Таких, как я, это каких? Но Лёша ничего не отвечает, решая вернуться к уборке. Блёстки чуть позже он смывает с лица. Музыка от соседей продолжает доноситься по квартире, и Дима видит, что Лëше это не нравится. Ещë сильнее ему не нравится, когда снизу слышится громкий радостный возглас нескольких человек. Просто Лëша знает, что это может затянуться на всю ночь, а он до сих пор рассчитывает сегодня поспать. — Есть идея, как от этого избавиться, — говорит Дима. — Просто включить что-то своë. Лëша пожимает плечами, давая Диме понять, что он не против. Дима лезет в свой телефон, открывая приложение с музыкой, но останавливается, не зная, что выбрать. Есть несколько плейлистов, но они все так или иначе основаны на Димином вкусе, а он не уверен, что его вкус может совпадать с Лëшиным. — Что тебе нравится? — спрашивает Дима. — Без разницы. — Как насчëт «Владимирского централа»? Ладно, шучу. Я такое не слушаю. Ну, только если по приколу. Немного подумав, Дима всë же решает включить первую попавшуюся песню, поставив перемешивание. Будь, что будет, в конце концов, у Лëши есть язык, и он может сказать, если ему не понравится. А потом они готовят под музыку. Лëша говорит, что у него ничего нет, но просто так пить шампанское Дима тоже не должен, поэтому сейчас быстро что-то придумается. Дима считает своим долгом помочь, и Лëша принимает его помощь, лишь бы быстрее сесть за стол. — Почему ты всë ещë живёшь на базе? — интересуется Лёша. — Да привык как-то, что меня там кормят, ещё и в пробках каждое утро стоять не надо. — Тебе там удобно? — Примерно, как в нашей общаге при академии, если ты помнишь, — Лëша кивает. — Там было повеселее, конечно. Без соседей скучно, но жить можно. Опять же, Арсен часто остаëтся, потому что ему одному тоже не в кайф. Странный вопрос, наверное, но почему ты живëшь здесь? В смысле, в этом районе, в такой маленькой квартире, ещë и с братом. — На что денег хватает. — Разве ты не... — Дима хмурится. — Когда мы были в академии, я помню, как тебя на выходные часто забирал водитель на ройсе. Я был уверен, что у тебя очень богатая семья. Ну, знаешь, часто такие пристраивают своих сыновей в футбольные академии. Кстати, ты мне из-за этого не нравился. Не только из-за этого, да, но в некоторой степени. — У меня никогда не было богатой семьи, — хмыкает Лëша. — Вообще мы с Антоном детдомовские. Нас, правда, усыновили в семнадцать. А водитель и ройс — это моего бывшего агента. — Мамаев тебе свою тачку давал? — удивляется Дима. — Ну, наверное, для него это было единственным способом хоть как-то проявить заботу. Типа не чужие люди, в целом-то. Хотя трудно назвать Пашу хорошим родственником. Вообще трудно думать о нëм, как о родственнике. — В смысле о родственнике? — на лице у Димы трудный мыслительный процесс. Лëша сам себе удивляется, почему вдруг такой откровенный, к тому же, с Бариновым. Но, наверное, не такая уж большая тайна — это сомнительное родство с Мамаевым. Тем более, ни для кого из них это больше не имеет значения. — Подожди. Я какую-то хуйню надумал себе, сто пудов, но... Ты же не хочешь сказать, что Мамаев не только твой бывший агент, но и приëмный отец? — Обычно я об этом и не говорю. — Ебануться, — Дима почти шепчет, качая головой из стороны в сторону. — Ты — сын Мамаева. — Приëмный. И от этого факта, в любом случае, знаешь, ни холодно, ни жарко. Зато Диме и холодно, и жарко, и он вообще не понимает, как ему реагировать на подобное. Начинается новая песня. С первых нот Лëша поворачивается к Диминому телефону, чтобы уточнить, правильно ли он думает о том, что это за песня. Она довольно новая, но уже известная. И Лëше она нравится. Возможно, он даже считает еë любимой, потому что чуть пританцовывает, когда дело почти доходит до припева. Дима переключает внимание. Он вспоминает, что вообще-то Лëша неплохо танцует, в чëм Дима убедился на своëм дне рождения в клубе. И что тогда, что сейчас Диме хотелось бы танцевать вместе с ним. Отложив всë в сторону, Дима включает громкость на максимум и, стараясь вовремя открывать рот, словно это он поëт песню, начинает двигаться посреди кухни. На лице Лëши появляется улыбка, что, вероятно, очень хороший знак, а потому Дима берëт его за руки, вытягивая к себе на полшага вперёд. — Праздник же, — на всякий случай добавляет Дима, боясь, что Лëша может спросить, что и почему Дима делает. А Дима просто хочет видеть его улыбку дольше, хочет слушать с ним музыку и танцевать рядом под неë же. Ещë никогда прежде Дима так сильно не верил в магию Нового года, как сегодня. Всë, что было в детстве, все эти внезапные подарки от переодетого в костюм Деда Мороза отца, все эти невероятные воспоминания о том, как именно в новогоднюю ночь позволяли засидеться допоздна со взрослыми, этот первый в жизни фейерверк во дворе, запущенный соседями, — всë это меркнет, перекрываясь новым ярким воспоминанием. Дима думает о том, как танцевал в новогоднюю ночь с одной из своих девушек, вспоминает, как поцеловался со своим первым парнем после полуночи на балконе чужой квартиры, но ничего из этого не может сравниться с тем, как сейчас Дима танцует вместе с Лëшей. И видит, что Лëша может быть, ну или по крайней мере, выглядеть счастливым. Он красивый. Боже, он самый красивый даже в своей домашней невзрачной одежде. У него потрясающая улыбка, которая так ему идëт. У него тëмные глаза, в которых можно утонуть, и Дима давно уже это сделал, но хочет снова. И снова. И всегда. Диме так хочется его обнять, прижать к себе, поцеловать. Хочется видеть его таким радостным и счастливым. Хочется, чтобы он был таким рядом с ним. Дима чувствует, как внутри разрастается что-то огромное, и он не может просто держать это в себе. Но Диме, который всегда идëт напролом, вдруг становится невероятно страшно. Это же Лëша. С ним нельзя так резко и вдруг. Он не поймëт, оттолкнëт, да и Дима вообще не уверен, что Лëша когда-нибудь сможет увидеть в нëм хорошего человека, а не раздражающего парня из прошлого, который почему-то его терпеть не может. — Почему ты разрешил остаться? — Дима открывает шампанское, наливает себе в бокал. — Не знаю. Возможно, мне и правда было грустно одному. — Но я, наверное, не лучшая компания. — Почему? — Я же тебе никогда не нравился и не нравлюсь до сих пор. Мы постоянно срëмся друг с другом, я тебя раздражаю ужасно. — Разве это всё ещё так? По-моему, мы уже долго можем нормально разговаривать. Хотя, конечно, ты действительно довольно раздражающий, — хмыкает Лëша. — Или просто это твой стиль общения? — Думаю, да... На самом деле, я не знаю, как иначе мог бы привлечь твоë внимание. Ну, типа, знаешь, когда мы были в академии, я хотел с тобой общаться, дружить. Ты был весь какой-то странный, загадочный, не такой, как мои друзья. Книжки свои читал, был лучшим на тренировках и в матчах, но ни с кем не общался, никуда не ходил, не делал ничего, что делали другие. Мы с тобой очень разные были и, думаю, есть. Но мне хотелось узнать тебя лучше, а ты не хотел, и меня это злило, — Дима вздыхает, жуëт губы, снова наливает себе шампанское. — Короче, это всё неважно. Я в какой-то момент просто поймал себя на мысли, что, возможно, ты мне интересен, как человек в плане... И ты мне нравишься, но я не могу это никак выразить, да и вообще, блин, как ты мог мне вдруг понравиться, если мы друг друга ненавидели... Дима чувствует, что ещё немного и окончательно запаникует, потому что даже сейчас, когда он всë уже давно знает, когда он уже способен принять все свои ощущения и мысли, ему по-прежнему не удаëтся их выразить. И дело не в том, что Диме тяжело говорить о таком. Нет, он признавался и девушкам, и парням, и отношения у него были всякие, но смотреть на Лëшу и говорить ему то же самое, что другим, Дима не может. Он начинает путаться, бояться, слишком много думать, и ничего не выходит, и Лëша его, вероятно, так и не сможет понять. — Так, ладно, подожди, — произносит Дима. Лëша, как молчал, так и молчит. — Бля, ты бы знал, сколько времени я угробил. Я очень долго отрицал. Надо мной друзья подшучивали, я бесился, а потом понял, что они правы. И я сказал этому, Вовке, ну, мы с ним в одной комнате жили. Он решил, что это шутка. Все решили, что это шутка. Я тоже почти поверил, что, ну, вряд ли. А ещё страшно как-то было, вдруг мои друзья перестали бы со мной общаться. Вообще, знаешь, такое было несколько раз, когда кто-то узнавал, и я сначала переживал, а потом понял, не похуй ли, кто что думает. Мне повезло, да, знаю. Я не сталкивался с ненавистью и всем таким, я даже встречался с парнями... Да, у меня было три парня, но как-то ничего серьëзного толком не вышло. С девушками тоже, хотя с ними попроще и понятнее, и мы дольше встречались, — Дима вновь замолкает, смотря на Лëшу. — Чëрт, ты же вообще ничего не понимаешь, что я несу, да? — Я всегда был уверен, что такие, как ты, должны ненавидеть таких, как я, — произносит Лëша тихо. — Нет, правда, я так относился к тебе вовсе не поэтому. Да я вообще в душе не ебал, что тебе могут нравиться парни или что-то такое! И я не «такой, как». И ты мне нравишься, Лëш. Лет десять нравишься. Как бы Дима ни пытался, всё равно получилось сумбурно и внезапно. Он понимает, что Лёша сейчас будет долго молчать, ведь Дима на его месте делал бы то же самое, не зная, как нормально ответить, чтобы не обидеть и не дать подумать лишнего. Лёша не верит. Невозможно вдруг поверить, что человек, который насмехался, притеснял, открыто выражал свою ненависть, на самом деле, десять лет был в тебя влюблён. Даже если бы Дима вёл себя совершенно иначе, Лёша не смог бы ему поверить. Кто может влюбиться в такого, как Лёша? Он тихий, незаметный и слишком холодный, к нему приблизиться страшно, потому что в ответ можно получить всё, что угодно, от грозного взгляда до грубого слова, сочащегося ядом презрительности. Наверное, Дима действительно был прав, когда называл Лёшу высокомерным и эгоистичным. — Если ты шутишь, то это ужасная шутка, — говорит Лёша, доставая с полки второй бокал. — Я, конечно, веду себя, как мудак, но не настолько, чтобы сейчас прикалываться. Прости, ладно? — За что? — Ну, мне не стоило вот это всё говорить. Надо было догадаться, что шансов у меня всё равно никаких. Естественно, я тебе не могу нравиться, я же чморил тебя до самого выпуска и даже сейчас вёл себя по-уродски. А теперь я заставляю тебя чувствовать неудобство. Нахрена я приехал вообще? Ты же меня сейчас точно выгонишь. И это будет самый идиотский Новый год у обоих. — Не выдумывай того, чего нет, — хмурится Лёша. — Я ни слова ещё не сказал о тебе. И, кстати, Новый год уже был. Дима смотрит на часы, отображённые на экране его телефона, где остановилась музыка. И правда, Новый год наступил десять минут назад. Лёша выпивает бокал шампанского, продолжая молчать, и Дима чувствует, как неловкая атмосфера постепенно захватывает их обоих. На душе отвратительно от того, что испортил только-только выстроившееся между ними общение. Неужели нельзя было остановиться на этапе переписок? Это уже гораздо больше, чем Дима мог бы получить от Лёши за всю свою жизнь. Но нет, надо было полезть дальше, хотя не давали ни одного повода. Просто Дима, как всегда, проявил несдержанность и не подумал. — У тебя больше нечего слушать? — спрашивает Лёша, кивая на телефон. — Есть ещё где-то на пару часов. Потом зарядка сядет, наверное, в любом случае. — Зарядишь. Включи что-нибудь. Это значит, что на какое-то время Дима ещё может остаться? Он принимает Лёшино решение сделать вид, словно никакого спонтанного монолога о чувствах не было, словно они опять в том часе, когда танцевали рядом друг с другом, пытаясь приготовить ужин. Кстати, с ним они так и не закончили. Лёша отмахивается, говоря, что, может быть, из этого получится завтрак. Если, конечно, кому-то из них захочется есть. — Завтрак? — удивляется Дима. — Типа я не должен уехать, когда кончится музыка? — Если хочешь уехать, уезжай. — Не хочу. — Тогда оставайся. — Тебя это не напрягает? — Кажется, мне слишком одиноко сегодня, чтобы я выгнал человека, который ради моего одиночества проехал через весь город, бросив свою компанию и даже оставив их без целой бутылки шампанского. — Да там ещё бутылок пять. Матвей привёз с собой... — Дима чувствует облегчение, но Лёшин осуждающий взгляд заставляет запнуться. — Я не говорил этого. У нас, конечно же, нет никакого алкоголя. И они там все совершенно трезвые целую ночь. На самом деле, облегчение Дима чувствует не до конца, однако Лёша настолько принципиально и упорно продолжает делать вид, будто ничего не случилось, что Дима со своим неокончательным облегчением продолжает находиться один. Переживает это в себе, после каждого затянувшегося молчания ждёт, что им придётся вернуться к разговору, но они не возвращаются. Лёша делает всё, чтобы они забыли о нём совершенно. Он улыбается, подпевает музыке, заводит беседы обо всём, задавая Диме какое-то бесчисленное количество вопросов. Ему вдруг интересно, как обычно встречали Новый год у Димы дома. Почему тот редко ездил к родителям, пока был в академии, почти на все выходные, праздники и каникулы оставаясь в общежитии. Лёша хочет знать, что все эти десять лет Дима делал как футболист, почему постоянно попадал в скандалы. На часах около шести утра. На улице по-прежнему можно услышать фейерверки и гуляющих людей, возвращающихся из гостей или, наоборот, только идущих на какую-нибудь новую вечеринку. Соседи приглушили музыку, но тоже не спят. А Лёше хочется спать. Он и так катастрофически отклонился от своего режима и теперь, вероятно, проспит до самого обеда. — Такси сейчас хрен закажешь, — рассуждает вслух Дима, сидя около розетки. На телефоне всего лишь процентов десять. Этого, конечно, хватит, чтобы доехать до базы, но Дима думает о том, что там ему вряд ли найдётся место. Если Арсен не исполнил свою безумную идею в пять утра выдвинуться в какой-нибудь клуб, то сейчас все должны почти спать в Диминой комнате. — Вечером закажешь, — пожимает плечами Лёша, останавливаясь около разобранного дивана. — В смысле вечером? — Я не знаю, когда ты собираешься обратно. Может быть, и днём. Посмотрим. — Нет, я, конечно, спал здесь, — Дима кивает головой в сторону стола-стойки. — Но было, если честно, так себе. Я бы не хотел опять повторять этот бесценный опыт. Возраст, знаешь ли, даёт о себе знать. — Я и не предлагаю тебе спать сидя за столом. Если ты внимательно посмотришь, то здесь есть диван. — А ты? — А я? — Ты мне разрешаешь спать с тобой на одном диване? — у Димы в глазах такой шок, как будто Лёша предлагает ему что-то большее. — Твоя медленная сообразительность ужасно утомляет. Можно я не буду по десять раз разжёвывать свои слова? — Лёша забирается на одну из половин дивана в домашней одежде. Вообще-то, он никогда не спит настолько одетым, но только если не находится в доме с кем-то ещё. С кем-то, кто не Антон. Но с кем-то, кто точно Дима. Зато Дима, вероятно, воодушевлённый свалившимися на него благами судьбы, ещё сильнее уверенный в существовании новогоднего чуда, начинает как можно быстрее выпутываться из одежды, словно через секунду Лёша передумает. В целом, Лёша действительно мог бы передумать, если бы Дима задал пару-тройку новых уточняющих вопросов. Да, Лёша понимает, что Дима сейчас каждое его слово вертит под разными углами, но было бы просто отлично, веди Дима себя так, как всегда. Даже подозрительности и недоверию должен быть предел. — А это зачем? — Дима удивлённо смотрит на подушку, возникающую между ним и Лёшиной спиной. — Это граница. Даже не надейся, что я разрешу тебе под предлогом сна залезть на мою половину. — За кого ты меня принимаешь? — Спокойной ночи. Или утра. Спит Дима неспокойно. Ему постоянно что-то снится, но он не может вспомнить, что именно, когда в очередной раз открывает глаза. Он ворочается, несколько раз упирается лопатками в подушку, задевает её локтем или плечом, надеясь, что эта возня не мешает Лёше. Судя по всему, Лёша намерен выспаться на жизнь вперёд, потому что открывает глаза где-то к шести вечера. Дима хотел уехать, потом решил, что это было бы некрасиво. А ещё ни Арсен, ни Гриша, ни Матвей не ответили на его сообщения и не выходили в сеть, в принципе, с девяти утра. Дима хочет верить, что у них всё нормально, просто они тоже спят. Сам же он сидит на краю дивана, тяжело размышляя, что делать дальше. Дождаться, пока проснётся Лёша или разбудить его, сообщив, что надо уезжать. Стоит ли снова объяснить свои вчерашние слова. Дима хотел бы напиться так, чтобы ничего не помнить, но он слишком поздно начал это делать, поэтому вполне помнит всё. Впрочем, Лёша в момент этого признания был трезв, так что, шансов забыть у Димы точно нет. — Ну, пиздец, — недовольно и всё ещё сонно бубнит Лёша, смотря на часы. Один день из жизни вполне можно вычёркивать. — О, ты до сих пор тут? Чем пахнет? — Я приготовил завтрак. Вернее, поздний обед. Хотя, наверное, всё-таки ужин. Дима мог бы поехать на базу уже сейчас. Лёша проснулся, квартира не останется открытой, но Дима сидит с ним за столом, пока тот ест. — Учитывая, что это раз в пять лучше, чем пытается готовить Антон, думаю, ты мог бы тут жить, — говорит Лёша, и Дима давится чаем. — Правда, пришлось бы выгонять Антона. Он бы не согласился. — А он, кстати, вообще где? — Диме плевать, где Антон, но лучше говорить о нём, чем о теоретической возможности жить с Лёшей в одной квартире. — В Таиланде с каким-то своим новым мужиком, думаю. Вернётся или завтра, или позже. Так что, если вдруг от твоей комнаты на базе ничего не осталось... — Лёш, слушай, о вчерашнем. — О чём именно? — Ты понимаешь. У нас ведь ничего не получится, это очевидно. Но я бы очень хотел, чтобы мы продолжали общаться. Хоть как-то, лишь бы нормально. — Я тебе говорил, что ничего не получится? — задумчиво произносит Лёша, ставя грязную тарелку в раковину. — Ну, ты просто меня не хочешь обижать, скорее всего. Вообще даже если представить, что ты как будто можешь увидеть во мне что-то адекватное, это же неправда. Ты меня не любишь. Ты будешь пытаться себя заставить... — Если ты будешь решать за меня, то действительно ничего не получится, — Лёша разворачивается, опираясь бёдрами и ладонями на кухонную тумбу. Дима, стоявший за его спиной, теперь смотрит ему в лицо. — Но, если ты дашь мне шанс самому понять, люблю я или нет, хочу ли я попробовать или нет, нужны ли мне отношения хоть с кем-то или проще оставаться одному и дальше, может быть, что-то и получится. За прошлую ночь Лёша понял, что, возможно, они с Димой оба друг друга стоят. А ещё Лёше действительно надоело двадцать восемь лет быть одному и думать, что никто никогда на него даже не посмотрит. Перед ним сейчас человек, который десять лет смотрел на него и был влюблён. Человек, чьё мировоззрение изменил именно Лёша, даже не догадываясь об этом. Чем не судьба? Теперь обдумать нужно Диме. Он становится рядом, его пальцы почти касаются Лёшиных. Дима совсем не так представлял это. Впрочем, когда Дима представлял, он всегда отдавал себе отчёт, что ничего не выйдет, что это невозможно, а теперь, получается, всё же возможно. — Мы типа встречаемся теперь? — Я пока ещё не соглашался быть твоим парнем, — напоминает Лёша. — Но там, вроде, перед отношениями есть какой-то особый период, когда люди понимают, будут они вместе или нет. Остановимся сейчас на нём. Дима вдруг думает, что даже этот самый период никак не останавливает его от того, чтобы сейчас попробовать Лёшу поцеловать. И тот не дёргается, стоит Диме чуть приблизиться. Ждёт. В двери поворачивается ключ, и Лёша поворачивается на звук вместе с Димой. Мимо них проходит Антон, оставляя чемодан посреди комнаты, кидая на него пальто и бегло здороваясь с братом, даже не замечая ещё одного человека в квартире. — С праздником. Я в душ. Часа на три. Может быть, наконец, утоплюсь.
