we were too young/baby, I don't want to feel alone

Разноцветные рассветы и закаты отражаются в лазурном море, вокруг зеленые холмы, звучащие магическим шумом травы и листвы. Морские брызги на причалах с маленькими лодками пахнут морской солью, как и однотипные бежевые домики из потертых досок. Милые трейлеры украшены яркими лампочками, по вечерам разводят костры и шутят о жизни под тихий треск опаляющегося зефира и теплого чая из термоса. Зелень полей для гольфа настолько зеленая, что будто налили краски, небо такое синее, что не видно где начинается море, а воздух всегда такой чистый и свежий, что похож на морской мороз, и он каждый день видит эти яркие краски, и каждый день мечтает увидеть, как отражаются рассветы и закаты в голубых глазах под звонкий бархатистый смех… он скучает. В декабре облака у самого горизонта похожи на завитки персиково-золотистых прядей волос, но из-за застывших капель дождя, что смешались с пылью и песком, они искажаются грязью. Он торопится вымыть окна. Солнце виднеется в густом тумане, зябкий ветер пробирается под кожу, он трет ледяные пальцы о холодную джинсу брюк и улыбается, растворяясь в теплом и ласковом голосе, который просит подождать еще немного. Гарри подождет, он способен выдержать еще несколько месяцев, лишь бы обещание «Я скоро буду рядом» стало реальностью. В декабре Луи по секрету шепчет о странностях назойливого, но дружелюбного одногруппника, а Гарри советует познакомиться поближе. Ранним утром марта неожиданно наскучило бормотание хриплого старого приемника, с закусанной губой он выуживает пару сотен из смехотворной копилки в виде гнома, и покупает себе кофемашину. Следующие мартовские рассветы становятся кофейно-молочными, с пряным послевкусием напоминания о скором мае. В марте Луи рассказывает о постоянной усталости, а Гарри обещает подарить две недели самого лучшего сна. В середине апреля он смотрит в собственное отражение, сидя на холодных досках пирса с привычной кружкой ароматного кофе, только уже без молока. Как жаль, что кофейно-молочных рассветов не хватило даже до середины апреля. Он думает, что совершил ошибку, когда позволил коснуться собственной души, еще никогда в жизни он не хотел чувствовать теплоту чужого присутствия, забываться в звонком смехе и находить понимание в нежной голубой радужке глубины глаз. В апреле Луи занят работой, а Гарри кажется, что май никогда не наступит, и хорошо, что Луи вовремя успевает убаюкать ласковым воркованием, и напоминает, как все еще плохо спит и не может дождаться обещанного самого лучшего сна. Май наступает, даже если тянется дольше, чем должен, но ведь наступает. В мае у Гарри в душе расцветает новая весна. Сегодняшним утром он буквально скулит Луи в трубку, а тот лишь довольно смеется, напоминая, что ему осталось ехать около пары часов. Все равно слишком много. Гарри скоро сойдет с ума, он не видел Луи больше десяти месяцев с того дня, как они попрощались на чертовом вокзале Манчестера. Луи поцеловал его в щеку и сжал в объятиях, шепнув «Все будет в порядке, я всегда рядом», прежде чем наконец сесть в такси и поехать в аэропорт, а Гарри пытался улыбаться, натягивая рукава чужой толстовки до самых пальцев и крепко сжимая, но даже жаркий летний день не помог высохнуть слезам на его щеках. Но ему правда нравится в Норт-Берик, здесь невероятный воздух и люди довольно милые, если не учитывать туристов. Он ненавидит этих жалких идиотов, которые разносят за собой грязь на каждом берегу, в частности, на пляже залива Милси, где стоит их трейлер, но если уточнить, то просто трейлер, который любезно пожертвовал его «работодатель», а если еще точнее, то Гарри почти бесплатно работает в магазине с сувенирами за проживание в этом трейлере, и стоит признать, что это одно из самых лучших и комфортабельных жилишь за всю его жизнь, и магазин очень милый. Гарри прикрывает глаза и глубоко вдыхает с воодушевленной улыбкой, уже представляя, что ближайшие пару недель будет засыпать в теплых объятиях и видеть улыбку Луи не через экран ноутбука, и слышать высоту бархатного голоса не через динамик телефона, и смотреть в яркие искры синевы, лежа на берегу залива, и он уверен, что глаза Луи будут невероятно оттенять море, может, как глубокий океан, чертовски синие, и, боже, прикасаться к Луи не в своем воображении. Как же сильно не хватает возможности просто сплести их пальцы, чтобы почувствовать молчаливую поддержку, почувствовать это самое «я всегда рядом». Гарри даже не может понять, как смог выжить эти десять месяцев без возможности видеть сонный бардак на голове Луи, и не чувствовать приятную тяжесть чужой руки на талии. Правда, это было геройством, даже если он спит на односпальной кровати с подушкой подпирающей спину, представляя, что она могла бы быть Луи. Не важно, все равно геройство. — Напомни, как называется этот магазин? — Гарри слышит улыбку в высоком голосе, и сам рефлекторно улыбается. — Ты говорил, что там рядом гольф-клуб? — Здесь с десяток гольф-клубов, — наигранно фыркает Гарри. — Я же скидывал тебе адрес. — Правда? — это звучало с наглой ухмылкой, Гарри снова фыркает. — Точно, наверное, тебя слишком сильно увлекает журнал в руках, раз ты не видишь меня. — Вообще-то это комикс Марвел, и я выбирал его для те, — Гарри роняет телефон на этот самый журнал в руках и буквально подрывается с кресла, пока довольно улыбающийся Луи уже захлопывает слегка скрипучую дверь и сразу же разводит руки для объятий, и не важно, что Гарри почти сносит парня с ног, впечатываясь в чужую грудь и оборачивая руки вокруг шеи. Луи смеется, с силой сжимая его в объятиях и что-то бормочет о разнице в росте, боже, Гарри так плевать, он просто вдыхает аромат сладкого персика, уткнувшись носом в золотистые волосы и хочет, чтобы в мире не существовало что-то помимо этого магазина и Луи в его объятиях. — Ты подрос, — целует Луи его щеку, прежде чем слегка отстраниться и встретиться взглядами. Гарри явно улыбается, как идиот и выглядит, как летающий в пространстве мыслей, если судить по нахальной ухмылке парня. — Я все равно буду называть тебя малышом, но, — он слегка хмурится, протягивая руку к его кудрям. — Ты начал укладывать челку вверх? Очень мужественно. Мне стоит напоминать, что тебе всего семнадцать, а ты выглядишь на мои девятнадцать? Тебе уже продают алкоголь? — Гарри глупо хихикает, отрицательно мотая головой. — Отлично, потому что я бы хотел оставаться этим взрослым. — Почему ты всегда так много болтаешь? — смеется Гарри, запуская пальцы в золотистые волосы и снова хихикая, когда Луи словно самый довольный кот поддается касанию, почти мурлыча и прикрывая глаза с широкой улыбкой. — Я уже пробовал водку, мне не понравилось, — Луи просто смеется, слегка сжимая пальцами его джемпер. — Это ты у нас накрываешь пиво водкой на университетских тусовках. — Не-е-т, — недовольно урчит Луи, распахивая глаза. — Найл накрывает водку пивом, я только по отдельности поглощаю эти напитки богов, — улыбается он, слегка склоняя голову, позволяя пальцам Гарри спуститься к шеи. — Но тебе вообще не стоит думать о чем-то другом, кроме учебы, малыш. — Даже о том, что хочу напиться с тобой и уснуть на пляже? — изгибает бровь Гарри, получая в ответ звонкий смех и очередной поцелуй в щеку. — Если только позволишь мне не отпускать тебя из объятий. — Что угодно, — довольно мурлычет Гарри, вновь словно липучка прижимаясь к теплому парню, который шепчет тихое «я скучал», и Гарри способен лишь пробормотать то же самое. Даже с учетом того, что он отработал на этой недели гораздо больше часов, чем положено, чертов Дэнис не разрешил ему сегодня закончить раньше, и Гарри где-то в другой вселенной утопил этого противного необъятного мужика в своем стакане сока со льдом, но, если подумать, то они вполне неплохо проводят этот день. Луи все время рассказывает об университете, успехах в компании и о Найле, который учится с ним на одном курсе и заполучил себе возможность иногда оставаться в квартире Луи намного дольше положенного, и Гарри уже немного ненавидит этого Найла за то, что у него слишком много привилегий, как минимум стабильно видит Луи не через экран, а еще немного подбешивает с какой восторженной улыбкой парень все это рассказывает, но, в любом случае, он чертовски рад за Луи и в какой-то мере хочет поблагодарить Найла, что он всегда рядом, и, может, все-таки немножко хлопнуть чем-то по лицу. Гарри действительно соскучился так сильно, что физически не может отвести взгляда от парня, даже когда приходит какая-то женщина с ребенком и просит подсказать с выбором шляпы. Он просто стоит в ступоре не меньше минуты, смотря на совершенно разные шляпы в руках женщины и в недоумении хлопает ресницами, потому единственное, что он может видеть — Луи, который растянулся в кресле и читает тот комикс со сползающими с переносицы очками. Женщина недовольно хмурится, а ее сын начинает вопить будто у него в голове, конечно, Луи молниеносно спасает ситуацию своим обаянием и улыбкой, и эта женщина уходит с двумя шляпами, а в руках маленького изверга брелок. — Малыш, тебе нужно использовать свое врожденное очарование и ямочки, — подмигивает Луи, легонько щелкая его по носу, Гарри закатывает глаза и цокает сквозь улыбку. Шум мерно набегающих волн действует как колыбельная, но, возможно, его укачивает размеренное дыхание Луи, или прохладный морской воздух и легкие брызги прибоя, или знакомый аромат персика и какого-то мужского одеколона, или теплый плед и выпитые коктейли, или все-таки теплые руки на его талии, скорее всего, все сразу. Они сидят на берегу, укутавшись в мягкий плед. Гарри прислонился к теплой груди, переплетая их пальцы на собственном животе, пока подбородок Луи удобно расположился на его макушке. Босые ноги зарыты в прохладный маем песок, а ветер даже слегка зябкий, но он не уверен, что кого-то из них это особо волнует. Молчание, то самое по которому он так сильно скучал. У них есть тысячи тем, чтобы обсудить, но они оба предпочитают сегодня молчать, даже если Луи несколько раз спрашивает о матери. Гарри просто прижимается к теплой груди сильнее, обещая, что они поговорят позже, но по большей части ему даже нечего рассказывать, и он хочет банально сидеть на берегу моря, когда вокруг них нет ничего, кроме шума волн и зеленых гор. Его мать упорхнула три месяца назад на крыльях преступной любви, и живет где-то в пригороде с, очевидно, каким-то придурком на пять лет старше самого Гарри, и он просто надеется, что этот самый придурок хотя бы о ней заботится. Во всяком случае, она не появляется довольно долго, и он не уверен стоит волноваться, или расслабиться и ждать нового прилива нездоровой материнской любви. Сейчас его гораздо больше заботит, что спустя три дня Луи так и не говорит хотя бы слова о Дженне или сестрах, находит сотни причин и пытается переводить тему, будто действительно считает, что Гарри идиот и не видит, как сильно парня волнует случившееся, но терпеливо ждет. Они снова слегка опьянены какими-то коктейлями и друг другом, если судить по тому, как магнитно тянутся, танцуя под какую-то попсовую мелодию из колонок компании, к которой они совершенно случайно примкнули. Сейчас далеко за полночь, они выпили много опасного алкоголя из красных стаканчиков, вокруг толпа таких же пьяных людей, и все они в странном кругу, танцуют босиком по холодному песку и не думают не о чем, кроме жара слабого костра и движений тел в ритм. Луи выглядит, как хипстер со своим бардаком на голове, неестественно удовлетворенной улыбкой и сверкающими глазами, может, еще слегка обкурен. На пояснице Гарри теплые руки, которые прижимают его ближе, а он почти не в состоянии не на что другое, кроме как смеяться вместе с парнем и двигать бедрами, и это так чертовски хорошо. Ему кажется, что вся толпа вокруг рассевается, что не слышно бушующего сегодня моря, не слышно смех других людей, не слышно музыки, не слышно шума листвы, ничего вокруг не существует, кроме их горячих тел, опьяненных взглядов и сочетающегося смеха. Пальцы запутаны во влажных золотистых волосах, теплые руки все так же на его пояснице, горячие тела все еще прижаты и машинально пытаются вернуть ритм, когда Луи тянет его из толпы, резко перехватывает руки и сплетает пальцы, неожиданно побежав прочь с самым задорным смехом, который Гарри только слышал, и единственное на что способен — просто бежать вслед и смеяться, пытаясь не задохнуться нехваткой кислорода. Не знает как, но Луи каждый раз все больше умудряется показать ему, как чертовски хорошо забыться, как легко становится, когда ты просто куда-то бежишь, когда не существует в этом беге проблем, только обдувает прохладный воздух и приходится вдыхать полной грудью, когда твой взгляд сужается до пределов бегущего впереди тебя человека, когда ты растворяешься в нем, слышишь только его неразборчивый голос, наполненный свободой и мимолетным счастьем, без забот и проблем. Гарри хотел бы бежать вечно. Черт возьми, он впервые видит такого Луи, и ему безумно это нравится, то с какой легкостью они оба находят идеальным упасть рядом с трейлером на песок и пытаются отдышаться, то, как идеально их руки находят друг друга, то, как оба улыбаются, встречаясь взглядами, то, как беззаботно смеются, совсем не думая о чем-то еще, кроме контрастно холодно песка для их горячих тел, то, как падают на узкую односпальную кровать, даже не заботясь снять хотя бы обувь, то, как идеально прижимается теплая грудь к его спине, а на талии появляется тяжесть руки, то, как одновременно расслабленно выдыхают и проваливаются в сон с довольными улыбками. Они идеально сочетаются, с этим сложно поспорить, и теперь Гарри не хочет ничего, кроме постоянного чувства свободы, и он уверен, что Луи мог бы быть его новым вдохом этой самой свободы, лишь немного времени, и они проведут самые лучшие года вместе. — Мне нравиться здесь, — задумчиво улыбается Луи, делая глоток чая из своей кружки. Гарри ухмыляется, удобнее укладывая ноги на коленях парня. — Я думаю, что мог бы жить в подобном месте, — Гарри вопросительно изгибает бровь, отрывая взгляд от экрана телефона. — Ну, знаешь, где нет тучных выхлопных газов и бегущих на работу людей. — Я бы хотел увидеть мир, а не остаться на одном месте, — пожимает плечами Гарри, возвращая взгляд к телефону. — Не знаю, здесь действительно круто, но я не думаю, что хотел бы остаться навсегда. — Просто нужно найти свое место, — хмыкает Луи. — что-то вроде дома? В смысле, не как физическое, а как что-то необъятное, ментальное чувство. — Ты перечитал философских книг в своем университете, или это травка так влияет на тебя? — смеется Гарри, сразу же получая скомканной салфеткой в живот. — Нет серьезно, что это такое «ментальный дом»? — Ты просто еще слишком мал, чтобы понять, — фыркает Луи, сбрасывая его ноги со своих колен. — и вообще, какого черта мы сидим в трейлере, когда могли бы уже давно гулять по этим ахрененным равнинам? — хмурится он, и задумывается всего на секунду, Гарри даже не успевает открыть рот, чтобы согласиться, как парень уже вскакивает с дивана. — Поднимай свою задницу, Стайлс, и возьми пару пледов и подушку. Мы сегодня будем считать звезды! Гарри не считает нужным напоминать, что сосчитать звезды невозможно, и что они точно замерзнут, это не так важно, ему просто нравится видеть такого Луи. Открытого, всегда с милыми морщинками у сияющих глаз из-за счастливой улыбки, и Гарри не знает точно, на что должен смотреть: на звездное небо или на звездное небо, отражающиеся в глубоких голубых глазах. Это кажется ему абсурдным, но он думает что смог бы забыть о всех проблемах в этом несправедливом мире, если Луи будет рядом. Черт, Гарри всего семнадцать, он даже не закончил школу, а уже думает, что ничего бы не хотел сильнее, чем отказаться от всех проблем, ничего не слышать и не видеть вокруг себя, и одновременно увидеть и услышать весь мир. Он бы очень хотел, чтобы Луи показал ему мир, возможно, в этом и смысл вспыхнувшего огня в груди — видеть свободу и счастье, чувствовать физически, будто в твоих руках, вдохнуть, почувствовать, проглотить, что угодно. Боже, как же сильно он хочет просто все забыть, как же сильно хочет этого вдоха свободы от проблем. Почему нельзя вот так легко взять и исчезнуть из этого мира? — О чем ты думаешь, малыш? — Луи смотрит на него из-под густых темных ресниц, мягко, с нежностью искренности. Гарри улыбается, протягивая руку к золотистым волосам и смахивая песок с челки. — Хочу исчезнуть из этого мира, забыть о проблемах навсегда. — Убежать? — хмурится Луи. — Нельзя бежать от проблем. — Кто знает, — пожимает плачами Гарри, прежде чем кладет голову на слегка вздымающуюся теплую грудь, чувствуя спокойное дыхание и укачиваясь. — Я бы хотел убежать с тобой. — Нельзя бежать от проблем, и тебе стоит думать о поступлении, малыш, совсем не о желании сбежать, — мягко шепчет Луи, прочесывая пальцами его кудри. — Успеешь, тебе всего семнадцать. Гарри хочет сказать, что при возможности стер бы себе память, чтобы даже не знать, каково чувствовать себя ненужным и брошенным. Рассказать, что нуждался в поддержке и заботе, что ему было страшно, что все еще страшно и, наверное, всегда будет страшно видеть, как его мать медленно губит себя и так же медленно убивает в нем все возможное. Все чувства. Уничтожает истериками, смывает алкоголем и растерзывает попытками окончательно его бросить; но молчит, потому что его усыпляет знакомое дыхание, теплота тела и пальцы в его кудрях. Луи буквально укачивает его своим присутствием в жизни. Может, стоит подумать найти свое место и тот ментальный дом? Гарри хотел бы, чтобы в этом доме был Луи. Осталось всего четыре дня, и Гарри почти в истерике из-за молчания парня. Терпение на грани, но он пытается всеми возможными способами показать, что все еще рядом, всегда будет рядом и всегда выслушает, и в очередной попытке сосчитать звезды, Луи говорит. Говорит так много и долго, так горько, что Гарри чувствует, как к горлу подступает знакомая тошнота и ноет тупой болью каждая клетка тела. — Они сказали, что я их предал, — Гарри прикусывает губу, наблюдая, как сжимаются пальцы Луи, хватаясь сильнее за его джемпер. — Не знаю, может они правы. Мне всего девятнадцать. У кого в девятнадцать лет сотня подчиненных? Я не знаю, это очень смешно, серьезно. Такая блядская херня, думать, что я на что-то способен. Кто в девятнадцать лет умеет управлять бизнесом? — Лу, — поднимает взгляд Гарри, заглядывая в полные отчаяние и криков о помощи голубые глаза. — ты не должен слушать Дженну, она даже не знает тебя. — Она ненавидит меня, Гарри. Моя родная мать ненавидит меня, потому что ей ничего не досталось, — Луи сглатывает. — а теперь и мои сестры тоже. Вся моя семья. Гарри сжимает в объятиях парня, который уже почти шепчет, умоляет сказать, что у него все получится, и конечно Гарри говорит. Без остановки твердит, что чертова Дженна не права, что его сестры просто дети, которых накрутила их мать, что Луи безумно сильный, что способен доказать, что может абсолютно все, а парень заглядывает в его глаза, ищет какие-то ответы, вдыхает глубоко и тяжело, и потом резко притягивает обратно, с такой силой сжимает пальцами джемпер, что слышится, как трескаются нити; шепчет благодарности, обещает, что никогда не посмеет уйти, и почти кричит в душу «я хочу, чтобы ты был моей семьей», и Гарри способен лишь кивнуть и повторить слова, сильнее цепляясь за ворот черной футболки и вдыхая сладкий аромат персика. Они слишком молоды, чтобы обещать вечность, чтобы говорить так много и громко. Слишком молоды, чтобы думать, что способны на все, если будут держаться друг друга, что у них впереди целая жизнь, что все зависит только от их желаний, что мир вокруг не будет важным, если они есть друг у друга, если они семья. Но кого это волнует, когда сердца бьются в унисон, размеренное дыхание слышится одним, пальцы переплетены в крепких объятиях, и они дышат одним воздухом, полном искренности, и уверенны, что способны создать собственный мир. Не такой, как привыкли все видеть, совсем не правильный. Но кого это волнует, если они не хотят делиться друг другом, не хотят чувствовать себя одинокими и ненужными. Хотят навсегда остаться в своих воображаемых супер-геройских убеждениях, что возможно покорить этот мир вдвоем. Они совершили очередную ошибку, когда пообещали сегодня друг другу слишком много, когда не понимают, что хотят совершенно разное. Не понимают, что они разные. Всегда были разными, и останутся навсегда. Полюса притягиваются, вместе искрятся, но однажды ведь должны будут разойтись. Невозможно сочетать свободу и обязанности, невозможно сочетать легкость и настойчивость, и невозможно сочетать мечты и желание доказать. Они разные, всегда будут разными, как бы не пытались найти общее, и как бы не пытались удержать друг друга.

___________________________

сейчас

Телефон уже третий раз вибрирует в кармане, и совсем никакого желания проверять оповещения, он и так знает, что Эд присылает идиотские сообщения с намеками о надобности нескольких дней, чтобы снова влюбится. Гарри искренне раздражает каждый человек, который думает, что все это превратилось в шутку и опошлилось. Никаких шуток в этом нет, ничего смешного. Они пару дней назад решили даже не предавать друг другу большого значения, и он не уверен, что ему жаль. Вот так просто, есть кое-что гораздо важнее и его гордость больше не позволяет подстраиваться. Это как выплеск эмоций, и он ненавидит себя в таком состоянии, когда говорит очень много и сразу, ненавидит эту пустоту внутри после. Понятия не имеет как, но он не хочет пытаться, это бесполезно, когда другой этого не хочет. Каким бы сильным не было желание все исправить, пора смириться, что действительно стоит перешагнуть, и остаться только с воспоминаниями о хорошем, оно ведь тоже было. Они держат друг друга прошлым, и самое ужасное — не позволяют идти дальше и, черт, они заслужили шанс на что-то лучшее, чем попытаться все вытянуть и начать заново. Все бесполезно, и он не хочет причинять боль Луи, и не хочет вспоминать, чтобы причинить боль себе. Слишком много и слишком грязно для того, что теперь их объединят. Маленькая девочка заслуживает куда больше, чем попытки держаться друг за друга, когда держать уже давно нечего. Гарри просто хочет быть рядом с ней, помочь всем, чем только сможет и подарить свою безразмерную любовь. Ничто так не помогает ему забыть обо всем вокруг, как эта девочка с голубыми глазами. Он видит в ней так много, так чертовски много, что готов продать душу, выполняя любой каприз. Не объяснить словами, как он вдыхает, смотря на искренность счастья ребенка, как стучит трепетно сердце, стоит ей улыбнуться, как ничего не хочет слышать, кроме ее смеха, как она каждый раз заглядывает в его глаза с настоящей надеждой, пытаясь найти ответы, как становится центром его маленькой вселенной. Ничего не может быть важнее, чем чувствовать и видеть любовь в ее глазах. Единственные попытки в его жизни будут только ради девочки, ради ее искр счастья звонкого смеха, и он уверен, что она достойна всего на свете, но они могут все испортить своими бесполезными условиями и не способностью контактировать друг с другом. Самым объективным остается только попробовать исправить настоящее. Лили совершенно не должны касаться их личные проблемы, она никогда не будет иметь даже малейшего к ним отношения. Если ничего не выйдет, они обязаны будут ей объяснить, и эта последняя попытка не несет в себе больше, чем спокойствие ребенка и возможность для каждого продолжить дальше, ради шанса найти свое место не в общем прошлом. Им нечего выяснять, слишком много времени, и они должны дать друг другу шанс на что-то лучшее, и пока девочка остается в его жизни и он ей нужен то, что угодно, и он готов на возможность просто не чувствовать банального напряжения и неловкости. Луи больше не центер его вселенной, точно так же, как и Гарри не центр вселенной Луи. Больше не имеют никого значения громкие обещания и бесполезное «я рядом», потому что не рядом, и больше никогда не будут, с самого начала не были и сейчас тем более, и… боже, они просто слишком разные, но это совсем не значит, что они не смогут по отдельности дарить ребенку фейерверки смеха и любви. Он хочет, чтобы Луи был счастлив, и себе того же, но если придется ради этого остаться только с дежурными фразами, то пожалуйста, лишь бы маленькая девочка все правильно поняла и не смела думать о причинах. Они ведь не всемогущие, просто люди, которые чувствуют, и нет ничего плохого или не правильного в не возможности идти вместе, это нормально, лишь не подходят друг друг. Разве такое не случается? Гарри уверен, что им просто не повезло встретиться так рано, они не должны были обещать невыполнимое, когда были детьми, и только сейчас осознает, что большая часть из обещаний даже звучала смешно. Они были слишком молоды, чтобы обещать, тем более чтобы любить, когда эта любовь была построена лишь на взаимной привязанности и этих самых обещаниях. Просто дети, которые нуждались в поддержке и заботе, в нужных словах и объятиях, ничего и никогда больше. Совсем не должны были сделать больно друг другу своими резкими порывами какой-то мнимой любви, которая даже ей никогда не являлась, во всяком случае, совсем не та, с которой они попробовали жить, но если уже случилось, то зачем вспоминать и пытаться исправить. Они ведь теперь не дети, не нужно искать понимание и поддержку в друг друге, больше не нуждаются. Даже с самым рвущем все внутри чувством досады он теперь не жалеет, что тогда совершил ту ошибку, окончательно потеряв Луи и «свой дом» — очередное необъятное, не существующее, и не имеющее какого-либо значения обещание. Единственное, что они должны были обещать друг другу — не пытаться любыми способами держаться, когда поняли, что их жизни на разных полюсах чертовой планеты, нет ничего, что могло бы объединять. Теперь он рад, что Луи сделал именно это — отпустил. Отпустил еще чертовых четыре года назад, жаль, что резко и не правильно, но это уже совсем не важно. Все между ними теперь не важно. Гарри наконец понял каким абсурдом были все его надежды и попытки. Луи оставил любые чувства в прошлом, что же, Гарри теперь тоже. Больше ничего не имеет значения и совсем не важно, что он чувствует, как сердце трескается, оставляя все ложные надежды где-то далеко в самых запретных и бессмысленных мечтах. Нечего исправлять, и на этом все. Очередные брюки летят в чемодан, он садится на пол рядом с растянувшемся на ковре Зейном, который задумчиво смотрит в потолок уже около получаса. Гарри тяжело вздыхает, хватая валяющуюся рядом рубашку и пытаясь аккуратно сложить, но это, на самом деле, бесполезно, потому что чемодан вряд ли уже застегнется, хотя он даже не сложил зимние куртки, а еще его дико раздражает периодическое размышляющее цоканье друга. — То есть, ты просто дал Томлинсону то, что он хотел? — изгибает бровь Зейн, смотря на него словно на идиота, Гарри пожимает плечами. Зейн слегка прищуривается и кивает пару раз, прокручивая в руке телефон. — А это может сработать, хороший план. Луи точно сейчас с ума сходит после твоих слов. Гарри тяжело вздыхает и прикрывает глаза всего на секунду, прежде чем запихнуть в чемодан рубашку, и опереться рукам о колени, в попытке уничтожить друга своим свирепым взглядом, выходит не очень, тот лишь самодовольно лыбится. — Это не план, Зейн, — хмурится он. — Я не собираюсь больше пытаться заслужить прощения, такое не забыть, и виноват все-таки не только я, — Зейн издевательски насмешливо выгибает брови, кладя руки под голову. — Мы просто попробуем наладить общение, но если не выйдет, то к черту. Лили для меня гораздо важнее, чем старые обиды и вина. — А что, если на вас повлияют флюиды Италии, и вы сойдете с ума от вашей фанатичной любви? — Только ты и Найл воспринимают Италию, как бесконечные свидания и секс после метровой пепперони, — закатывает глаза Гарри, наблюдая, как расцветает на губах Зейна фирменная наглая ухмылка, и она означает лишь то, что его друг не повелся на попытку упустить суть вопроса. — Моя любовь к нему не больше, чем как к… другу? Не знаю, уважительная, — откровенно говоря, Зейн ржет, Гарри стискивает зубы. — Иди нахер, да? Любовь бывает уважительной! — Да, конечно, — бесстыдно гогочет Зейн, вытягивая руку и хлопая его по плечу. Гарри злостно фыркает, хватая первую попавшуюся вещь и бросая Зейну в лицо. — Вы все еще любите друг друга, я даже такого в самых сопливых фильмах не видел, — он стягивает с лица, как оказалось, футболку, и забрасывает обратно в чемодан. — Ставлю на то, что Луи первый сдастся, и вы наконец трахнитесь. В этот раз в Зейна летит книга, попадая четко в живот. Гарри действительно раздражает, что все друзья так сильно опошляют их отношения, это даже в какой-то мере обидно, что все желают им снова пройти через невозможность на любовь. Глубокий вдох, все в порядке, просто всегда нужно больше времени и пространства, чтобы принять существующие факты. Он ложится на ковер рядом с молчаливым Зейном и смотрит в белизну потолка, находя этот цвет слегка с оттенком рыжевизны, и хмурится, впервые замечая какие узкие багеты потолка, еще и по цвету отличаются. — В любом случае, если это причиняет тебе только боль, то ты принял правильное решение, — Гарри чувствует на себе пронзительный взгляд, но предпочитает не реагировать. — Я не хотел злить тебя, или расстраивать. Мне, наверное, не свойственно игнорировать любовь, но я даже не могу и на минуту представить нас с Найлом на вашем месте. — Потому что любовь не начинается с необходимости чувствовать себя важным для кого-то. — Не знаю, — пожимает плечами Зейн, слегка задевая его руку. — Я не могу и даже не хочу представлять свою жизнь без него. Найл для меня значит целый гребаный мир, — Гарри тихо смеется, накрывая ладонями лицо. — Что? Это смешно по-твоему? — Боже, конечно нет, — смеется Гарри, поворачивая голову в сторону друга и встречаясь с забавно нахмуренными бровями. — Вы подходите друг другу, понятия не имею почему и как, но идеальное сочетание брутальности и лучезарности, — Зейн резко переворачивается на спину, заливисто гогоча, Гарри закатывает глаза. — У вас одни цели в жизни, вы хотите одно и то же, и это самое важное. Вас объединяет не только любовь и способность трахаться сутками. Понятия не имею что, но ведь что-то есть? Зейн замолкает на несколько секунд, задумчиво уставившись в потолок и глубоко вдыхая. — Ты прав, но я даже не знаю, что это. — Точно, потому что это срабатывает, как тумблер, то, что хочет Найл без раздумий хочешь и ты, даже если не всегда согласен. В любом случае находишь для себя в этом гораздо больше, чем думал. — Ты — херов философ, твою мать, — смеется Зейн, легко пихая его локтем в бок. — Вас тоже что-то объединяет, кроме прошлого и Лили. Вы просто идиоты, которые решили, что нельзя давать шанс любви. Вы были первой любовью друг у друга! — Гарри фыркает, резко понимаясь с пола. — Ахринеть, я когда задумываюсь об этом, то даже становится неловко. — Я больше не думаю, что это было той самой любовью. Гарри хватает очередную валяющуюся вещь и вытягивает руку, забрасывая в распластавшийся на полу чемодан, а Зейн больше не пытается размышлять о любви, и это прекрасно, потому что Гарри мог бы зависнуть на несколько часов, в попытке найти ответы на то, что даже не имеет этих самых ответов. Любовь, как чертова необъяснимая пучина чувств, в которых сложно разобраться и понять. Единственная любовь, которая находит хоть какие-то объяснения — любовь к маленькой девочке, потому что для него в ее глазах целый мир и звезды надежды, а Гарри нуждается в надежде на целый мир. Может, однажды, когда она станет старше, то он сможет показать ей мир, но, скорее всего, его мир остановился в глубоких голубых глазах, которые одновременно дарят необъятное количество чувств и напоминают обо всем, что когда-то было важным. Возможно, даже может слышать в сознании каждое обещание, что никогда и ничего не значило. У девочки глаза Луи, такие же добрые, полные задорного веселья и ослепительных искр, с глубокими чувствами в синеве, и даже если Гарри видит в ее глазах воспоминания, то хочет, чтобы они были только теми, от которых перехватывало дыхание, кружилась голова, заплетался от счастья язык и в сумасшедшем ритме билось сердце. Зейн уходит после выпитой бутылки сладкого ликера, а Гарри падает спиной на кровать и прикрывает глаза, видя картинки воспоминаний, что перемешиваются с темной серостью настигающего сна. Все ведь не так плохо, только нужно немного больше времени, и все встанет на свои места. Есть надежда, что они смогут отпустить друг друга правильно, должны, во всяком случае, но он все равно с трудом может себе представить, что у них получиться жить вместе. Это безумно, чертовски безумно каждый день ходить по лезвию таящихся эмоций. Ему нужно будет найти отдельное жилье, после окончательного переезда, иначе эта игра в русскую рулетку с удачей на пустые выстрелы однажды точно подведет. Черт, и он совсем не хочет проживать наплывы воспоминаний в одном пространстве с Луи. Все ведь не уходит за секунду, и Гарри не в один миг сможет забыть, хоть и настойчивое решение высказаться вспыхнуло всего за пару дней. Невозможно забыть девять лет так же быстро, если вообще возможно забыть. Утром следующего дня в прихожей стоит четыре огромных чемодана, и нет полной уверенности, что ему действительно понадобится столько вещей на три месяца, но ведь все равно пришлось бы перевезти все шмотки и хлам. Этим самым хламом, как не странно, оказывается случайно найденный блокнот с фотографиями университетского времени, и он потратил оставшиеся восемь часов до вылета именно на убеждения самого себя оставить все это здесь, в самом Лондоне, где была сделана каждая чертова фотография. Смелости хватило только на первый снимок, на котором лишь сам университет. Ничего особенного, серое готическое здание в серости лондонских туч и привычного ливня, а снизу размашистым почерком «Мы в блядски большом городе, не смей бросать меня», и кривое на одну сторону маленькое сердце. Гарри помнит, что тогда только пробовал справляться с полароидным фотоаппаратом, который подарил Луи, и помнит, что только минут десять подстраивался для лучшего ракурса, а Луи недовольно бурчал и в итоге бросил недокуренную сигарету, выхватил фотоаппарат под его возмущенное цоканье и с первого раз уловил всю картину серости и туч. Гарри возмущенно фыркнул, когда получил снимок, а Луи мягко потрепал его за щеку с нежной улыбкой и сказал что-то о холодном дожде, и этим же вечером сам приклеил снимок и подписал, выглядя напыщенно гордо и самодовольно, потому что «Это первая страница твоего блокнота, и ее подписал я». Ему стоит сжечь до тла этот, блять, сборник напоминаний, но когда Зейн заходит в квартиру, чтобы помочь с чемоданами, то Гарри впихивает блокнот ему в руки без единого слова, а тот лишь кивает, хватая один из чемоданов. — Вы бросаете нас? Хотите, чтобы мы провели Рождество вдвоем? — шокировано вскидывает брови Гарри, уставившись на беспечные лица друзей. Найл просто пожимает плечами, а Зейн даже глазом не ведет, только безэмоционально пялится на него. — Да вы издеваетесь! Как вы вообще можете так с нами поступать, когда знаете, что мы не общались после того разговора! — Найл фыркает, а Гарри бросает истеричный смешок, понимая по лицам, что им не особо интересен его монолог. — Вы — самые худшие друзья, серьезно. — Знаешь, Гарольд, — ребячески вздергивает подбородок Найл. — Ужин при свечах на последнем этаже Эйфелевой башни и сногсшибательный секс гораздо важнее. — Точно, — ухмыляется Зейн, Гарри просто нервно смеется, запуская пальцы в растрепанные кудри. — Вы ведь хотите наладить общение, а там снежная Италия, горы и свежий воздух, рождественские ярмарки с каруселями и прочей херней. — Еще и день рождения Луи, — добавляет Найл, игриво дернув бровями. — Вам нужно провести время только вдвоем, и мы жертвуем его для вас! — Ненавижу, — шипит Гарри, распахивая дверь такси. — Если мы после этого окончательно поругаемся, то это будет только ваша вина. — Мы тоже тебя любим, дорогой, — ухмыляется Найл. — и думаю, мне не стоит напоминать, что все теперь только в твоих руках. Луи более чем согласен и хочет наладить общение. — Конечно, — почти рявкает Гарри. — Надеюсь, вы отморозите себе задницы, пока будете наслаждаться друг другом. Зейн захлопывает дверь такси, а Гарри показывает этим двоим средний палец и выдумывает самые ужасные проклятия, хотя бы чтобы у Зейна не встал на холоде этого блядского последнего этажа Эйфелевой башни, или чтобы им подали самый ужасный ужин, или пускай их там занесет диким снегопадом, что угодно, но Найл лишь посылает ему воздушный поцелуй, а Зейн машет рукой и подносит два пальца к виску, салютуя со своим фирменным стервозным оскалом. Гарри их ненавидит, наверняка просто решили над ними посмеяться. Клянется, что ненавидит этих женатых идиотов. Черт возьми, их друзья решили выбросить очередную бомбу, решили устроить настоящий ужас и кошмарный сон. Они не смогут провести Рождество вдвоем, это будет… господибоже, он надеется, что Луи знает и что-то придумает, или уже придумал. А если не знает, то как сказать? Что-то вроде: хей, а знаешь, нас решили кинуть! Ты отпразднуешь это день рождения только со своей дочерью и человеком, с которым не можешь находиться наедине больше нескольких минут. О, и еще, проведем эту рождественскую ночь вдвоем? Ты рад? Конечно ты рад, я вижу это по твоему испуганному лицу. Как быстро Луи найдет решение проблемы, или найдет оправдания завалом работы? Было бы очень интересно понаблюдать за этим, но Гарри не самоубийца, так что, ему срочно необходимо выдумать план по исчезновению в рождественскую ночь, даже если странное чувство вины уже подступает к горлу, жалостливо напоминая, что он бросит Луи одного в его же день рождения и Рождество. Никакого эгоизма, только самозащита и легкая ирония для происходящего. Если они проведут время по отдельности, то так наверняка будет лучше и легче для всех, с трудом можно представить, чем они могут заняться после того, как уснет Лили. Обсудят жизнь и планы с бокалами шампанского? Боже, он даже не хочет этого представлять. Все чертовы четыре года с ними были Найл и Зейн, которые всегда идеально разбавляют их искры напряжения, а теперь… блять, а как объяснить ребенку, если они не смогут даже смотреть в сторону друг друг, они ведь могут испортить девочке праздник своими личными проблемами. Пожалуйста, он бы очень хотел, чтобы у Луи уже был план по спасению этой настоящей катастрофы и, в любом случае, это ведь не Гарри теперь хочет все наладить, если, конечно, не учитывать, что в других сценариях и при других развитиях событий он ни за что не посмел бросить Луи в Рождество, тем более в день рождения, но сейчас все иначе… так ведь? Гарри ведь уверен, что его искрение мотивы заканчиваются счастьем девочки и его личным, возможно, счастьем Луи, нет ведь каких-то других причин? Глубокий вдох, Гарри прикрывает глаза и откидывается на спинку сидения испуская что-то похожее на жалобный скулеж грязной дворняги, забившейся в угол ближайшей помойки. С губ слетает странный смешок на правдивое сравнение, но почему-то порыв иронии постепенно притупляется горьким комом понимания всей абсурдности ситуации. Никакая драматичная шутка, или попытка свести в шутку здесь явно не поможет, собственно, он и не Луи, чтобы умудряться находить юмор в любой ситуации. В голове ярко вспыхивают воспоминая всех новогодних праздников, что они всегда проводили вместе. Все было идеальным, или это они пытались идеализировать все вокруг друг друга, стараясь не придавать значения другим людям, всему происходящему, всему, черт, миру. Их личный мир был зациклен только в глазах друг друга, они наверняка оба видели там целую жизнь, целую вселенную, где не существует ничего, когда они оказываются в объятиях друг друга, когда не было что-то важнее, чем спокойствие и безопасность другого и… когда забывались. Это было идеальным, и они действительно старались изо всех сил, но, как оказалось, мир Луи сосредоточен на банальных желаниях, что совсем не подходили Гарри, и все еще не подходят. Чем чаще он хотел забывать о проблемах, тем чаще Луи переставал понимать причины, может, и не хотел пытаться понимать, а Гарри лишь надеялся, что всему виной желание доказать. Как бы смешно не было, он всегда знал какой упертый Томлинсон, если точнее, то очень упертый в своих желаниях, если ему говорят, что он не способен на большее или вовсе не способен на что-либо. В какой-то мере это даже было похожим на соревнования, хотя соперников явно не было, если только ненависть и грязные слова Дженны, и, в любом случае, Гарри сомневается, что сам Луи знает причины своей резкой вспышки ярости длиной в несколько лет. Возможно, они могли бы это обсудить, но вряд-ли поймут друг друга. Нет ничего, что могло бы быть настоящими причинами винить Луи, потому что именно Луи был тем, кто до последнего пытался вытянуть хоть что-то, что может их объединять, но там правда ничего не было, кроме погасающих чувств, еще до этого перестали быть нужны друг другу, и действительно выжали все, что только смогли. Гарри просто жаль, что так вышло. Жаль, что они сделали больно друг другу, жаль, что находили решение в попытках выяснить отношения, жаль, что кричали о любви, находясь в яркой злобе и вспыхнувших обидах, жаль, что не смогли многое понять раньше, жаль, что измотали друг друга глупыми напоминаниями о прошлом и всем, что «объединяет», всем, через что они прошли вместе, и жаль, что жил последние четыре года с глупой надеждой все исправить. Жаль, потому что они уничтожили важную деталь всего этого воображаемого дома и семьи, когда решили, что привязанность и нужду в близком человеке можно назвать любовью. Все могло быть иначе, если бы их эгоизм и собственничество не сыграли с ними коварную шутку. Может, если бы они отпустили друг друга в нужный момент, то сейчас все было бы куда проще для обоих. Может, они бы все еще были близкими друзьями, без всякой тягости каких-то выдуманных чувств, или, может, у обоих уже была бы та самая семья и они даже не задумывались друг о друге, о местонахождении, о том счастлив-ли другой, о том, как прошел день, может… о чем угодно. Могли бы жить совсем другими жизнями, и вряд-ли бы когда-нибудь пересеклись своими колоссально разными мирами, если только судьба «случайно» не подкинула камень в воду, но и тогда они бы все равно поняли, что слишком разные, чтобы покорить мир вдвоем. Черт возьми, ведь действительно думали, что нет ничего невозможного, если они есть друг у друга. Все правда казалось выполнимым и реальным, очевидно, кроме их чувств — это изначально было плохим выбором. Люди, которые были друг для друга большим, чем родная семья, никогда не смогут по настоящему понять чувство «любовь». Таким явно не свойственно перенаправить рефлексы и переживание за безопасность другого во что-то большее, чем… дружеская любовь? Братская любовь? Такое ведь возможно, что ты путаешь любовь, она ведь бывает такой разной? Где и как начинаются слова о той самой любви, у нее есть свое понятие? Впрочем, он может думать об этом бесконечно долго, каждый раз так и не находя ответов тому, что было между ними, как это объяснить, было-ли это той самой любовью или нет, но… теперь ведь не важно? Наверняка не важно, и даже нет особого желания продолжать эти внутренние дискуссии самим с собой, там уже у стойки регистрации Ллойд размахивает руками и улыбается в тридцать два. Стоит выкинуть весь этот хреновый философский бред из головы и начать думать о себе. Ллойд зажимает в крепких объятиях, самонадеянно и нагло располагая руки на его талии, Гарри лишь робко улыбается, мягко хлопая мужчину по спине и сразу делает шаг назад, стараясь игнорировать непривычное ощущение чужой ладони на пояснице, но он действительно не так уж и против. Ллойд очень даже милый, вечно болтает всякие глупости и всякий раз старается придавать их общению легкости, даже сейчас, казалось бы, у них совершенно неуместный контакт, но мужчина искренне улыбается, интересуясь событиями за неделю. Гарри глупо пожимает плечами, позволяя Ллойду самому вести разговор, в частности о какой-то вечеринки на Рождество. — Ты обязан придти, — Ллойд мягко оглаживает его поясницу по грубой ткани пальто. Гарри натянуто улыбается, стараясь выглядеть заинтересованным, но мужчина явно понимает, что здесь что-то не так, потому что рука с поясницы исчезает, а Ллойд слегка хмурится, вглядываясь в его лицо. — Гарри, ты можешь отказать, никаких проблем. — Я не против, правда, — слабо улыбается Гарри. — напиши мне адрес. — Конечно, — кивает Ллойд, слегка прищуриваясь и снова оглядывая. Гарри уже не уверен, что его талант актерского мастерства так хорош, как все заявляют. — Ты выглядишь расстроенным, — делает вывод он, Гарри прикусывает щеку. — просто знай, что я тебя не принуждаю и, если необходимо, то мы всегда можем поговорить. Мне важно знать, что ты чувствуешь себя комфортно. — Спасибо. Ллойд улыбается ему приторно нежно, и в какой-то мере такое отношение и беспокойство действительно очень важно, но Гарри точно сейчас не готов к чему-то большему, чем простое общение, и искренне рад, что мужчина это понимает и старается быть тактичным и терпеливым. Но, правда, нет никаких шансов, что в ближайшее время его заинтересует что-то важнее одноразового перепиха для банального удовлетворения потребностей, а Ллойд кристально ясно намекнул на серьезные намерения, и это может усложнить жизнь еще сильнее. Луи здоровается почти шепотом, а Гарри лишь кивает, уже держа на руках маленькую девочку, стараясь придавать лицу уверенности и беспечности, но жаль, что Луи знает его слишком хорошо и периодически бросает полные сожаления беспокойные взгляды. К черту, все в порядке, Гарри просто нужно сосредоточиться на бегающей в детской комнате счастливой девочке, пока они ждут посадку, и это куда важнее, чем вся эта очередная глупая ситуация. Ллойд отходит за кофе, перед этим любезно ему улыбаясь и интересуясь вкусами, и могло бы быть забавным наблюдать за переменчивым раздражением на лице Луи, но это… пугает. Если вспомнить корпоратив, то Гарри хотел провалиться под землю, по большей части из-за чувства отвращения. Они ведь теперь никто друг другу, и если уж Луи отпустил его еще четыре года назад, то на собственничество и ревность не имеет никакого права. Это просто раздражает, Гарри больше не принадлежит ему, и действительно напрягает эта ситуация с Ллойдом, а еще, конечно, у него всплывают картинки с тем взглядом Луи, и… боже, Гарри более чем знает что значит этот взгляд. Просто понимание, что Луи был из-за него возбужден вызывает какое-то странное жжение в груди. — Я видел Даниэль. Гарри на секунду замирает, переставая разворачивать батончик мюсли, он поднимает взгляд и осматривается вокруг, прежде чем впечатляется тихим мычанием и слегка сползает по спинке кресла, закидывая ногу на ногу. Они молчат, пока он откладывает батончик и скрещивает руки на груди, устремляя взгляд на девочку, которая с наивным детским любопытством строит башню из разноцветных кубиков. — Вы разговаривали? Луи испускает осуждающий смешок, конечно, Гарри знает ответ, но стоило ведь уточнить. — Ты знаешь, что я не буду с ней разговаривать, на это даже нет причин. Гарри хмыкает сквозь слабую ухмылку, сильнее вцепляясь пальцами в собственные бицепсы. — Вашей главной причине уже четыре года. Она — мать твоего ребенка, это больше, чем причина для разговора. — Не понимаю почему ты все еще защищаешь ее, — раздраженно фыркает Луи. — Даниэль фактически даже не имеет к Лили должного отношения. — Она ее мать. — Только биологически. Гарри отчетливо слышит скрывающееся беспокойство в голосе, но он правда не будет настаивать, если мужчина сам не посчитает нужным рассказать настоящие мотивы этого разговора. Удивляет сам факт того, что Луи решил обсудить это в такой обстановке, если вообще когда-либо обсуждал с ним Даниэль, и не то чтобы Гарри защищает эту девушку, вовсе нет, просто это довольно странная ситуация, со своими причинами, но осуждать он точно не имеет права. — Я не уверен, что смогу объяснить Лили, — почти шепчет Луи, вынуждая Гарри глубоко вдохнуть и на секунду прикрыть глаза. — Я говорю о Даниэль, она ведь когда-то захочет узнать Лили… материнские инстинкты и прочая херня, читал об этом, — Гарри молчит, понимая желание выговориться и старается игнорировать оглушающие тревожные стуки сердца по грудной клетке. — В статьях пишут, что я должен подобрать нужные слова, объяснить, что Даниэль ее не бросала, но, — Луи запинается с рваным выдохом. — но она даже не хотела рожать. Не понимаю, что я должен сказать. Типа: конечно мама тебя любит, она тебя не бросала, просто были такие обстоятельства, и ты всегда можешь с ней связаться? Блять, это дико и очень тупо, учитывая реальные причины ее согласия родить. — Не тупо, — вздыхает Гарри, опуская взгляд на свои ботинки. — Однажды ты уже смог объяснить, тебе не стоит так переживать. Я уверен, что Лили правильно все поймет. — Она была младше. — В любом случае, ты смог объяснить, — оборачивается Гарри, встречаясь с пристальным взглядом голубых глаз. — Лили будет спрашивать намного важнее и страшнее вещи, а Даниэль, — он замокает, чтобы пожать плечами. — даже если попробует наладить отношения, то будет осторожной. Она вовсе не плохой человек, а ты хороший отец, Луи, перестань в себе сомневаться. Луи вглядывается в его лицо несколько секунд, словно пытаясь правильно понять слова, хотя они звучали кристально ясными. — Не понимаю причин, чтобы ты так защищал ее. — Я не защищаю, лишь говорю объективные вещи. — Ты надеешься на лучшее, — слегка хмурится Луи. — но это очень серьезная тема, она может причинить Лили психологическую травму. — Только если ты не будешь ей объяснять, — пожимает плечами Гарри, Луи откидывается в кресле с раздраженным хмыканьем. — Ты не сможешь запретить им общаться, — он отворачивается, снова устремляя взгляд на девочку. — как бы не хотел, и какими бы искренними не были твои намерения. — Я знаю, — еле слышно отвечает мужчина. — Знаешь, я думаю, что ты, — он замолкает, и Гарри слышит, как шумно Луи сглатывает. — Она тогда сказала, что ей не нужна мама, потому что есть ты, — Гарри невпечатлено хмыкает. — Ты… ты хотел бы, чтобы она, эм, называла тебя… папой? Гарри снова оборачивается, заглядывая в яркую растерянность на лице мужчины. Луи смотрит на него более чем серьезно, но в глазах считывается страх и, черт возьми, он действительно сейчас это спросил? Спросил хотел бы Гарри, чтобы Лили назвала его папой? Он нервно сглатывает ком в горле и прикусывает щеку, стараясь отогнать желание ответить правду. — При других обстоятельствах и при других наших взаимоотношениях, — Гарри вцепляется пальцами в свои бицепсы с такой силой, что начинает покалывать в мышцах. Ему нужно отрезвить рассудок, чтобы не говорить слишком многое. — хотел бы, но, — Луи слегка прищуривается, продолжая испепелять его взглядом. — но в настоящей ситуации это будет неуместно и несправедливо по отношению к тебе. Если она когда-нибудь скажет, то я постараюсь ей объяснить, что это не правильно. — Почему не правильно? Мы, — Луи нервно запускает пальцы в волосы, сильнее откидывая челку. — Мы вырастили ее вместе. — Это не так… я всего-лишь был рядом и иногда помогал, вовсе не растил ее вместе с тобой. Ты ее отец, Луи, не я. Изучающий взгляд мужчины бегает по его лицу, а Гарри игнорирует слабый писк в ушах, отвечая таким же серьезным взглядом и, черт, он очень хочет, чтобы его слова правильно поняли. Здесь вовсе не было намека на несерьезное отношение к девочке, он правда думает, что Лили не должна воспринимать его отцом, но совсем не потому что он не хочет. Блять, он очень хочет, чтобы она называла его так, но во всем происходящем это действительно не правильно по отношению к Луи, хотя есть сомнения, что в происходящем вообще есть что-то адекватное и правильное. Вы где-то видели, чтобы двое… друзей, или кто бы то ни были друг другу, вместе растили ребенка? Это правда довольно сомнительно, если уж говорить про адекватность ситуации. — В других обстоятельствах и при других наших отношениях, Лили бы не было. Ты значишь для нее очень много, я просто надеюсь, что ты осознаешь свою важность в ее жизни. Они все еще смотрят друг другу в глаза, выглядя так, будто в между сказанном пытаются найти что-то большее, но Гарри не уверен, все это чертовски странно. Он даже не понимает почему Луи решил спросить у него как поступать со своей дочерью и, что более настораживает — почему решил узнать такое. Гарри не считает себя отцом Лили, но, возможно, действительно эту любовь называют отцовской, в любом случае, это не так важно, просто интересны причины такой заинтересованности в его мнении. Казалось, что Луи уже давно не интересно, что он думает, и это… странно, но стоит помнить, что они хотят наладить общение, так что, наверняка причины только в этом. — Я взял фраппучино с фундучным молоком. Надеюсь, ты не против. Гарри замечает, как Луи стискивает зубы, теперь словно пытаясь уничтожить его своим нарастающим раздражением. — Спасибо, — натянуто улыбается он, оборачиваясь и забирая стаканчик из руки ярко улыбающегося Ллойда, который уже садится в соседнее кресло. Он последний раз бросает взгляд на Луи, но тот уже уткнулся в свой айпад и, что же, момент слабого близкого контакта потерян, или это Гарри все преувеличивает. Они только что частично обсудили очень важную тему, даже если она снова касается Лили. Луи просто поделился своими переживаниями, и поинтересовался мнением не задавая нужных вопросов и без уточнений. Они идеально уворачиваются в словах, и от части это смешно, будто вырывают подходящие слова из мыслей, чтобы не раскрыть слишком много, хотя, вовсе не смешно, это более чем ужасно. Они даже не могут сказать друг другу все мысли, стараются передать суть, но звучит как вода, вроде бы говорят и вроде бы по сути и делу, но упускают слишком много важного, недоговаривают и надеются, что другой понимает. Очень абсурдно, безумно абсурдно, потому что не понимают. Им стоит научиться уточнять свои мотивы. Если упустить всю эту воду в словах между ними, то он переживает из-за интереса Даниэль так же сильно, но действительно не думает, что девушка посмеет причинить ребенку боль, или… травму. Она, вроде, не плохой человек, хотя Гарри даже не особо знает ее, но уверен, что Луи не без причин был в отношениях почти год, и это довольно большой срок, даже с учетом того, что произошло, стоило узнать о беременности. На самом деле, у него нет огромного желания задумываться об этом, как не посмотреть, то выглядит более чем грязно и отвратительно, в каждом сценарии. Гарри делает глоток кофе, возвращая взгляд к маленькой девочке, которая уже сидит в компании других детей, с интересом перебирая игрушки, и кокетливо хихикает, когда темноволосый мальчик протягивает ей своего плюшевого зайца. Лили со счастливой улыбкой морщит носик, забирая из рук смущенного мальчика игрушку и сразу протягивает ему свою плюшевую кошку, а у Гарри не контролируется улыбка и растекающееся в груди тепло. Этот ребенок божественный, черт, просто невероятная. Он мог бы достать ей звезду, если она захочет, или отправится на Луну, чтобы она просто посмеялась. — Я действительно люблю Лили, невероятно сильно люблю, но никогда не буду претендовать на «папа», даже если бы хотел, — Луи опускает взгляд, и Гарри осознает, что держит чужое запястье, тут же разжимая пальцы и засовывая руку в карман пальто. — и никогда не думай, что я защищаю Даниэль, ее поступок не оправдывается, но я не имею права осуждать, — он на секунду поджимает губы, чтобы сделать вдох. — Ты сможешь объяснить Лили, когда она спросит, и не зависимо от того захочет Даниэль с ней познакомиться или нет. Я знаю, что ты сделаешь все правильно. Ты — прекрасный отец, а твоя дочь растет самым невероятным ребенком. Луи смотрит в его глаза до тех пор, пока сидящая на руках Ллойда девочка не окликает его звонким и веселым «Папочка, самолет улетит без нас!», и Гарри непроизвольно расплывается в улыбке, а Луи тихо смеется, оборачиваясь и кивая театрально насупившейся девочке, прежде чем возвращает к нему взгляд. — Спасибо, что решил уточнить, это очень важно… для меня. — Нужно уточнять, если мы хотим понимать друг друга, — пожимает плечами Гарри. — и я надеюсь, что у нас получится. — Да, — кивает Луи, прежде чем поджимает губы в слабой улыбке. — Тогда мне стоит уточнить, что я скоро свихнусь. Мое воображение рисует самые ужасные сценарии их знакомства и, — он замолкает, машинально делая слишком глубокий вдох. — я не буду против, если Лили будет называть тебя папой, но ты должен понимать почему я бы не хотел этого. — Я понимаю, и полностью согласен. В нашей ситуации это будет не правильным, но совсем не потому что не хочу. Луи лишь снова понимающе кивает, посылая безумно благодарный взгляд, который вызывает странное расширение теплоты в солнечном сплетении, но Гарри запихивает это подальше, напоминая себе оставаться безразличным и, от части, это даже смешно. Конечно же, Лили усаживается возле иллюминатора, со сверкающими предвкушением глазами и впечатленным аханьем хватаясь ручками за подлокотник, пока Гарри садится рядом и аккуратно убирает ее руки, пристегивая ремень безопасности. Девочка лишь дарит ему ослепительную улыбку, и начинает болтать ножками, внимательно всматриваясь в Луи и Ллойда, которые уже расположили ноутбук и папки на небольшом столике, что стоит между ними, и с самыми сосредоточенными лицами перебирают документы, периодически отвлекаясь на то, чтобы напечатать что-то в ноутбуке. Лили хихикает, когда Луи закатывает глаза и просит Ллойда вернуться к работе, потому что мужчина отвлекается на бессмысленные разговоры об Италии с Гарри, упоминая, что они обязаны прокатиться на катере по Гранд-каналу. Гарри просто смеется, призывая вернуться к работе, и мужчина сияет яркой улыбкой с легким смущением, явно принимая это за согласие, прежде встречается со свирепым взглядом Луи и тут же хмурится, подхватывая бумаги из протянутой руки. Лили хохочет еще громче, пока Луи на нее возмущенно шикает, а Гарри достает из рюкзачка девочки книгу и, без сомнений, ему немного нравится эта ревность, но она правда абсурдна. Он снова напоминает себе, что они ничего не значат друг для друга. Гарри несется в душ, как только они оказывается в доме, и проклинает долбанный аэропорт Флоренции за задержку выдачи багажа, потому что почти оглох от визгов девочки. Лили начала капризничать спустя полчаса, и ее не успокоила даже любимая шоколадка с клубникой, а Луи почти рычал спустя еще час. В целом, они просидели в аэропорту гребаных два с половиной часа, и сейчас почти два часа ночи, потому что по пути к дому, арендованная Ллойдом машина показала низкий остаток бензина. Ллойда спасло только то, что рядом был ребенок, Луи наверняка убил бы его и закопал в ближайший сугроб, если конечно судить по испепеляющему взгляду и нервно дергающейся брови на очередной капризный визг девочки. Тяжелые ноги плетутся к спальне, и Гарри правда собирается уснуть на ближайшую вечность. Голова гудит, когда он падает спиной на мягкую постель, даже не удосужившись включить свет, но, сквозь призму настигающего усталостью сна все-таки замечает подозрительно отличающийся цвет стен. Он уверен, что они в прошлый раз были белыми, поэтому уже протягивает руку и хлопает по выключателю, медленно поднимаясь на кровати, и что же, это… интересно. Стены перекрашены в нежный оливковый, мебели стало в разы больше, и он соврет, если скажет, что оливковый и натуральное дерево не сочетаются крышесносно, а еще… боже, у него теперь есть рабочее место с видом на горы? Гарри оборачивается, замечая на стене за кроватью расписанную стену цветами лилий, черт возьми, у него непроизвольно срывается писклявый звук восхищения. Значит-ли все это, что Луи изначально планировал, что они будут жить вместе, и хотел, чтобы у Гарри была подходящая спальня? С губ срывается сомнительный смешок, но что-то заставляет чувствовать легкий жар по телу, и он не уверен, что это вообще что-то значит. Луи, возможно, хотел чтобы он чувствовал себя более комфортно, и это правда особо никак не помогает всей ситуации, но… приятно, правда приятно, что Луи помнит такие детали его вкусов. Может, хотелось бы, чтобы это значило больше, чем есть на самом деле. Вот только гудящая голова неожиданно противоречит нежной теплоте в груди. Гарри тихо хмыкает, хлопая ладонью по выключателю и падает спиной на подушки, с шумным выдохом прикрыв глаза. Ему стоит найти решение по истреблению особенности своего мозга невовремя напоминать, и жаль, что нет возможности на лоботомию, он был бы сейчас очень не против, потому что мозг запускает очередной мыслительный процесс, и он уже проклинает себя. Точно не послышалось, что его спросили хотел бы он быть папой? Если да, то его сознание совершило чертово предательство века, но если нет, то их разговор был более чем реальный, и Луи сказал, что не против, но не хотел бы и, конечно, Гарри очень даже понимает. Вся ситуация, мягко говоря, странная, если подумать о том, что они «воспитывают» ребенка будучи друг для друга почти никем. Наверное, о таком стоит написать философскую статью, или, может, колонку в новостях, люди бы посмеялись. Во всяком случае, кому бы он не рассказал, все смотрят на него словно на идиота, но если бы только это имело какое-то значение. Вся его жизнь не правильная, не подходит для понимания, но разве это важно? Хотелось бы многое не помнить, но это часть его, так что, благодаря всему произошедшему он здесь. Лежит на мягкой кровати в одной из спален громадного дома, в маленькой деревушке под Флоренцией, за окном летают хлопья снега, ветер пошатывает высокие сосны, а в спальне все еще есть еле уловимый запах деревянной мебели, и здесь невообразимая тишина ночью, и она все еще пугает. В тишине потоки мыслей перемешиваются, становясь неразборчивой кучей. Гарри почти до безумия боится тишины, и в какой именно момент это произошло даже не знает, просто невозможно находиться в полной тишине, внешний шум буквально необходим, чтобы концентрировать внимание. Пустота, которую предполагает отсутствие шума, словно преследует. Сложно объяснить, но есть какие-то странные пробелы в мире, которые нужно заполнять, будто в этих пробелах есть щелчок, который может переключить, погружает в бесконечные размышления, и чем больше находится вопросов, тем меньше становится ответов, а потом и вовсе нет ответов, и словно живет в прострации полной ужасов, потому что страшно слышать собственный голос, внутренний крик, который годами заглушаешь чужими голосами и внешним шумом мира. Когда находишься в кажущейся тишине, без внешнего шума, который подавлял бы чувства, начинаешь обращаться к внутренним ресурсам, чтобы бежать. Бежать от этого страха, и тогда включается система организма с самозащитой, которая пытается найти выход в любом другом действии, кроме мыслительного процесса. Резко находятся новые увлечения, и загорается молниеносно, изо всех сил стараясь поддерживать идею самозащиты, чтобы вновь не чувствовать парализующий тело страх остаться наедине с частью существа, которую отказывается признавать. Тишина приносит с собой звуки теней из тех частей, которые остаются непризнанными, но они всегда были частью, никуда не исчезали, и то, что нет желания их принимать, не значит, что однажды ими не захлебнешься. Тишина приносит пугающую неизвестность, и это беспокойство, то чувство одиночества и пустоты, содержащее гнев или потерю сил, потому что молчишь. Возможно, если знать цену тишине, то можно перестать от нее убегать, ведь кажется, что это не более чем механизмы, позволяющие избежать молчания настоящего, но действительно не всегда есть желание говорить, иногда проще забыть обо всем вокруг, чтобы оставаться в этом вакууме самозащиты, даже если это не правильно. Что вообще правильное или не правильное в жизни? На каком моменте признаем, что становится под стереотип собственного убеждения? Почему неосознанно судят людей? Где находится та самая личная мораль? Гарри хотел бы знать больше, но вот снова ответов нет, и он сомневается, что когда-то сможет найти. Эта часть его крайне ироничного и сомнительного философского мышления однажды приведет к тому, что придется вернуться к успокоительному, а он только год, как перестал заливать в себя тонны успокаивающих отваров из трав, потому что пить таблетки уже слишком крайний случай, но, очевидно, стоит запастись упаковкой. Есть это гнетущее предчувствие их маленького взрыва эмоций, однажды они точно выскажут все, что так долго стараются держать подальше друг от друга.

_ _ _

— Лили, я не думаю, что разумно есть лазанью на завтрак, — слегка хмурится Гарри, смотря на невинно хлопающую пушистыми ресницами девочку. — Ну, пожа-а-алуйста, — жалостливо тянет Лили, выпячивая нижнюю губу. — Папа тоже хочет лазанью. Он переводит взгляд к невозмутимому Луи, и тот лишь пожимает плечами. Гарри хочет его чем-то треснуть. Им необходимо объяснить ребенку, что такое большое количество тяжело усваиваемых жиров на завтрак сложно для организма, просто возмутительно, что Луи так халатно к этому относится. — Я приготовлю лазанью на обед, сейчас мы все дружно поедим вкусной овсянки, — Луи и Лили одновременно испускают огорченное хныкание. Гарри хмурится и снова переводит взгляд на мужчину, который сейчас строит из себя обиженного ребенка не меньше, чем его собственная четырехлетняя дочь, ребячески высовывая кончик языка и состраивая гримасу отвращения. — Ты должен поддержать меня, — возмущенно бухтит он, сверля Луи осуждающим взглядом. — Лазанья на завтрак — это слишком тяжело для организма! — Блевотная каша на завтрак — это слишком тяжело для души, — стонет Луи, откидываясь на спинку стула и закатывая глаза. Боже, Гарри просто не может поверить, что тридцатилетний мужчина может вести себя еще хуже ребенка. Это вообще нормально, что Луи выглядит действительно расстроенным из-за того, что на завтрак нужно есть кашу? — То есть по-твоему моя овсянка блевотная? — оскорбленно фыркает Гарри. Лили довольно хихикает, а Луи снова закатывает глаза. — Хорошо, что ж, заказывайте свою жирную лазанью, но если кому-то из вас станет плохо, то это будут только ваши проблемы. — О, да ладно тебе, — возмущенно стонет Луи. — Все будет нормально, ты драматизируешь. Гарри поджимает губы и поднимает руки ладонями вверх, показывая свое полное отступление, прежде чем плюхается на стул и хватает кружку недопитого кофе, сразу делая большой глоток, и не может сдержать осуждающего взгляда, когда спустя час эти двое с довольными лицами жуют лазанью. Гарри уже ненавидит доставку и, конечно, всего пара часов и у Лили начинает болеть живот, а Луи умоляюще на него смотрит до тех пор, пока он не выпускает тяжелый выдох из груди и идет за аптечкой. Лили засыпает в своей кровати с нахмуренными бровями, после выпитого лекарства, а они какое-то время сидят в полном молчании, наблюдая за беспокойным сном девочки, пока она не прекращает тихо шмыгать носиком и наконец проваливается в сладкий сон. Луи слегка бледный и у него сонно закрываются глаза, но Гарри знает, тот никогда не признается, что лазанья была неуместными для его тридцатилетнего организма, поэтому, чуть позже приносит стакан воды и пару таблеток, когда мужчина уже работает в своем кабинете. — Нужно съездить за продуктами, — невозмутимо говорит Луи, Гарри решает, что немного справедливости не помешает, и в недоумении изгибает бровь, скрещивая руки на груди. Луи устало закатывает глаза. — Твоя каша вовсе не блевотная, а лазанья действительно не подходит для завтрака. — Точно, поэтому я написал список необходимых продуктов, и после обеда мы поедем в магазин. — Ладно, — просто пожимает плечами Луи. — Но ты ведь знаешь, что не обязан постоянно готовить? Я уверен, что можно заказывать эту правильную еду и прочая херня. Гарри молчит, несколько секунд изучая мужчину взглядом, пытаясь найти хоть какие-то выдающиеся эмоции. Может, искренность беспокойства, или неловкость, но видит только подозрительную пустоту, будто Луи упомянул лишь чтобы быть наигранно заинтересованным в его комфорте. Гарри умеет читать эмоции мужчины, но за последние года пустота взгляда начала вызывать больное жжение в груди, по большей части потому что он не привык наблюдать безэмоциональность и непоколебимое спокойствие на лице Луи, а если точнее, то подавление яркой эмоциональности. Луи всегда был очень эмоциональным. — Мне нравится готовить для вас. Гарри сразу же выходит из кабинета и закрывает за собой дверь, предпочитая отвлечься книгой и тихой мелодией граммофона, каждый раз улавливая слегка скрипящий звук из-за царапины на старой пластинке. Немного раздражает и вызывает какую-то тянущую боль внутри, что Луи подавляет эмоции, когда является одним из самых эмоциональных людей, которых Гарри знает, но он не в праве осуждать такой выбор. Он сам почти всегда пренебрегает эмоциями, стараясь больше сосредоточиться на ложном спокойствии собственного голоса, и вот еще одно — им придется заново научиться показывать друг другу свои чувства. Впрочем, когда он приходит будить Лили, то Луи уже сидит рядом с ее кроваткой, обнимая девочку рукой за маленькие ножки и склоняя голову на край кровати. Гарри облокачивается плечом о дверной косяк, скрещивая руки на груди и улыбаясь, когда Лили выпячивает губки милой уточкой и медленно распахивает глаза, пару раз хлопая пушистыми ресничками и потираясь носом о плюшевую кошку в руках. Гарри слышит любящий шепот мужчины, который подвигается еще ближе к кровати, и девочка тут же ластится к его руке, с тихим хихиканьем позволяя Луи убрать прядку шелковистых волос с лица. Гарри выходит обратно в коридор, слегка прикрывая за собой дверь. Как бы он не любил Лили, и как бы она не любила его, Луи навсегда останется для девочки тем единственным самым важным человеком, который должен показать ей, что вообще происходит вокруг, и поэтому… да, вот одна из причин почему он считает не правильным, если его назовут папой. — Прости, что мы не послушали тебя, — виновато шепчет девочка, смотря на тарелку горячего супа на столе. У Гарри слегка разрывается сердце. — Ты не злишься на нас? — поднимает она взгляд, полный сожаления и таящейся надежды. — Конечно не злюсь, — Гарри протягивает руку, мягко потирая румяную щеку девочки. — но вам обоим стоит помнить, что сбалансированное питание — это очень важно для организма. — Прости, — снова шепчет Лили, хватаясь маленькими пальчиками за его руку. — Все в порядке, жемчужинка, — улыбается Гарри, поднося ручку девочки к губам и оставляя мягкий поцелуй на пальчиках. Лили тихо хихикает, и от этого звука у Гарри в груди взрываются маленькие фейерверки нежности. — Я думаю, что теперь мы обязаны раздобыть рецепт лазаний с меньшим содержанием жиров. Лили лучезарно ему улыбается, и Гарри буквально может видеть как загораются искренним интересом голубые глаза. Он знает, что смотрит на нее так, будто ничего вокруг не существует, кроме блеска в синеве и хлопанья пушистых ресничек, просто невозможно объяснить, как сильно он любит этого ребенка. У них две самые большие тележки и они полностью заполнены, но, если правду, то продукты занимают одну полную и часть второй тележки, остальное — горшки с цветами, ароматические свечи, мягкие пледы для кресел на веранде, куча барахла для кухни и самый большой набор кастрюль, что только был в магазине. Час назад Луи скулил и умолял быстрее уйти, теперь он лишь жалостливо вздыхает, пока Гарри поднимает Лили, чтобы она положила в корзину милые плетеные подставки для кружек. Гарри хмыкает сквозь ухмылку, когда Луи потирает переносицу пальцами и надевает солнцезащитные очки, это забавно, потому что они купили далеко не все необходимое, и им придется провести еще минимум полчаса в отделе с игрушками, так что, он благодарит всевышнего, но в частности Лили, и какой там полчаса… она только сорок минут не могла выбрать между большим плющевым зайцем и подушкой в виде клубники. Гарри успел за это время закинуть в корзину минимум половину отдела с соевым молоком и йогуртами, а когда возвращается, то Луи сидит на грязном полу супермаркета, склонив голову между разведенными ногами, слегка поджатыми к груди. Гарри победно усмехается, как только Лили выбирает «клубничную» подушку, а Луи издает слабый визг радости, почти подпрыгивая на ноги, потому что да, это был последний отдел и они наконец идут на кассу. Стоит упоминать, что по пути они захватили милейшие подушки для стульев и парочку потрясающих кухонных прихваток? Гарри вообще не понимает людей, которые приезжают в огромный супермаркет и умудряются покупать только по списку, это магия, или чудо, он не знает, но у него никогда не выходило. Лили держит двумя ладошками кружку сладкого чая с ананасом, пока Гарри листает сайт с арендой машин, а Луи выпивает второе эспрессо и закусывает круассаном, все еще сидя в солнцезащитных очках, что сползли к кончику носа. — Я выслал тебе на почту пару вариантов, — Гарри бросает телефон на стол. — Тебе не нужна дорогая машина, чтобы просто добираться в офис, — Луи что-то невнятно бубнит себе под нос. — Что ты там бубнишь? — Я уже купил машину, — чуть громче отвечает Луи, поднимая на него взгляд. — Глупо использовать арендованную машину, тем более… использовать заинтересованность Ллойда. Луи поправляет очки и делает глоток кофе, а Гарри полностью игнорирует этот абсурдный намек только потому что рядом Лили, если бы не она, то он не уверен, что не выплеснул бы сейчас свой чай мужчине в лицо. Его бесит эта идиотская особенность собственничества, они ведь никто друг другу. Так какого, блять, черта Луи позволяет себе говорить о его личной жизни, тем более намекать на то, что Ллойд одолжил машину только потому что заинтересован? Если учесть, что арендованный Ллойдом внедорожник вчера остался на ближайшей стоянке, и они добирались ночью на такси, то у них не было автомобиля, чтобы поехать в ближайший супермаркет, а Луи старательно откидывал большинство вариантов, просто потому что они стоили меньше двухсот евро в сутки и хотел чтобы был люк. Спустя еще мучительных пятнадцать минут, Гарри позвонил Ллойду, чтобы одолжить машину, и согласился на кофе и «Это очень чудесное место, у них самые вкусные завтраки», только после этого получил ключи. Но все это не значит, что Луи может его ревновать, это, блять, сейчас злит Гарри так сильно, что он готов треснуть чертового Томлинсона его собственным айпадом, но сначала выплеснуть чай в лицо. Гарри хватает мужчину за плечо и слегка тянет к себе, наклоняясь ближе к уху, чтобы идущая вереди Лили не могла их услышать. Луи напрягается, как только Гарри чуть сильнее сжимает пальцы на бицепсе. — Если ты хочешь наладить со мной отношения, то тебе стоит помнить, что ты больше не имеешь никакого права относиться ко мне, как к собственности, — он разжимает пальцы и убирает руку, проходя вперед, слегка задевая плечом Луи, который резко сдергивает очки и хватает его за локоть, потянув обратно к себе, уже сверкая хмурым взглядом и злостным оскалом. — Ты не имеешь никакого отношения к моей личной жизни, ровно так же, как и я к твоей. Будь добр, и прими это адекватно, как сделал я, — он сбрасывает с себя чужую руку и резко разворачивается, быстрым шагом подходя к автомобилю. Почти всю дорогу Луи смотрит в экран своего телефона, и реагирует только когда Лили окликает просьбой посмотреть мультфильм. Отлично, они вроде хотели наладить общение, но вышло как обычно, и разве Гарри виноват в этой ситуации? Спросите чертового Томлинсона почему он возомнил себя таким напыщенным мудаком, потому что Гарри имеет полное право общаться, ходить на свидания, встречаться, трахаться и что угодно делать с тем, с кем он считает нужным. Они не разговаривают весь вечер, лишь пару раз натягивают улыбки только для видимости, что все в порядке, но это, черт возьми, совсем не правильно. Они не должны прикидываться и делать вид, что ничего не произошло ради спокойствия девочки, которая этим вечером предпочитает никому из них не уделять внимание, только тихонько играет с плюшевыми медведями в своей комнате, и спускается лишь для того, чтобы сообщить, что собирается спать. Гарри проклинает Томлинсона за его идиотское собственничество, проклинает себя за несдержанность, проклинает обоих за отсутствие улыбки на лице ребенка, и проклинает их привычку ругаться, вместо того, чтобы спокойно обсудить и объяснить. Он валится на мягкую кровать с изнеможденным выдохом. Лили только что заставила их сидеть с ней, пока она не уснет, и Гарри уверен, что девочка из последних сил старалась не уснуть как можно дольше лишь для того, чтобы они вдвоем сидели на маленьком коврике рядом с ее кроватью… господибоже, это ужасно, просто чертовски ужасно, что они своими проблемами так сильно огорчают ребенка. Это разбивает сердце, они идиоты, нет, два взрослых мужчины, которые даже хуже, чем простое «идиоты». (от кого: Гарри) Нам нужно поговорить, иначе все снова закончится плохо. Луи не отвечает, а Гарри с раздраженным рычанием бросает телефон на прикроватную тумбу, и резко заворачивается в одеяло, утыкаясь лицом в подушку. Просто представьте себе, как раздирается жгучей болью грудная клетка из-за понимания, что Лили все видит и пытается им помочь. Четырехлетний ребенок понимает, что происходит что-то странное, и хочет чтобы они перестали вести себя хуже, чем идиоты, — и это, очевидно, совсем не хочет укладываться в голове должным образом, иначе все было бы по-другому. Как минимум, Луи мог бы оставить свое мнение о его личной жизни при себе, а Гарри не стоило так злиться и выплескивать эмоции, когда они находились в совсем не располагающей обстановке и должном настроении к адекватному разговору. Вот как и прежде, не хотят понимать и слышать. Они обречены на очередной провал, если не смогут принять новые существующие факты в жизнях друг друга. Следующим утром, жуя сладкие вафли с фруктами, Лили напоминает, что осталось всего два дня до Рождества, и теперь они стоят позади восхищенно лепечущей девочки, которая касается пальчиками острых колючек небольшой ели. Гарри машинально расплывается в улыбке, как только Лили оборачивается с громким и умоляющим «Пожалуйста-пожалуйста! Я хочу именно эту елочку!», и это более чем умилительно, потому что сердце трепещет нежностью и он не может сдержать тихий смех. Стоит признать, что эти рождественские ярмарки хоть и выглядят однообразными каждый год, но все еще умудряются вселять какое-то особое настроение и воодушевление. Разноцветные огоньки гирлянд на деревянных домиках, перемешанные запахи хвои и чая с цитрусами, потрясающие новогодние игрушки и шумящая на морозном ветру мишура, тихие рождественские мелодии, люди с приветственными улыбками и громкими поздравлениями на мелодичном итальянском, невообразимый снегопад и мигающие ярким желтыми карусели для детей. Все это делает по особенному праздничное настроение, даже когда у него что-то болезненно скребет по сердцу, потому что они так и не сказали друг другу даже слово. Италия действительно потрясающая, у нее какая-то своя особенная магия. Возможно, все потому что итальянцы ужасно мнительные и любят быть готовыми заранее, хотя он скорее считает их трясущимися паникерами, но люди выглядят предвкушающими праздничный отдых, вальяжно прогуливаются среди деревянных домиков и наслаждаются легким снегопадом, держа в руках ароматный чай и закусывая панеттоне с орехами и сухофруктами. Лили уже шестой круг радостно визжит, сидя на одной из лошадей карусели, выглядя так, словно это все, что только нужно для ее счастья, но, еще конечно полный багажник новых елочных игрушек, пару горшочков с пуансеттией и очередной костюм снежинки. Гарри более чем уверен, что девочка в любом случае захочет нарядиться в удобную пижаму, или свитер не по размеру и заплести в волосы белые ленты, обязательно с большим бантом, может, еще подкрасить свои пушистые ресницы, и все наверняка чтобы уничтожить его сердце. Он замечает любящую улыбку на лице Луи, который достает телефон, чтобы запечатлеть очередной радостный визг девочки и протянуть ей леденец в виде рождественской елки. Гарри невольно улыбается, рассматривая маленькие морщинки вокруг голубых глаз мужчины, но сразу отводит взгляд, как только слышит новый довольный вопль Лили, и это она сейчас привстала на лошади и со счастливой улыбкой машет им ручкой в милой вязаной перчатке. Сердце Гарри переполняется любовью к этому очаровательному ребенку, серьезно, он даже не понимает, почему Лили такая восхитительная, если, конечно, не учитывать небольшое количество наглости, детской иронии и капризов, но это передалось ей по наследству, так что, удивляться этому нет смысла, собственно, удивляться тому, что он очарован тоже не стоит. С ним рядом стоит мужчина в черной куртке и вязаной желтой шапке, с солнцезащитными очками на переносице, и выглядит как сошедший с небес бог, даже пока морщится в отвращении, заглядывая в стаканчик с горячим чаем. — В моем малиновом чае какая-то кислая херня, — искренне удивляется Луи, все еще морща нос и смотря в содержимое стакана. — Потому что ты взял чай с лемонграссом. — Что? — поднимает взгляд Луи. — Я точно помню, что просил с малиной. Гарри переводит взгляд на стаканчик в своих руках и тихо смеется, мотая головой. — Тебе стоит меньше отвлекаться на работу, — он забирает стакан из рук Луи, и впихивает свой. — Здесь апельсин, корица и мед, — Луи смотрит на него с глупым непониманием на лице, а Гарри просто отворачивается, делая глоток чая из чужого стаканчика. — Спасибо, — бормочет Луи. — Апельсин с корицей намного вкуснее этой кислятины. Гарри лишь пожимает плечами, уже широко улыбаясь девочке, которая снова машет им, прежде чем облизывает леденец и оборачивает свободную ручку вокруг игрушечной лошади, прислоняясь щекой к гриве и умиротворенно прикрывая глаза. Вот правда, он когда-нибудь перестанет так сильно умиляться, или это никогда не закончится? Италия наверняка обладает своей особой притягательностью, или это ему нравится крепкий эспрессо в кружке и сладкая сфольята, или теплое утреннее солнце на контрасте с морозным ветром, или обсуждающие самые свежие сплетни итальянцы, или все-таки ему нравиться это уютное кафе и, может, Ллойд чутка чудесный и умеет ухаживать. Гарри физически не может сдержать улыбку, он подпирает ладонью подбородок, слегка склоняя голову, и слушает о веселой подростковой жизни Ллойда, хотя, стоит ее все-таки назвать… разнообразно-алкогольной. Это забавно, и Гарри смеется каждый раз, стоит мужчине включить свое природное обаяние и дар рассказчика, умудряясь выдавать любую историю героически-саркастичной, а еще… он не очень хочет, чтобы Лили росла с бокалом сухого вина. Итальянцы, конечно, потрясающие со своими чудаковатыми замашками и постоянной тревожностью, но позволять ребенку пить вино… возможно, это лишь стереотип, но разве это не вызывает алкоголизм с раннего детства? Хотя, это дольно странно судить, если учитывать, что для этих людей вино — основа вкусной жизни. В прошлом году, милая пожилая дама в желтой шляпе сказала, что нужно уметь правильно пить, и тогда он доживет минимум до восьмидесяти. Можете себе представить, что вокруг двухэтажные маленькие домики, брусчатка слишком кривая, желтые гирлянды и вывески слишком яркие, а обшарпанные столики и разные стулья вовсе не подходят к кованному ограждению, и женщина далеко за семьдесят сидит за одним из этих помученных жизнью столиков, на ржавом раскладном бирюзовом стуле с бокалом белого вина и сладкой булкой, при этом выглядит так, словно она вовсе не беспокоится о крушительном ливне. Белый цветок на ее желтой шляпе слегка развивался морозным ветром декабря, а шелковый фиолетовый шарф лежал на коленях, прижатый аккуратной брендовой сумкой, и женщина улыбалась ему так любяще и мягко, что было легкое помутнение рассудка. Ему сложно себя представить таким спокойным и медленным, будто жизнь останавливается, будто не важно ничего вокруг, но в другом смысле, когда бездумно тратят свое время. Гарри свихнулся бы через пару недель… или, может, все-таки это именно то, что ему нужно — не замечать мир вокруг, но, тогда как работает это желание увидеть все и сразу? Почему он хочет одновременно слышать весь мир и не слышать ничего? Как понимать различие личного спокойствия и монотонности, и как можно сказать, что смотреть на горизонт океана с фоновым шумом гулкой вечеринки лучше, только потому это кажется подходящим фоновым шумом? Почему не подходит шум ливня и мелодичный итальянский? Гарри непроизвольно хмурится, убирая ладонь от щеки и опуская взгляд на кружку недопитого кофе, и только спустя минуту своего задумчивого молчания понимает, что веселый и разговорчивый Ллойд, который сегодня самый приличный ухажер, замолчал. — Ох, — поднимает виноватый взгляд Гарри, встречаясь с довольно улыбающимся мужчиной. — Прости, я немного потерялся в своих мыслях. — Все в порядке, — словно чеширский кот улыбается Ллойд, проводя пальцами по подбородку. — Мне льстит, что в моей компании ты можешь подумать. — Я буквально только что не слушал тебя, — изумленно вскидывает брови Гарри, Ллойд лишь смеется, отрицательно мотая головой. — Это должно тебя раздражать. — Почему меня должно раздражать, что ты чувствуешься себя комфортно рядом со мной? — Ллойд делает глоток своего кофе, Гарри пару раз глупо хлопает ресницами. — Не знаю с кем у тебя были свидания, но если они не поняли этого твоего очаровательного расслабления, то гребаные мудаки. Гарри невольно приоткрывает рот, поражаясь такому оцениванию ситуации, но, скорее, больше поражаясь тому, что перед ним адекватный взрослый мужчина, а не истеричная девушка, которая бы уже треснула его по щеке своей маленький ладошкой, или, просто потащила к себе, потому что он бы начал оправдываться ее неземной красотой. Эта серьезность немного пугает, может, дело в самом Ллойде, но наверняка это Гарри идиот, потому что «отпустить» адекватного мужчину ему кажется самым правильным вариантом. — Я не хочу давать каких-то надежд, — Гарри на секунду замолкает, когда Ллойд снова довольно ему улыбается. — Я не готов сейчас к чему-то серьезному. — Я знаю, — пожимает плечами Ллойд с невероятной искренней улыбкой. — разве моя симпатия мешает простому общению? — Гарри ничего не понимает и, очевидно, это забавляет мужчину. Ллойд хмыкает сквозь слабую ухмылку. — Я не собираюсь принуждать тебя к чему-то или пытаться понравиться, ладно? Мы можем быть просто друзьями. — Оу, — единственное, что выдает не соображающий мозг Гарри, Ллойд заливисто смеется. — Ла-а-адно, — протяжно тянет он, хватаясь за ручку кружки и делая глоток. — Все правда в полном порядке, мне интересно тебя узнавать и вовсе не злит твоя временная задумчивость. Ты мне действительно симпатичен, в первую очередь, как личность, и я бы хотел, чтобы мы стали ближе, но, очевидно, у тебя есть причины не делать этого. Я не сужу. Мозг отказывается переварить информацию, черт возьми, Ллойд какой-то… нормальный. Боже, это вообще адекватно, что Гарри думает так о человеке? Адекватный? Есть сомнения по поводу его личного сочетания со словом «адекватность». Перед ним сидит взрослый нормальный и адекватный мужчина, который нормально и адекватно относится к его постоянной задумчивости, который нормально и адекватно реагирует на его совсем не тонкий отказ, который все равно хочет с ним общаться, потому что считает интересной личностью, который все еще улыбается ему неподдельно искренне. Почему жизнь несправедливо и не вовремя решила подкинуть такого хорошего человека, которому он должен отказать, потому что чертов Томлинсон навсегда остался пределом любой мечты? — Заранее прости, если я как-то задену тебя своим любопытством, я вовсе не собираюсь лезть не в свое дело или, — Ллойд слегка хмурится, чуть сильнее обхватывая пальцами руль. — и надеюсь, что ты правильно поймешь и не пошлешь меня, эм, и я наверняка вообще не должен этого спрашивать. — Боже, — смеется Гарри, откидываясь на спинку сидения автомобиля. — Все нормально, спрашивай уже. Ллойд посылает ему мягкую улыбку, и снова переводит взгляд на дорогу. — Между тобой и Луи что-то было? Гарри прикусывает щеку, стараясь не потерять беспечность на лице и, конечно, стоило догадаться, что Ллойд в любом случае поинтересуется, потому что совсем не кажется тем, кто серьезно воспринимает грязные сплетни в офисе, и это их напряжение вряд ли сложно не заметить и не сделать очевидных выводов. Раздражает только, что они позволяют себе показывать это людям. — Что-то было, — пожимает он плечами. Возможно, его подвел голос, звуча слишком приглушенно, или это тонкий намек воспоминаний в виде горечи в горле. Ллойд поджимает губы, бросая в его сторону понимающий взгляд, и они молчат несколько минут, прежде чем мужчина выдает ужасно похабную шутку про бывших, и Гарри почти разливает чай на пальто и громко смеется. Луи решил проигнорировать, когда Гарри сказал, что обед уже готов и даже повторил еще раз, подумав, что мужчина не услышал, но тот, как оказалось, целый день сидит с бумагами перед экраном компьютера, а Лили все утро играла у него в кабинете и перебирала игрушки для елки, потому что Луи не вставал из своего кресла, даже чтобы сварить себе кофе. Конечно, каким бы ужасным между ними все не казалось, Гарри укладывает девочку на дневной сон и варит кофе мужчине. — Господи-боже, — благодарно тараторит Луи. — Спасибо, я сегодня даже воды не выпил. Гарри ставит на стол большую тарелку с пастой, а Луи смотрит на него словно он — самое лучше, что случалось, но, конечно, не стоит обнадеживаться. — Я уже понял, что у тебя много работы. — Не так уж много, — устало вздыхает Луи. — Я просто не могу сосредоточиться, чтобы найти эти блядские недостающие даты. Гарри смотрит на разбросанные бумаги по столу, и совершенно отказывается признавать свою вменяемость, очевидно, язык отказывается сотрудничать с мозгом. — Хочешь я посмотрю? В итоге он сидит на диване с кучей бумаг в руках, пока Луи испускает довольный звук, когда делает глоток кофе и пробует пасту. Гарри улыбается, на секунду поднимая взгляд и подпитывая гордость невероятно расслабленным мужчиной, которой развалился в кресле и жует пасту, но сразу же хмурится и возвращает взгляд к бумагам в руках. Помощь, точно, он только что предложил свою помощь, но, возможно, они оба недостаточно внимательны, чтобы заметить ошибки… во всех смыслах. Гарри вытягивает руку, даже не отрывая сосредоточенного взгляда от листа в руке, и как только получает ручку, то черкает нужные даты на бумаге и поднимается с дивана, вынуждая Луи отодвинуться от стола. Гарри выделяет ярким желтым нужное в таблице, опираясь рукой на стол и чувствуя слишком тяжелый пронзительный взгляд на своей спине, но полностью игнорирует до тех пор, пока не понимает, что мужчина подвинул кресло ближе, и теперь его локоть соприкасается с плечом Луи. — Я должен извиниться, — Гарри поворачивает голову в сторону Луи, бросая незаинтересованный взгляд, но тот лишь откидывается в кресле, выглядя слишком расслаблено для того, кто собрался извиняться. — так что, да, прости, что я лезу не в свое дело, и позволяю себе высказывать мнение, — Гарри все еще не впечатлен, Луи делает глубокий вдох, явно понимая это. — но ты просишь меня избавиться от ревности и собственничества. Я не смог этого сделать за все тринадцать лет, и вряд-ли смогу. — Я прошу принять, что ты больше не можешь высказываться о моей личной жизни, и тем более считать меня своей собственностью, а не избавиться от ревности. Это совершенно разные вещи. — Ладно, но не уверен, что смогу полностью игнорировать, — в этот раз Гарри впечатляется мычанием, а Луи слегка хмурится, очевидно, обдумывая следующие слова. — и я вовсе не хочу чтобы мы «пытались выжить» в одном доме, это не должно быть в такой формулировке. Я хочу, чтобы мы смогли жить вместе. — Твоя формулировка звучит куда более странно, — нервно смеется Гарри. — посмотри объективно на ситуацию, даже если у нас получится наладить общение, то нам нельзя жить вместе, это снова превратится в бесконечные обиды и молчание, — Луи слегка прищуривается, внимательнее вглядываясь в его лицо. — Я буду снимать дом во Флоренции, когда мы окончательно переедем, и это очень даже адекватно для нашей ситуации, так хотя бы есть маленькая гарантия, что мы не поубиваем друг друга всем этим, — он замолкает, чтобы сделать короткий вдох, потому что Луи, видимо, решил испепелить его взглядом. — Я говорю о том, что никогда все это нам не удастся забыть, и если мы будем видеть друг друга каждый день, то однажды просто не сможем без выяснения недосказанности. Они смотрят друг другу в глаза тяжелые несколько секунд, прежде чем Гарри кладет бумаги на стол и выходит из кабинета, уже в коридоре слыша тяжелый выдох разочарования, но Луи не смеет винить его в защите собственного сердца от всего, что может случиться, если они начнут вспоминать вместе.