we were too young/baby, I don't want to feel alone

Три месяца лета и прохладный сентябрь становятся месяцами узких джинсов и старых футболок с потертыми надписями групп инди-рока, пропитанными зябкостью серого Лондона и крепким табаком красного Мальборо из припрятанных пачек сигарет в джинсовых куртках парня, чья улыбка стала для него важнее смысла жизни, а также терпким Шардоне перед началом работы, напоминая ему персиковую сладость высокого голоса. Вечерами он включает свое природное обаяние на самый максимум всех шкал, покачивая бедрами в такт одурманивающей музыки и приветливо улыбаясь. Кто-то вроде администратора в одном из самых гейских гей-клубов Лондона, и как заверял его лысый работодатель с распущенными руками, с которым они случайно встретились в этом же гей клубе, «Гарри — ты мальчик совершенство, твой британский акцент и растянутые футболки с узкими джинсами — идеальный порочный коктейль для новых клиентов», и даже с тем, что ему вовсе не привлекательны старые и набитые деньгами кошельки, как, собственно, и молодые с высоким эго и самомнением, он все равно согласился. — От тебя пахнет алкоголем и дорогим одеколоном, — горячо выдыхает Луи в его шею, сильнее прижимая к груди и сплетая их пальцы на его животе. Гарри хихикает, склоняя голову и позволяя парню уткнуться носом в его шею. — Но сегодня ты хотя бы не пахнешь гейским сексом. Гарри звонко хохочет, опрокидывая голову на плечо Луи и сильнее вытягиваясь в объятиях, парень протестующие мычит, когда ему приходится сдвинуться на кровати, чтобы они могли удобней сидеть. — Не знаю, как пахнет гейский секс, — сквозь улыбку бормочет Гарри, возвращаясь в привычное положение, удобно устраиваясь на теплой груди. — Наверное, как лубрикант и мужской пот? Луи смеется, слегка сжимая его пальцы. — Что-то вроде того, — Гарри слышит ухмылку в голосе, на которую показушно фыркает. — Ты работаешь в гей клубе, ты должен знать, как пахнет гейский секс. — Я знаю, как пахнет гейский секс только потому что мой лучший друг гей. — Я не гей, — урчит парень, пряча улыбку в его кудрях. — Ты второй месяц трахаешься с парнями, Лу, в тебе точно больше гея, — Луи отрицательно мычит, неожиданно приподнимая его и почти усаживая на свои бедра. Гарри лишь снова глупо хихикает, в ответ прижимаясь к теплой груди еще сильнее. — Я думаю, что ты просто не хочешь признавать факты. — Я думаю, что ты еще слишком мал, чтобы обсуждать со мной секс, — издевательски смеется Луи, выпутывая одну руку из их неразделимого захвата и слегка сжимая его бедро. — Тебе всего восемнадцать, — неожиданно серьезно говорит он, и Гарри уже хочет закатить глаза. — просто будь осторожным, малыш. Я уверен, что твоему главному глубоко насрать, если с тобой что-то случится. Подумай о себе, тебе ведь придется навещать меня в тюрьме. — Я не буду этого делать, — Гарри возмущенно хлопает по чужой ладони, все еще сжимающей его бедро и улыбается, когда Луи тихо материться, в ответ хлопая его по бедру, прежде чем убирает руку. — Еще как будешь, ты жить без меня не можешь. Если бы это не было правдой, то Гарри сейчас мог бы искренне возмутиться, хотя планирует лишь дерзкую издевку, но когда он оборачивается, встречаясь с синеватой радужкой в небесных глазах, то сразу же становится маленькой лужицей. Он чмокает нос парня, и чувствует, как его сердце колотится в такт мелодичным волнам звонкого смеха, а в груди цветет настоящая весна от тихого нашептывания о каком-то сложном проекте, за который Луи собирается взяться и волнуется слишком сильно, поэтому Гарри переворачивается в объятиях и обвивает своими длинный руками шею парня, прижимаясь к нему настолько сильно, насколько это только возможно, и обещает, что Луи со всем справится, что они справятся со всем миром, потому что вместе. Однажды, дождливым ранним утром ноября, Гарри находит Луи, сидящим на подоконнике с дымящейся кружкой в руках. Золотистые прядки отросшей челки спадают к глазам, слегка рассеиваясь темным каштаном в пасмурном полумраке утра, плотно сомкнутые губы кажутся с болезненно синеватым оттенком холода, ноги поджаты к голой груди, покрытой рябью долетающих капель ливня, а острые плечи слегка вздрагивают, когда в окно задувает ледяной воздух. Гарри тяжело вздыхает, потирая ладонями собственные дрожащие плечи, а Луи сразу оборачивается, мягко улыбаясь и посылая усталый, но нежный взгляд, и Гарри знает причину этой особенной мягкости и слишком затянувшейся усталости. Луи лишь тяжело вздыхает, когда Гарри протягивает руку, но сплетает их пальцы и следует за ним, послушно усаживаясь на столешницу кухни, куда Гарри указывает, уже хлопая дверцами и выуживая все необходимые ингредиенты для мимолетного решения проблемы. Луи скучающе болтает ногами, уставившись в пол, а Гарри заливает все содержимое кастрюли вином, и пока весь этот коктейль начинает рассевать в холодной квартире аромат пряности и тепла, прочесывает пальцами влажные пряди волос и шепчет, что нужно расчесать эту утреннюю катастрофу. Луи отфыркивается, что его пальцы тоже удачно справляются, Гарри не протестует, только улыбается, продолжая прочесывать запутанные прядки и позволяет парню обвить руками его талию. Когда аромат корицы и сладкого винограда начинает слегка затуманивать рассудок, он вручает Луи одну из кружек и смеется, когда тот морщит нос в отвращении, но делает глоток. Гарри знает, что парень не переносит глинтвейн только на словах, на самом деле, Луи обожает глинтвейн, который делает именно Гарри. — Дрянь, — гримасничает Луи, высовывая кончик языка и хмурясь. Гарри смеется, делая глоток из своей кружки. — Только ты можешь варить блевотный глинтвейн в четыре утра. — Тебе это нравится, — улыбается Гарри, вырисовывая странные узоры на боку у парня, периодически вынуждая покрываться золотистую кожу беглыми мурашками. — Да. Луи хватается за подол его растянутой футболки и тянет ближе к себе. Гарри ставит кружку на дерево столешницы, и обвивает шею парня руками, сплетая пальцы на затылке и оставляя между ними достаточно расстояния, чтобы Луи мог продолжить согреваться пряным напитком, или, скорее, его присутствием. Луи смотрит в его глаза долгие минуты, может, часы, без слов, только смотрит, но Гарри правда совсем не против, лишь отвлекается напоминаем остывающего глинтвейна, и только для этого Луи отводит взгляд и делает очередной глоток, пока кружка с забавным изображением из комиксов Марвел окончательно не пустеет. — Посмотрим на рассвет? — спрашивает Гарри, нашептывая слова так мягко и медленно, как только получается. Луи не отвечает, он сразу же спрыгивает со столешницы и тянет его за собой. На их плечах мягкие пледы, почти невесомые, в отличии от груза прошлого. Звонкий голос звучит скребущим металлом, посылая в сердце Гарри слабую дрожь и сожаление, он прижимает Луи к своей груди, оглаживая большим пальцем запястья парня, и думает, что мир, с которым они хотят справиться слишком жесток для блеска счастья в небесных глазах, наверное, для него самого мир тоже жесток. Сегодня пятилетняя годовщина смерти Маргарет, и сегодня у Луи важная конференция, к которой он готовился больше месяца, и парень корит себя, что даже не вспоминал о годовщине, может, слишком сильно, но Гарри думает, что проблема вовсе не в этом. Как бы неускальзывали недосказанные фразы, как бы Луи не старался подбирать слова, намеренно избегая настоящей причины, Гарри слышит правду, даже если парень сначала пытается отрицать, через несколько минут Луи полностью расслабляется в объятиях и прячет дрожащую боль одним единственным тихим всхлипом в его шею «Я виноват в ее смерти», а сердце Гарри трескается на миллионы частиц, оседая смолянистым пеплом в легких. Луи не виноват в смерти Маргарет. — Ты не виноват в ее смерти, — сразу же шепчет Гарри. — Ты не виноват, Луи, — отстраняется он, обхватывая ладонями влажные щеки парня и заглядывая в стеклянные глаза. Длинные реснички склеились от соленых слез, а небольшие количество мелких веснушек слегка покрылись розовыми пятнами отчаяния, голубая радужка в стеклянных горечью глазах кажется светлее и чище любого лазурного берега и лучи рассвета отражаются в них настоящей жизнью, той, которую Гарри хочет навсегда сохранить. Поразительно, какими они становятся лазурно-синими, когда Луи плачет, и поразительно, какую боль это причиняет Гарри. Солнечные лучи утреней свежести очерчивают бликами их руки, когда Луи накрывает его ладони своими и прикрывает глаза, глубоко вдыхая. — Иногда, мне страшно, как сильно я нуждаюсь в тебе, — еле слышно шепчет он, касаясь холодными губами его запястья, оставляя невесомый поцелуй, а сердце Гарри сжимается до размеров атома, стуча болью смысла сказанных слов. — Ты — моя вселенная, Гарри, моя самая яркая звезда, — он замолкает, убирая руки от своего лица, сплетая их пальцы и прижимая к его груди, заглядывая в глаза с такой искренней благодарностью, что Гарри всхлипывает, даже не замечая, как щиплет глаза от собственных слез. — Солнце, наверное. Солнце ведь самая яркая звезда? — Сириус, — если слышно отвечает Гарри, сразу же всхлипывая и чувствуя, как течет горячая слеза по щеке. — самая яркая звезда ночного неба, — Луи задумчиво улыбается, смахивая большим пальцем очередную стекающую слезу, и молчит, пока Гарри глубоко вдыхает, пытаясь угомонить накатывающие рыдания. — Лу, — шумно выдыхает он, получая тихое мычание в ответ. — Ты не виноват в ее смерти, прекрати слушать Дженну. Луи ничего не отвечает, только на секунду касается губами его лба, и лишь спустя долгие минуты, где Гарри все еще пытается научится дышать свежестью утреннего ливня и солнечностью лучей, но, скорее, вдыхая родной аромат сладкого персика и пропитываясь теплом горячего тела, не прекращая умолять Луи перестать себя винить, парень наконец говорит: — Тогда, днем ты мое личное горячее Солнце, а ночью яркий Сириус. Гарри плотно сжимает зубы, выдыхая с шумной дрожью и окончательно переставая контролировать соленую воду из глаз, которую Луи спешит мягко смахивать пальцами, нашептывая о его очаровании и благодарит так искренне и много, что Гарри путается в словах, сам не замечая, как начинает улыбаться на очередное «Мой солнечный плачущий малыш», и когда Луи смахивает последнюю слезу со словами «Боже, сколько же в тебе воды?», Гарри хрипло смеется, в протест спихивая с себя парня, и укладываясь сверху. Позже, в этот же день, Луи получает тот самый проект к которому готовил конференцию, и они выпивают бутылку шампанского в большом кабинете с панорамным видом на все еще угрюмый нескончаемым ливнем Лондон, но в душе у Гарри парит весна с ароматами сочного персика и рисуется узорами счастье, когда Луи звонко смеется, сжимая его в объятиях, а еще позже, этим же поздним вечером, они стоят напротив гранитного камня с двумя датами, и Гарри задумывается о течении дождливого ручейка рядом с большим букетов ярких алых роз, возможно, слишком наивно сравнивая его с течением горечи потери. Дождь будет всегда, но ясное небо и яркие солнечные лучи тоже когда-то покажутся, высушат ручеек и пустят ростки зеленой травы на его месте, ему кажется, что так думать правильно. Гарри знает, что, возможно, Луи будет корить себя всю жизнь, что тогда его разговор с Маргарет закончился ссорой, знает, что парень никогда не простит себя за те грубые слова, знает, что понадобится много времени, чтобы Луи смог перестать себя винить. Время не возвращается вспять, некоторые ошибки невозможно исправить, им нужно позволять прирасти к терзающейся горечью душе и дать себе время, чтобы принять. Луи вовсе не виноват в смерти бабушки. Иногда, люди дают волю слепой ярости, иногда, слишком сильно, но Гарри думает, что всему всегда есть свои причины, даже если сейчас они кажутся глупыми, тогда эти причины были тяжелым грузом на плечах, и именно этого должно быть достаточно, чтобы принять. Глубокой ночью Луи умиротворенно выдыхает в его кудри, а утром Гарри привычно вычерчивает только ему понятные узоры на загорелом боку парня до тех пор, пока Луи не начинает возмущенно бурчать на звенящий будильник, умоляюще скуля «выкинь в окно эту противную херню, иначе я умру», но Гарри лишь хрипло смеется, слегка толкая парня и сползает с кровати, почти мурча, что приготовит им завтрак. Луи закидывает в рот последний кусок вафли, попутно поправляя ворот рубашки и делая глоток кофе, оставляет на щеке Гарри поцелуй и обещает марафон слезливых драм, так что, мир все еще жесток, и его жестокость можно исправить только собственными поступками, но ему больше нравится думать, что его личный мир в глубоких голубых глаза, и больше ему не нужно, ведь, какая разница, если они могут забыть об всем вокруг хоть на несколько минут; какая разница, если они есть друг у друга и вдвоем способы покорить этот жестокий мир созданием новой, только их яркой вселенной. Как жаль, что иногда вселенные рушатся, попадая в большие черные дыры непонимания и не желания подстраиваться, но сейчас, когда они так молоды и сравнивают себя с героями всего мира, им совершенно плевать на будущую разбитую вселенную. Они думают, что жить друг другом — самое важное для новой вселенной, они думают, что не смогут справиться без их маленького личного мира с яркими улыбками и искренностью поддержи. Они думают, что все становится неважным, потому что они есть друг у друга, потому что они смогут справиться вместе, потому что они обещали справиться. Иногда, люди теряются друг в друге, иногда, это становится ошибкой, иногда, они перестают думать о себе, потому что другой намного важнее, иногда, они не понимают, что их неразделимая личность вовсе не принадлежит им обоим, и, иногда, люди не понимают, что на самом деле потерялись вовсе не в друг друге, а в своем же выдуманном мире. Они не знали, что их мир и их идеальная вселенная уже начинают разделяться мелкими неощутимыми трещинками, ведь, на самом деле, нельзя думать, что в глазах другого есть все ответы, и нельзя думать, что помогут справиться с болью ошибок, когда ошибки совершают именно они.

___________________________

сейчас

Гарри понятия не имеет, какие игры затевает Луи, но ему это совсем не нравится и участвовать полностью отказывается. Мало того, что теперь начало потряхивать, стоит мужчине оказаться ближе чем на метр, так еще и Луи стабильно нарушает этот метр, причем так нагло и самонадеянно, что Гарри уже даже не знает, как все это чертово издевательство прекратить. Не то чтобы есть причины этой странной дрожи, но факт того, что у него по телу пробираются мурашки, когда в сознании мельком улавливается цепкая хватка пальцев Томлинсона у него на боку, и этот чертов затмевающий любые рациональные мысли аромат дорогого одеколона с отдушиной сочного персика и горечью никотина, просто выводит Гарри из себя и он на долю секунды плавится, вспоминая, что становится самой послушной куклой в руках Луи. Всегда так было, но сейчас все далеко иначе. Сейчас Гарри раздражает, что мужчина позволяет себе неуместный физический контакт, каждый раз после которого у него пылает местечко, куда коснулся Луи, и каждый раз Гарри почти скалится от собственного поведения. Столько прошло лет, столько случилось всякого дерьма, столько раз Луи к чертям раздалбывал его дурацкое сердце, а Гарри так и не научился нормально контролировать себя, когда мужчина оказывается слишком близко, а самое ужасное в этой ситуации то, что Луи знает какое оказывает влияние, и знает, что физический контакт — самая идеальная манипуляция над Гарри. Собственно, он и сам может легко манипулировать, если сильно захочет, но у Луи явно есть небольшие преимущества, или, большие. Скорее всего, даже очень большие, ведь именно Гарри всегда переставал контролировать себя, стоило Луи только горячо прошептать ему что-то на ухо, или дразняще провести подушечками пальцев по бедрам, прежде чем с силой сжать. Луи знает все слабые места, буквально, за исключением того, что у них так и не случилось, но это, черт возьми, совсем никак не спасает. Гарри смотрит на пушистые облака через иллюминатор самолета, что направляется в жаркую и солнечную Мексику, и им лететь еще около десяти часов. Он шумно вздыхает, переводя взгляд на мирно сопящую девочку, которая вытянулась на большом диване и расположила голову на его коленях. Гарри улыбается, замечая, как она забавно надула щеки и думает, что если бы не этот маленький, такой невероятный и потрясающий комочек его личного счастья, то вряд ли бы выжил последние две недели, и начать хотя бы с того, что Луи, как и всегда, нарушает свои обещания. Они должны были вылетать в Мексику через пару дней после нового года, но, конечно, у самого занятого в мире Мистера Томлинсона слишком много работы, и ему совсем не важно, что он нарушил обещание, данное собственной дочери, и это одна из причин почему Гарри хочет треснуть этого чертова идиота чем-то по голове, причем очень-очень тяжелым, желательно таким, чтобы раз и навсегда вдолбило в эту вечно занятую работой голову, что в его жизни не может быть что-то важнее маленькой девочки с голубыми глазами. Эти две недели были личным адом Гарри, относительно, конечно, но были, и последние силы на выдержку успешно потеряны еще позавчера утром, когда Луи самым наглым образом, совсем без разрешения, между прочим, взял любимую пушистую заколку Гарри и заколол ему волосы, уж чрезмерно тщательно собирая все выпадающие прядки, и вот тогда он взбесился окончательно, и дело здесь вовсе не в заколке или том, как мужчина мягко перебирал его волосы, стараясь сделать все правильно, а в том, что постоянно оказывается ненормально близко, стоит только Лили отвернуться или заняться своими делами, и это одновременно пугает и раздражает до невозможности. Хотя, скорее всего, больше Гарри раздражают эти глупые и очень наигранные попытки мужчины не реагировать, когда рядом Ллойд или, более того, когда Ллойд проявляет очевидные знаки внимания. Томлинсон становится невыносимым придурком, которого Гарри хочет убить, и здесь для понимания всей абсурдности поведения достаточно упоминания того, как резко Луи прерывает любой их разговор тупым напоминанием о работе, и Гарри очень сильно хотел бы верить, что мужчину действительно так сильно волнует работа, что он злится, когда его помощник отвлекается, но он слишком хорошо знает Луи и слишком хорошо умеет различать его настроение, и стоит понимать, что в действиях не было ничего похожего на банальное раздражение и усталость из-за количества работы. Только идиотская ревность, которая выбешивает. Выбешивает настолько сильно, что Гарри просто уже не знал какие слова подобрать, чтобы Луи наконец понял, но Гарри правда старался. Очень сильно старался держать себя в руках, старался не повышать голос, старался нормально донести, что не хочет, чтобы Луи был слишком близко, что не хочет от него заботы, что не хочет выходить за грани их маленькой попытки просто наладить общение, что не хочет становиться друзьями, что не хочет постоянно видеть Луи в своем пространстве и, как минимум, пытался объяснить, что эти неожиданные проявления нежности и заботы делают все их неопределенное положение только хуже, что не хочет даже пытаться понять всего происходящего, что банально не заинтересован в чем угодно. Вот только проблема в том, что Луи любит сложности, а Гарри правда не пытается создать их специально. Он не хочет быть какой-то личной неприступной целью Томлинсона, которую тот пытается добиться любыми способами. Проходили, спасибо, более чем хватило… когда Луи добивается желаемого, то через какое-то время теряет интерес, так что, да, спасибо огромное, но Гарри не добыча и уж тем более не чья-то собственность, чтобы не было между ними в прошлом, чтобы он не чувствовал глубоко внутри и, возможно, не стоило быть настолько резким тем утром, но у него действительно не осталось сил пытаться что-то объяснить… поэтому, он немного переборщил с эмоциями, но в этом виноват только сам Томлинсон. Гарри помнит лишь то, что у него хватило выдержки не начать настоящую истерику и кидать в мужчину всем, что попадалось бы под руку, и бога ради, спасибо огромное, что маленькой девочки не было рядом. Он готов расцеловать чертового назойливого Ллойда, который тем утром согласился на мольбу пойти лепить снеговика, и… тем утром в Луи летели все воспоминания. Все, что причиняли боль, все, что так долго пропитывались обидой и злостью, все, что продолжают причинять боль и, вероятно, никогда не перестанут… так что, да, тем утром Гарри вспомнил столько всего, что сам чуть не захлебнулся, но самое печальное в ситуации было то, что Томлинсон на это лишь усмехнулся с едким «Не стоит винить во всем меня, это не я сбежал», и именно в тот момент Гарри почувствовал, как его сердце окончательно раздробилось на куски, такие, что уже не подлежат восстановлению. А последние два дня прошли почти в похоронном молчании и, возможно, это немного больно, но действительно лучше, чем назойливость какой-то попытки все исправить. Луи уже никогда ничего не исправит, точно так же как и Гарри не исправит своих ошибок, и в этом виноваты они оба, и не стоит искать даже малейшей возможности, они, вроде бы, пришли к соглашению, что хотят отпустить друг друга. Вот только Томлинсону нужно больше мотивации, чтобы снова перестать обращать внимание, которым Гарри только давится и, возможно, впервые за последние годы он так сильно хочет, чтобы мужчина вернул свою хладнокровность и отстраненность. Иначе, это закончится очередным скандалом, а Гарри так сильно устал… так чертовски устал за эти четыре года. — Знаешь, если бы мы летели с пересадкой через Нью-Йорк, она бы устроила не одну истерику, — хмыкает Гарри, подтягивая на плечики девочки мягкое одеяло. — Ты сейчас хотел сказать, что частный самолет — это круто? — тихо смеется Луи, и Гарри тут же бросает в его сторону хмурый взгляд. — Тебе тоже не помешает поспать, — уже приторно ласково урчит мужчина, вызывая у Гарри смешок. — Из нас двоих сон нужен именно тебе, Мистер живу-работой. — Я не живу работой, — слегка прищуривается Луи, демонстративно блокируя айпад, что не выпускал из рук последние пару часов. Гарри снова сомнительно хмыкает, когда мужчина размахивает айпадом, прежде чем бросает его на диван. — Может, поедим? Я дико хочу что-то вредное и жирное, и чтобы ты повозмущался. Гарри тихо смеется, наконец поднимая взгляд на мужчину и встречаясь с хитрой ухмылкой, он показушно закатывает глаза. Признаться честно, у него особо нет шансов на возмущения, особенно после того, как Луи состраивает ужасную притворно-умоляющую гримасу, словно ребенок слегка выпячивая нижнюю губу, и Гарри вдруг чувствует, как внутри что-то слабо вздрагивает. Он сразу же хмурится и отводит взгляд, когда-нибудь его сердце научится не реагировать на ребяческое и чертовски умилительное поведение мужчины… обязательно научится. Они доедают свои сэндвичи, когда Лили сквозь сладкий сон что-то неразборчиво мычит, прежде чем распахивает глаза и тянет свои ручки к сэндвичу в руках Гарри, а Луи смеется, потому что да, она проснулась от запаха и в этом нет сомнений. Гарри остается только позволить девочке забраться к нему на колени и кормить ее своим сэндвичем, пока она не начинает требовать яблочного сока и мультфильмы. Спустя несколько минут, Луи пересаживается ближе и слишком нагло располагает руку за его спиной на подлокотнике дивана. Гарри слегка отодвигается, оставляя достаточно пространства, и предлагает девочке сесть между ними. Луи на это лишь бросает тихий смешок, но Гарри отказывается реагировать, стараясь сосредоточиться на глупом мультфильме, и даже с тем, что между ними сидит девочка, он все равно чувствует будто эта рука лежит у него на плечах, причем со слишком сильной тяжестью. Возможно, он утрирует и все преувеличивает, но факт того, что Луи точно знает как влияет, банально раздражает, и, возможно, именно поэтому Гарри достает телефон, и там совсем не случайно сообщение от Ллойда, и не то чтобы смс было намеренно не прочитано… хотя, может, и намеренно, а может Ллойд неосознанно чрезмерно давит и появляется в его жизни слишком часто, или осознанно, и это даже не важно, потому что Луи убирает руку с подлокотника и садится прямее на диване. Гарри готов похлопать сам себе, но вместо этого демонстративно улыбается экрану телефона, даже не читая текста сообщения и сразу же прячет обратно в карман. Он бросает взгляд в сторону мужчины, замечая, как тот несвойственно внимательно вглядывается в экран ноутбука. Гарри ухмыляется, слегка сползая по спинке дивана и закидывает ногу на ногу, и довольно печально, что нужно всего какое-то сообщение, чтобы мужчина так просто сдался, но если Луи собирается начать игру, то Гарри собирается любыми способами показать, что больше никогда и ни за что не будет в этом участвовать. Совсем недавно он снова вспомнил какими горькими и жгучими бывают слова Томлинсона, и более чем достаточно услышал тем утром. Никогда и ни за что он не позволит снова причинить себе боль, и уж тем более потом остаться в этом виноватым. К тому времени, когда в иллюминаторах самолета видно только непросветную темноту, Лили спит на руках Луи, свернувшись маленьким калачиком, а сам мужчина облокачивается щекой на макушку девочки, тихо посапывая, и слегка отросшая челка спадает к глазам. Гарри проклинает сам себя, протягивая руку и смахивая пару прядей волос. Его пальцы неосознанно спускаются к острым щетиной скулам, подушечки легко покалывают, и он всего на секунду позволяет себе вспомнить, что слишком сильно любил, когда его губы касались этой щетины. Он прикусывает губу до легкой отрезвляющий боли и убирает руку. Гарри поднимается с дивана, попутно захлопывая ноутбук и плетется к одной из односпальных кроватей, стягивая с себя кардиган и падая лицом в подушки, а спустя долгие и мучительные попытки уснуть, он наконец проваливается в сон, но чувствует, как с него стягивают одеяло и слышит приглушенное детское хихиканье, и даже не собирается сопротивляться, потому что Лили закутывается вместе с ним в одеяло и прижимается щекой к его руке. Гарри облегченно вздыхает, обнимая девочку за плечи и снова проваливается в сладкий сон с улыбкой на лице, и, еще чувствует, как кто-то подтягивает одеяло на его ноги и, скорее всего, это совсем не «кто-то», а точно Луи, и сердце вдруг решает совершить коварное преступление… Гарри нравится, что он все еще остается тем человеком, о котором мужчина готов заботиться. Странная теплота рассеивается в груди мелкой рябью, неожиданно напоминая, как Луи всегда проверял укрыты ли его ноги, прежде чем сильнее прижать к себе, потому что у Гарри постоянно мерзнут ноги, а Луи чертовски заботливый. Гарри хмурится этим воспоминаниям, и окончательно засыпает только после мысли о том, что больше никогда не позволит Луи нарушать границы, и уж точно не позволит подступать слишком близко. Гарри благополучно хоронит теплоту напоминанием, что ему никогда не было места в жизни человека, который живет желанием доказать. Проблема в том, что он окончательно потерялся в именах людей, кому Луи пытался что-то доказывать и… возможно, все еще пытается. — Хе-е-ей, доброе утро, — Гарри чувствует мягкое прикосновение к щеке и неосознанно поддается касанию, что-то мыча и слабо улыбаясь, но как только слышит знакомый удивленный смешок, то резко распахивает глаза. — Самолет уже готовится к снижению, просыпайся, — ласково улыбается Луи, убирая руку. — Прекрати постоянно меня трогать, — хрипло шипит Гарри, посылая убийственный взгляд, но мужчина лишь беззаботно пожимает плечами. — Твое счастье, что Лили спит рядом, я бы чем-нибудь кинул в тебя. Луи показушно закатывает глаза как раз в тот момент, когда девочка переворачивается в объятиях Гарри и сонно потягивается. — Мы устроим бои подушками? — улыбается Лили, ладошками обхватывая щечки и невинно хлопая пушистыми ресничками. — Чур победителю картошка фри. — Конечно устроим, милая, — почти мурлычет Луи, склоняясь над девочкой и оставляя на ее пальчиках поцелуй, прежде чем подхватывает на руки. — Но для начала ты почистишь зубки и позавтракаешь, а Гарри как раз выберет подушку, которой придушит меня при первой возможности. Гарри снова посылает убийственный взгляд, Луи ухмыляется, а Лили довольно хихикает, и вот вам доброе утро, черт возьми. Гарри закутывается в одеяло с головой и проглатывает отчаянный стон, когда Лили уже воодушевленно щебечет, что выберет самую большую порцию картошки фри, а Гарри надеется, что именно его сегодня задушат подушкой. Собственно, подушкой его не задушили и, между прочим, очень жаль, зато голубые глаза девочки так искрятся восторгом, что ради этого он согласен терпеть совершенно любые выходки мужчины, который с самого заселения на виллу не выпускает телефон и айпад из рук, а Гарри начинает злиться, как только Лили первый раз хмурится, бросая взгляд на Луи. Они гуляют по зеленой лужайке их виллы, точнее, гуляют Гарри и маленькая девочка, а Томлинсон просто идет сзади, прижав плечом телефон к уху и, все так же, с айпадом в руках, а еще, Гарри уверен, что это один из самых дорогих отелей в Канкуне, и он вовсе не удивлен. Ему стоит узнать не поднялась ли фамилия мужчины из двадцатки в десятку форбс. Иначе, как объяснить, что почти каждый второй так приветливо улыбается и здоровается с Луи, который умудряется одновременно слушать собеседника в телефоне, печатать в айпаде и улавливать вопросы только что подошедших? Честно говоря, Гарри не удивится, если узнает, что они прилетели в Мексику не только отдыхать, и самое печальное в этом то, что маленькая счастливая девочка даже не подозревает, и от этой мысли как-то тошнит. Он хочет надеяться, что ошибается, но спустя еще час нескончаемо хмурого и занятого Луи, все становится до банальности ясно и горько. Томлинсон даже не реагирует на умоляющие взгляды дочери и любые попытки отвлечь, и в момент, когда блестки счастья в небесных глазах девочки начинают погасать и она не рада своему любимому клубничному мороженому, Гарри действительно готов на убийство. — Лили, милая, пожалуйста, — жалостливо стонет Луи, наконец убирая телефон от лица. — прекрати истерику, я не слышу, что мне говорят. — Я хочу на море! Ты обещал, что не будешь работать! — громко вопит девочка, хлопая своими маленькими ладошками по деревянному столу так, что ее вилка проходится по краю тарелки с противным звоном. — Ты обещал, папа! Ты обещал! В данный момент они втроем сидят за большим круглым столом просторной веранды с видом на океан, и Гарри хочет только вдыхать морской солоноватый воздух и слушать шум набегающих волн, но вместо этого последние полчаса оглушается истерикой девочки, которая отказывается обедать, и неудачные попытки Луи угомонить эту самую истерику. Просто, черт возьми, когда-нибудь этот Томлинсон наконец сможет хоть на один день забыть о работе, или его уже даже не мотивирует мольба собственной дочери? — Мне нужно всего пара часов, и потом мы вместе пойдем на мо, — — Нет, я хочу прямо сейчас! Ты обещал! — Лили! — неожиданно рявкает Томлинсон, свирепо оглядывая дочь. Девочка замолкает, испуганными глазами уставившись на мужчину. — Мне нужно работать, ты можешь пойти вместе с Гарри на море, а я приду позже, или просто займитесь своими делами, — он резко поднимается из-за стола, с громким скрежетом задвигая стул. — Черт возьми, разве так сложно понять? Мне нужно всего пара часов, чтобы потом провести с тобой больше времени. — Но ты обещал, — еле слышно шепчет девочка. Гарри замечает, как в ее глазах появляются стеклянные слезы. — Ты обещал, — уже сквозь тихий всхлип бормочет девочка, и тут же накрывает лицо своими ладошками. Гарри тяжело вздыхает и бросает злостный взгляд в сторону нахмурившегося мужчины, уже присаживаясь перед девочкой и мягко обхватывая ее ладошки. — Лили… милая, прости, — сожалеюще вздыхает Луи, делая пару шагов к девочке, но Гарри оборачивается и шикает на него. — Иди работай, я разберусь, — Луи смотрит на него тяжелым взглядом с раздражительным прищуром, и это злит Гарри еще сильнее. Он отворачивается, убирая ладошки девочки от лица и сжимает в своих ладонях, прежде чем снова обернуться, и ему приходится глубоко вдохнуть, чтобы хоть слегка притупить всю накипающую злость. — Поторопись, Томлинсон. Очевидно, его тон был более чем угрожающим, потому что мужчина наконец уходит, а маленькая Лили снова всхлипывает и бросается к нему в объятия, обвивая шею руками. Гарри прикрывает глаза, утягивая девочку к себе на колени и прижимает так крепко к груди, как только получается, но каждый ее отчаянный всхлип отзывается такой тупой болью во всем теле, что словно его заживо раздирают на куски. — Почему папе работа важнее, чем я? Почему он не держит обещания? — сквозь хныканье спрашивает девочка, слегка отстраняясь и заглядывая в глаза Гарри с такой печалью, от которой по его телу пробегаются холодом мурашки. — Папа всегда так делал, поэтому вы не можете помириться? Гарри на несколько секунд перестает дышать, видеть, слышать, чувствовать… существовать. Он глубоко сглатывает и глупо моргает пару раз, словно в тумане наблюдая, как Лили вытирает пальчиками дорожки слез со щек, а затем вновь смотрит ему в глаза. Может, у Гарри все еще дрожь, а может, он не способен ответить на эти вопросы, потому что даже не знает, как объяснить такое четырехлетнему ребенку, и ему приходится снова глубоко сглотнуть и втянуть побольше воздуха, чтобы прямо сейчас не отключиться. Как долго девочка думала и наблюдала за ними, что пришла к таким выводам? Как давно она догадалась, что между ними что-было, и догадалась-ли вообще? — Я-я, — неуверенно начинает Гарри, но сразу же замолкает и шумно выдыхает, замечая, насколько болезненная синева в глазах девочки, и это так чертовски напоминает ему самого Луи, что в сознании начинают кружиться картинки воспоминаний, и от этого становится только труднее дышать. — Папа очень сильно тебя любит, милая, — шепчет он настолько ласково, насколько у него получается в данной ситуации. — Иногда, ему нужно работать больше, чем обычно, но никогда не думай, что в его жизни есть что-то важнее тебя. Ты — самое важное, самое светлое, самое невероятное и чудесное, что с ним происходило, — он мягко обхватывает ладошки девочки руками, касаясь губами ее пальчиков и шепчет: — Не обижайся на него, я уверен, что папа обязательно сдержит обещание, и через пару часов все будет так, как ты хотела. Возможно, последнее, отчасти, похоже на откровенную ложь, но Гарри очень хочет верить, что Луи действительно через пару часов выключит свой дурацкий айпад и наконец проведет время с дочерью, как и обещал, иначе, Гарри клянется всем, чем только можно в этом гребаном мире, что сначала разобьет айпад об тупую голову Томлинсона, а потом выкинет в океан и лично заставит акул разжевать эту металлическую хрень на мелкие куски. — Я знаю, что он не хотел меня обидеть, — шмыгает носиком девочка. — но почему тогда он сейчас работает? Он ведь обещал, что не будет. — У него точно есть серьезные причины, я уверен, — еле как выдавливает из себя улыбку Гарри, но он не уверен, что не вышла такой же разбитой, как его громко стучащее сердце в груди. — Давай сделаем для твоего папы вкусный чай, чтобы он быстрее работал? — С малиной, как папа любит? — хлопает пушистыми ресничками Лили, и Гарри лишь кивает на это. — А пока мы будем делать чай, ты расскажешь мне почему вы не хотите мириться? Черт возьми. Гарри надеялся, что у него получилось увильнуть от вопроса, но, конечно, он забывает слишком важное: эта маленькая девочка — дочь мужчины, который всегда умел выудить из него любую информацию и никогда не позволял уходить от ответов. У него совсем нет желания объяснять и, к тому же, он даже не знает как это сделать. Не может ведь Гарри просто взять и рассказать, что когда-то они были влюблены, но не справились? Почему он не догадался обсудить такое развитие событий с Луи, или, может, хотя бы стоило узнать спрашивала ли Лили что-то подобное? Гарри выбирает самую подходящую тактику, во всяком случае, ему так кажется. — Не буду тебе врать, малышка, — выдыхает он, сильнее сжимая ладошки девочки. — я не уверен, что сейчас смогу тебе все правильно объяснить, но ты должна знать, что мы не в ссоре. Мы, — он неожиданно запинается, всего на секунду стискивая зубы и отгоняя остатки горьких картинок в сознании. — мы очень стараемся все исправить. Лили слегка склоняет голову, прищуриваясь и внимательно вглядываясь в его лицо, а Гарри нервно сглатывает, выдавливая из себя что-то похожее на правдивую улыбку, но, судя по тому, как девочка в неверии морщит носик и обидчиво надувает щеки, его ответ явно не был удовлетворительным для детского любопытства. — Ты не можешь подобрать слов, чтобы объяснить мне? У Гарри вырывается смешок, эта девочка просто чертовски внимательная, невероятный ребенок. Он кивает, а Лили прикусывает нижнюю губу и выпутывает свои ручки из его ладоней, снова поднимая взгляд. Такой, от которого настоящий жар внутри, полный искренней любви и поддержки, полный этой синевы в радужке. Такой, который всегда напоминает ему только о боли. — Обещай рассказать, когда сможешь подобрать слова, — в глазах девочки блестит надежда, а в голове у Гарри звоном проносятся миллионы слов, но не одно из них не подходит, и он только кивает. — Обещаешь? — Обещаю, — слабо улыбается Гарри, в подтверждения кивая своим словам. Лили улыбается ему в ответ и оставляет поцелуй на щеке. Гарри вручает девочке кружку теплого малинового чая, и она благодарно ему улыбается, прежде чем делает первые нерешительные шаги в большую гостиную, где работает Луи. Гарри на секунду задерживает дыхание, когда мужчина отрывает взгляд от ноутбука, а девочка застывает на месте, опуская взгляд на кружку в руках. Он не знает, что именно говорит ей Луи, но девочка смущенно улыбается, забираясь к мужчине на колени и вручает ему кружку. В момент, когда Лили обвивает ручками шею Луи, а тот бормочет тысячи извинений и слова любви, Гарри аккуратно закрывает раздвижную дверь и возвращается на кухню, а через несколько минут уже располагается в большом кресле веранды с кружкой холодной матчи со льдом. Теплый морской воздух обдувает лицо, и он поправляет плетеную шляпу и делает глоток прохладного напитка, наблюдая, как медленно голубое небо начинает переливаться нежным розовым, опускающееся солнце подсвечивает золотом размывчатые облака, а картинка в лазурном океане отражает в себе все цвета, переливаясь с глубоким синем и слегка раздувается слабым ветром. Гарри тянется к маленькому стеклянному столику, где развернула плитка молочного шоколада и отламывает один квадратик, сразу же закидывая в рот и снова откидываясь в кресле. Он улыбается каким-то картинкам в своей голове, по большей части, связанными с яркой улыбкой маленькой девочки, чувствуя, как в его груди медленно растекается теплота, когда он представляет ее счастливый визг и милейшее бултыхание в океане с забавными розовыми нарукавниками, а еще, он думает, что чем старше становится девочка, тем все больше ее глаза светятся небесными оттенками глаз Луи, смех все звонче и все громче, как у Луи, волосы все темнее и все сильнее светлые прядки переливаются золотом, так же, как у Луи, все задиристые шутки становятся более саркастичными, а с улыбкой глаза сужаются еще сильнее. Она чертовски сильно похожа на Луи, каждая привычка, каждая манера, каждая улыбка и смех, и в особенности тот самый взгляд, который всегда заглядывал Гарри в душу и, иногда, буквальность их схожести немного пугает. Ему интересно была бы девочка так сильно похожа на Луи, если бы Даниэль все же принимала участие в ее воспитании, или, может, у них была бы семья. Гарри ловит себя на мысли, что, возможно, тогда бы они больше никогда не встретились. Может, если бы Луи не написал, то Гарри так и не узнал бы о беременности Даниэль, или, может, узнал от болтливого Найла, но в этом есть сомнения, если, конечно, учитывать, что именно Найл совсем не скрывал своего раздражения, когда Гарри впервые оказался на пороге большой квартиры в Лондоне. Он много раз прокручивал различные сюжеты событий, как, если бы Даниэль осталась с Луи, или мужчина нашел бы себе кого-то, или не нашел и отказался от помощи Гарри, или… очень много «или», которые могли бы все перевернуть, и есть сомнения, что Луи вообще тогда соглашался на помощь или нуждался в нем. Скорее всего, просто решил понаблюдать, и наверняка все еще ждет, когда Гарри исчезнет и, между прочим, он вполне мог бы сделать это в первый год, потому что Томлинсон был хуже, чем просто «мудак». Начиная от тех идиотских условий и заканчивая банальным игнорированием, и, признаться честно, Гарри даже не хочет вспоминать, но… у него всегда был Зейн. Если вспоминать детали, то Гарри вряд ли бы приехал в Лондон, если бы не надоедливый Зейн, или вряд ли бы нашел в себе силы тогда позвонить Найлу и узнать адрес, если бы, конечно же, не надоедливый Зейн, еще, вряд ли бы смог остаться в Лондоне, если бы не Зейн. Вряд ли бы вообще смог справиться со всем, что происходило последние годы, если бы не Зейн… так что, да, Гарри благодарен этому дураку, что он всегда был рядом и, возможно, поэтому он пишет сейчас именно Зейну. (от кого: Гарри) Как дела в клубе? Он бросает телефон на стеклянный столик и расслаблено вздыхает, закидывая ногу на ногу. Зейн все равно не ответит ближайший час, если вообще увидит сообщение не завтрашним вечером, и Гарри действительно удивляется, когда его телефон вибрирует спустя несколько минут. (от кого: Зейн) Я сделаю вид, что поверил в твою заинтересованность. Нормально, позавчера уволил нового бармена. (от кого: Гарри) Он не подал тебе вовремя виски? (от кого: Зейн) Он принес сладкий ликер… Гарри бросает смешок, когда после сообщения следует целая строка плачущих смайлов, но через несколько секунд ему вовсе не смешно, потому что чертов Зейн знает его очень хорошо. (от кого: Зейн) Ты ведь помнишь, что все происходящее лишь временно? Не заставляй меня напоминать, что идиоту Томлинсону стоит пойти нахер, чтобы он не делал. Не смей забывать о собственных чувствах. (от кого: Гарри) Конечно х (от кого: Зейн) Я рад, и надеюсь, что в следующий раз ты посоветуешь Луи сходить к психологу, а не будешь вспоминать все ваше дерьмо ххх Гарри хмурится, слегка прикусывая губу, отправляя еще одно «конечно» и слова любви, на что Зейн присылает ему три смайла сердца, а потом целую строку с пистолетами. Гарри смеется, размышляя, хотел бы застрелиться сам или все же убить того мужчину с голубыми глазами, которому его друг адресует эти жестокие смайлы, но, скорее всего, все-таки первый вариант. Следующим утром его босые ноги касаются горячего песка, а по телу проходится мелкая дрожь, когда в него летят брызги морской воды, а девочка довольно смеется, снова зачерпывая в ладошки воду и бежит по пляжу с единственной целью, которая Гарри вовсе не нравится, но, правда, ее смех стоит любых мучений, поэтому он лишь разочарованно вздыхает, пока Лили с коварным хихиканьем поливает его грудь теплой водой. Гарри поднимает взгляд на девочку, вопросительно изгибая бровь, и она за секунду состраивает серьезное лицо, забавно вздергивая подбородок, и прежде чем вернуться в воду, посылает дерзкую ухмылку, но все равно смазано чмокает его щеку. Гарри слышит самодовольный смешок, смахивая с себя капли уже остывшей воды. Он бросает взгляд в сторону развалившегося на песке Луи и замечает чертовски глупую улыбку, ту самую, которая несет в себе слишком много умиления происходящим. Гарри фыркает, скрещивая лодыжки и подкладывая руки под голову, и спустя пару минут чувствует, как медленно спадает с его живота кинутая горсть теплого песка, а рядом лежащий мужчина тихо смеется. Гарри демонстративно медленно смахивает с живота песок, морщась, когда понимает, что часть прилипла к влажному телу, и его месть долго себя ждать не заставила, через секунду Луи возмущенно бухтит, а Гарри смеется, и да, он кинул в Луи песком, причем нагло не посмотрев в его сторону. — У меня даже в шортах песок. Какого черта, Гарри? — Ты знаешь, что я ненавижу, когда к влажному телу прилипает песок, но все равно сделал это, — хмыкает Гарри, поворачивая голову в сторону мужчины и бросая скользкую ухмылку. — Скажи спасибо, что только в шортах. — Надо было набрать песка в игрушечное ведро и обсыпать тебя с ног до головы. Луи показушно закатывает глаза, но улыбается, явно довольный своей выходкой. Гарри хочет кинуть в него ракушку. — Хочу кинуть в тебя ракушкой, — невозмутимо выдает свою мысль Гарри. — Ракушкой? — смеется Луи. — Почему именно ракушкой? Может, лучше сразу своей бутылкой вина? Гарри оскорбленно фыркает, но его взгляд задерживается на улыбающимся мужчине намного дольше положенного и, блять, какой же Томлинсон божественный. Загорелая кожа переливается чертовым золотом, когда на нее попадают яркие лучи солнца из-под плетенного навеса, в тени которого они лежат. Черные рэйбены скрывают смеющиеся морщинки у глаз, но Гарри достаточно близко, чтобы видеть их очертания, влажная челка прилипает ко лбу, и эта расслабленная поза… господибоже. Луи просто лежит на песке, вытянув ноги и опираясь на локти, а Гарри так сложно отвести взгляд от напряженного живота, медленно вздымающиеся груди и острых ключиц, так чертовски сложно, что он гулко сглатывает, и это точно не смогло увильнуть от взгляда мужчины, потому что теперь улыбка такая хитрая, что по телу пробегаются мурашки. Луи бросает самодовольный смешок и отворачивается, а Гарри на секунду прикрывает глаза и выдыхает, проклиная самого себя всеми возможными проклятиями в этом чертовом мире, но Томлинсон невероятный, любой бы сходил с ума, и это вовсе не оправдание… наверное, Гарри всегда будет плавиться при одном лишь взгляде голубых глаз, его злит лишь то, что Луи знает это и продолжает пользоваться. — У меня сегодня вечером встреча с заказчиками, — неожиданно нарушает тишину Луи спустя несколько минут, и Гарри вдруг чувствует, как возвращается то самое раздражение. — Сможешь отвлечь Лили? — А я почти поверил, что мы здесь действительно отдыхаем, — хмыкает Гарри, резко поднимаясь и выправляя спину, Луи лишь выжидающе на него смотрит. — Скажу ей, что тебе нужно было уехать, чтобы подготовить сюрприз. — Какой сюрприз? — хмурится Луи. — Я еду работать, мне не до сюрпризов. — Это ты уже сам реши, — Гарри поднимается на ноги, а мужчина продолжает хмуро на него смотреть, будто действительно фантазии не хватит чтобы придумать чем удивить собственную дочь, и поэтому он бросает едкую фразу, будучи точно уверенным, что это взбесит: — Да просто, как обычно, скинь все на Ллойда, он что-то придумает. Гарри идет к бару с довольной усмешкой, и он точно знает, что Луи сейчас дико злится, стискивает зубы до скрежета и сжимает кулаки, или, может, злостно кидает песок в воздух, и это так потрясающе поднимает Гарри настроение, что он запрыгивает на барный стул, приветливо улыбаясь бармену и заказывает себе молочный коктейль, хотя уходил просто, чтобы закончить этот глупый разговор и выбесить Луи, так что, Гарри с улыбкой пьет свой банановый коктейль и наслаждается жаром мексиканского солнца, а когда к нему подбегает счастливая девочка и забрызгивает его, рядом сидящую женщину и бармена соленой водой из своего водяного пистолета, потом коварно хихикает и просто убегает, то женщина в красном купальнике начинает возмущаться слишком громко, а Гарри лишь смеется, ловя на себе испепеляющий взгляд Луи. Гарри мог бы подумать, что Томлинсон хуже четырехлетней собственной дочери, но здесь не нужно думать, это было всегда. Сколько бы не было Луи лет, он всегда остается тем забавным придурком, который сочетает в себе этого самого забавного придурка, слишком много напыщенности и самодовольства, гору из саркастичных издевок, море из милейших коварных пакостей и, самое печальное, для Гарри, что мужчина при этом умудряется быть чертовски горячим и властным. Острый взгляд голубых глаз, напряженные скулы, хитрый кошачий прищур, наглая ухмылка уголком губ, и то, как Луи каждый раз облизывает и слегка прикусывает нижнюю губу, прежде чем обвести взглядом, очень заинтересованным взглядом, таким… в стиле Луи: из-под опущенных ресниц, опуская взгляд с глаз на губы, прокладывая дорожку по шее, ключицами и плечам, задерживаясь на груди, спускаясь ниже по изгибам живота и оценивая бедра, а затем снова возвращается к глазам… и во всем этом должно быть важное уточнение — именно так Луи всегда смотрел на Гарри. С обжигающим желанием, властным, собственническим и самодовольным, зная, что как только взгляд вернется к глазам, Гарри уже будет возбужденным и взвинченным, и, наверное, любой будет, если на него посмотрят таким взглядом. Вот только у этого «взгляд в стиле Луи» есть маленькие различия. Томлинсон смотрел на него с искренним восхищением и пониманием, что может с этим самым восхищением делать все, что только захочет, а есть «взгляд в стиле Луи», когда остаются все те же манеры нахальности и оценивания, только в конце добавляется неприязнь в виде секундного дерганья уголка губ, с ревностной и раздраженной остротой. А еще есть «взгляд в стиле Луи», когда у сияющих глаз морщинки, делают их слишком узкими, когда улыбка широкая и искренняя, затмевает рассудок, когда плавность движений дружелюбная и отзывчивая, и кажется, что это рисуется картинка, когда… черт, Гарри может перечислять слишком долго, но все это всегда злило и будоражило кровь, то, как одним взглядом Луи может дать понять свое настроение, лишь взглядом растоптать или позволить тратить его драгоценное время, и это невероятно… и бесит. Гарри знает слишком многое, настолько, что смог бы написать руководство в помощь работникам компаний Томлинсона, хотя, они там наверняка наизусть все знают, но есть новый коллектив во Флоренции, и на досуге Гарри обязательно за них помолится, наверное, а может и нет. Пускай они перед своим увольнением выбесят Луи так, чтобы у него от злости волосы дыбом стояли, и вот за это Гарри точно помолится… ну, или выпьет. Он делает глоток своего молочного коктейля, улыбаясь сам себе и стреляя в все еще смотрящего на него Луи дерзкой ухмылкой, прежде чем отворачивается к бару, и стоит уточнить, что Гарри больше никогда не позволит себе поддаваться тем взглядам. Никогда. — Какой сюрприз готовит мне папа? — умоляющими глазами смотрит на него девочка. — Если я расскажу, то это не будет сюрпризом, — невозмутимо пожимает плечами Гарри, Лили обидчиво супится, надувая щеки и морща носик. Гарри смеется, легонько щипая девочку за щеку. — Ты такая смешная, когда злишься. Надуй щеки посильнее, они очаровательно розовые. — Эй! — легонько хлопает его по руке Лили. — Я не хочу, чтобы мои щеки были розовыми, и я обижаюсь, потому что ты не говоришь какой сюрприз готовит папа. Гарри показушно цокает, хватая кружку своего чая и делая глоток. — Завтра ты все узнаешь. — А я хочу сегодня! Я не люблю сюрпризы, — хмурится девочка, скрещивая руки на груди. — Иногда, жизнь такая несправедливая, — трагично вздыхает Гарри, поджимая губы в слабой улыбке. Лили хмурится сильнее. — но, если ты сейчас поешь и ляжешь спать, то завтра настанет быстрее. — А мы посмотрим мультик перед сном? — хитро прищуривается Лили. — А ты доешь свой ужин? — изгибает бровь Гарри, невозмутимо делая очередной глоток. Лили уверенно кивает. — Даже вареную цветную капусту? — Только если ты ее пожаришь. — Мне кажется, смысл был в том, что капуста вареная. Девочка бросает взгляд в свою тарелку и в отвращении морщит нос. — Ладно. — Тогда посмотрим, — ухмыляется Гарри. — может быть, даже не один. Гарри знает, наверное, наизусть все части мультфильмов про Барби, даже включая тот сериал, где какой-то дом мечты и куча щенков, но есть один очень особенный, про моду, а если точнее, то там волшебные феи живут в волшебном шкафу, помогают недо-кутюрье сделать их платья лучше, потом их ворует какая-то страшная, коротко стриженная блондинка в возрасте, с красными прядями в волосах, потом этих фей находит Барби и… господибоже, очень сложно, а вообще, все начинается с глупого расставания Барби и Кена, и каждый раз, каждый чертов раз Лили делает это: — Кен такой придурок! Гарри тяжело вздыхает, изо всех сил стараясь сдерживать смех и объясняя, что ей не стоит выражаться такими словами, но девочка, как всегда, приводит слишком внушительный аргумент в виде напоминания чья она дочь, и каждый раз он снова тяжело вздыхает, потому что возразить этому довольно сложно. А еще, каждый раз, когда мультфильм подходит к концу, и там все готовятся к тому самому показу, который вернет славу дому моды бабушки Барби, то Лили уже сладко спит, перед этим почти слезно умоляя досмотреть мультфильм завтра утром, но они оба знают, что она не захочет потому что там Барби и Кен снова вместе, и, наверное, Лили единственный ребенок, который считает, что Кен не подходит Барби. Гарри вытирает последнюю тарелку полотенцем, когда раздвижная дверь, что разделяет большую прихожую и кухню, распахивается с еле слышным скрипом, и он всего на секунду прикрывает глаза, замирая с тарелкой в руках, прежде чем с раздражением ставит ее на сушилку и бросает полотенце, разворачиваясь и опираясь бедрами о столешницу, с призрением оглядывая подозрительно улыбающегося мужчину. Луи поднимает вверх указательный палец, как бы с просьбой подождать с возмущениями, и Гарри закатывает глаза, пока тот уже распахивает холодильник и достает бутылку холодной газировки. Он наблюдает, как мужчина делает пару жадных глотков, а потом вытирает рот тыльной стороной ладони, наконец встречаясь с ним взглядом. — Начинай, — улыбается Луи, ставя бутылку на стол. — Что начинать? — изгибает бровь Гарри, скрещивая руки на груди. — Я готов слушать твои претензии. — У меня нет претензий. — Неужели? — слегка прищуривается Луи. — Ты не скажешь, что я нарушил обещание, которое дал дочери, или то, что выбрал Мексику, потому что у меня здесь работа? — Гарри хмурится, бросая смешок. — Что я снова ее разочаровываю и работа для меня важнее, чем она? — Гарри отрицательно мотает головой, Луи прищуривается сильнее. — Может, хотя бы, что я идиот? — Ты определенно идиот, если считаешь, что я думаю, что ты разочаровываешь Лили, или, что работа для тебя важнее, — огорченно вздыхает Гарри, потирая двумя пальцами переносицу. — но, да, то, что ты не сдержал обещание очень ее расстроило. — Ну вот, — хмыкает Луи. — Я ее расстроил, потому что работа для меня важнее. Да? — Ты пытаешься убедить в этом меня или себя? — хмурится Гарри, встречаясь взглядом с мужчиной, который лишь глупо пожимает плечами. — Слушай, Томлинсон, мне плевать на твою одержимость вечно всем что-то доказывать, и мне плевать, что ты выбрал Мексику, потому что у тебя здесь была работа. Меня разочаровывает то, что ты даже не попытался объяснить это Лили. Или думаешь она бы расстроилась сильнее, если бы ты заранее сказал, что тебе нужен будет один день, чтобы уладить все свои дела, прежде чем провести с ней оставшиеся дни так, как она хотела? — По-твоему, она бы обрадовалась? — раздраженно фыркает Луи. — Не обрадовалась, — снова вздыхает Гарри. — но точно бы не стала спрашивать, почему ты нарушаешь обещания и думать, что она не важнее, чем работа, — Луи сглатывает и стискивает зубы, явно старясь не поинтересоваться его ответами на все это. Гарри хмыкает, он слишком хорошо знает все привычки мужчины. — Я сказал, что в твоей жизни нет ничего важнее, чем она. — Так и есть. — Ну, значит, убеди ее в этом, — Луи окидывает его раздражительным взглядом, снова хватая бутылку и делая глоток. — Может, стоит перестать доказывать всем вокруг какой ты хороший бизнесмен-архитектор, и доказать, что ты самый лучший отец для своей дочери? Луи ничего не отвечает, лишь продолжает прожигать взглядом, и спустя пару минут тяжелого молчания, Гарри приходит к выводу, что его слова ничего не значат, а, может, и никогда не значили. Накаленную обстановку разбавляет звук закипевшей воды в чайнике, и он сразу же хватает его и заливает подготовленный малиновый чай кипятком. Гарри подвигает кружку ближе к мужчине и просто уходит, оставляя в этой кухне очередной разбитый кусочек своего сердца.

_ _ _

Гарри дергает молнию плотно облегающего рашгарда и завязывает шнурки до смешного неново-желтых кроссовок, а затем оглядывает себя в зеркале, прежде чем хватает подготовленную бутылку воды и с серьезным видом кивает, будто действительно пытается убедить себя, что пробежка в четыре утра — вполне здоровая вещь и… не совсем, если честно. Так-то он спал всего каких-то три часа, два из которых — смутное напоминание прошлого, и вся проблема в том, что он пытается убедить себя, что в этом нет проблемы… и звучит это так же глупо, как его старый плейлист с песнями Бьенсе, поэтому он включает подкаст какого-то фуд-блоггера о пользе экзотических фруктов, делает глубокий вдох и приходит к выводу, что проблема все-таки есть… сотня проблем, и возглавляет этот список большая проблема в виде дырки вместо сердца и, возможно, он готов признать, что выработка эндорфинов после усталости двухчасовым марафоном бега такая же бесполезная попытка на мгновение избавиться от этих самых проблем. Говорят, что во время бега мозг отключается, не буквально, но, если все правильно делать, то вполне можно погрузиться в стабильную отработку правильных движений и концентрацию на собственном дыхании и, в данный момент, проблема в том, что два часа его жизни (в которые он покрылся трехслойным потом и успел возненавидеть жаркую Мексику даже в гребаные четыре утра) потрачены впустую, тоже не буквально, для поддержания форм — вполне хорошая тренировка, а для отключения от бесконечных мыслей — не очень. Метафорически выходит, если подумать, что таким способом он убегает от проблем, и… это тоже все еще проблема, между прочим, жизненно-стабильная. Не то чтобы действительно в этом есть смысл, но, только предположительно, это отработанный способ забыться. Просто убежать, перечеркнуть и забыть, как страшный сон, и на этом начинается еще одна проблема — как бы он не хотел, забыть выходит уж очень дерьмово, и из этого еще проблема — все могло бы быть проще, если бы не постоянное присутствие Луи, и еще одна — избавиться от этого присутствия тоже не выйдет, и круг замыкается, а если подумать еще получше, но каждая проблема… сотня проблем, замыкается Томлинсоном. Начать хотя бы с того, что Гарри устал из-за поведения мужчины, это вызывает какие-то внутренние конфликты. Луи последние дни — это самое настоящее противоречие всего, что Гарри о нем знает, такая же сотня внутренних конфликтов, как и сотня проблем, и все снова завязано на Томлинсоне. Весь такой светится ласковым и теплым солнышком, шутит и проявляет ко всему интерес, но в считанные секунды все портит, и даже не это главное, просто сам факт того, что Луи пытается исправить их без определенности отношения, вызывает этот самый внутренний конфликт, и Гарри правда не понимает зачем мужчина это делает. Предположение о собственничестве и ревности опустилось в списке поисков причин несколько дней назад, когда он разговаривал с Ллойдом по видеосвязи, и не сказать, что ненамеренно, но, возможно, хотел проверить реакцию, и Луи лишь немного насупился и просто сказал, что уходит с Лили на море. Предположение о любви к сложностям и желании заполучить недоступное пока остается все тем же предположением, которое Гарри собирается проверить… и вот еще проблема — он даже не знает зачем ему это. Для личного успокоения, и успокоения чего собственно? Он не думает, что Луи пытается заполучить его или что-то вроде того, это слишком глупо, потому что… ну, потому что Гарри всегда будет принадлежать Луи какой-то частью себя, и это снова лишь формальности. Луи словно пытается вернуть, и тоже не буквально, будто какую-то часть их близости, которая была между ними раньше, и именно здесь проблема — Гарри не хочет этого. Как угодно, любыми способами, но он не позволит мужчине приблизиться и на километр в этой попытке, и снова проблема — он боится, что не выйдет. Луи слишком хорошо его знает, и знает куда и как надавить, чтобы Гарри прогнулся и впустил его, а вот и еще проблема — он точно прогнется, если Томлинсон дернет нужные ниточки, и вопрос в другом… насколько сильно Гарри готов прогнуться, чтобы усмирить это странное желание мужчины быть ближе, и насколько это будет безопасным, если вообще будет? Слишком сложно всегда реагировать раздражением и злостью, хотя бы потому что это Луи, и физически не получится злиться на него вечность, хотя очень хочется. В данный момент Гарри точно может сказать, что он злится только на эти странные перепады, то Луи откладывает работу, как например пару дней назад, когда Найл звонил с просьбой посмотреть какой-то проект, и Луи сказал, что займется этим после отдыха, то забивает на все и предпочитает работу, как вчера вечером стиснув зубы проигнорировал истерику Лили, и просто согласился на срочную встречу с заказчиком, хотя вполне мог бы попросить того же Ллойда связаться и все выяснить. Вот на такое злится Гарри, но на самого Луи… определенно нет, даже если Томлинсон становится невыносимым придурком, который считает его своей собственностью, пытается что-то за него решать или высказывать свое ненужное мнение, или говорить что-то о его личной жизни, или… боже, да очень много чего, но Гарри все равно не может злиться должным образом. Он злится, но не так, как должен. Особенно после того, как высказал все прямо в лицо, и теперь чувствует себя немного виноватым, хотя бы потому что Луи имеет такое же право высказать свои чувства, но предпочел не усугублять этот их бесконечный конфликт. Отчасти, Гарри должен быть благодарен, но, на самом деле, это слегка несправедливо, и он даже готов выслушать, и здесь тоже есть проблема… а что, если мужчина скажет то, что совсем ему не понравится? А если уточнить, то ему точно не понравиться. Что, если Луи скажет что-то такое, что заденет уж слишком сильно, или наоборот ничего не скажет, и от этого будет только хуже? Черт. У Гарри бесконечные вопросы. Вопросы к себе, вопросы к Луи, вопросы ко всему происходящему, ко всему прошлому, ко всему, блять, гребаному миру и гребаной жизни, и, возможно, это является причиной его гневного хлопка дверью. — Олдскульненько, — с ухмылкой хмыкает Луи. — Они будто из две тысячи пятнадцатого. — Что? — хмурится Гарри, с грохотом ставя бутылку на стол. — Ты про мои кроссовки? — Ага, говорю же, олдскульные. — Они для бега, здесь не важно как они выглядят и какого цвета. Луи состраивает насмешливо-серьезную гримасу, кивая несколько раз. Гарри оскорбленно фыркает, а мужчина дарит ему ослепительную улыбку, закидывая ногу на ногу и снова затягиваясь, и вот именно на такое невозможно злиться. Гарри хочет злиться, но у него не выходит, и он просто хватает полотенце и идет в душ, и лишь уже когда хватается за дверную ручку в его голове возникает вопрос, поэтому он возвращается и с любопытным прищуром оглядывает невозмутимого мужчину. — Сейчас даже нет семи, почему ты проснулся? — Не спалось, — глупо пожимает плечами Луи, выдыхая дым. — Как и тебе, очевидно. Гарри молчит несколько секунд, наблюдая, как мужчина снова затягивается. — Лили просила сходить в аквапарк, — неуверенно начинает он, но замолкает и Луи вопросительно выгибает брови, придерживая сигарету уголком губ и выдыхая дым. Гарри медленно сглатывает, мысленно ударив себя по голове. — Я заберу ее, а ты можешь отдохнуть, или… не знаю, заняться работой? Если тебе это нужно. Луи прищуривается, обхватывая сигарету двумя пальцами и вновь затягивается, но отвечает лишь после того, как выдыхает дым. — Нужно. — Хорошо… ладно, — кивает Гарри, слегка хмурясь. — Скажу ей, что ты просто хочешь поспать. Луи дарит ему слабую улыбку, а Гарри разворачивается на месте и стискивает зубы, шагая в сторону ванной, и вот объясните, кто-то разве тянул его за язык? Зачем он снова поддается? Просто, блять, невыносимо, он не может игнорировать очевидное, и это тоже его злит, но… недостаточно, чтобы обвинить во всем Томлинсона. Всех гребаных причин недостаточно, чтобы в голове Гарри окончательно уложилось осознание, что стоит перестать относиться к Луи по-особенному и, конечно, здесь тоже есть проблема — при любых событиях и при любых их бесконечных конфликтах, Гарри не может относиться иначе. Луи всегда будет кем-то особенным… особенно особенным, во всех возможных смыслах. В этом огромном аквапарке, пропитанном визжащими детьми и обеспокоенными криками матерей, с невероятным разнообразием горок и бассейнов, Лили понравилась лишь одна и, конечно, самая опасная горка, и у Гарри снова бьет мандраж, когда девочка карабкается на четвереньках по лестнице на эту самую опасную горку. Не то чтобы эта горка действительно такая опасная, как кричит ему подсознание, подсказывая громко стучащим сердцем в груди, что стоит снять оттуда девочку, но это довольно высокая горка с четырьмя небольшими подъемами и одним крутым поворотом. Наверняка, это вполне безопасно. Гарри говорит себе эту фразу, как раз в тот момент, когда какой-то мальчик вылетает из закрытого участка трубы, счесывает локоть о бортик и плашмя падает в воду лицом. Гарри сглатывает, а ребенок выныривает с довольной улыбкой и пугающим восторгом в глазах. У него вырывается истеричный смешок и дергается глаз, пока девочка со счастливым визжанием скатывается с горки, и он буквально в замедленной съемке наблюдает, как она вылетает из этой красной трубы и падает в воду. Это не безопасно. Гарри готов прямо сейчас возглавить отряд истеричных матерей, собрать петиции и подать на аквапарк в суд. — Лили! — громко окликает Гарри, резко поднимаясь с шезлонга и шагая к бассейну. Лили вытирает ладошками лицо и поднимает на него взгляд полный наивного восторга. — Я хочу искупаться, пойдешь со мной в бассейн ко взрослым? — Меня туда пустят? — почти пищит девочка. — Конечно, если ты наденешь нарукавники и не будешь далеко от меня отплывать. — Да-да-да! — счастливо визжит девочка, в суматохе выбираясь из воды. Лили хватает его за руку и вприпрыжку тащит к большому бассейну, и господибоже, спасибо огромное, иначе у Гарри точно случился сердечный приступ, или, может, он бы вызвал скорую и заикаясь пытался все объяснить Томлинсону. Гарри надевает девочке розовые нарукавники с милыми желтыми уточками и целует обе ее ручки, чувствуя, как в груди растекается тепло от довольного детского хихиканья. Он помогает ей спуститься по ступенькам в бассейн, но Лили сразу же отпускает его руку, как только оказывается в воде и падает на живот, забавно барахтаясь на поверхности и счастливо визжа. Гарри смеется, подплывая к девочке, она хватается за его руку, балансируя на воде и улыбаясь, когда он слегка раскачивает ее. Стоило предвидеть, что спустя полчаса не совсем умелого барахтанья Лили устанет и начнет умолять снять нарукавники, так что, розовые нарукавники с желтыми уточками девочка держит в руках и, как самая настоящая детская версия коалы, висит на Гарри, положив голову ему на плечо, и он чувствует, как она наматывает на пальчики его кудрявые пряди. Он касается губами ее лба, оставляя несколько мягких поцелуев, а Лили прижимается к ему еще сильнее, забавно что-то промычав и утыкаясь носом в шею. Гарри опирается щекой о макушку девочки и слегка раскачивает ее на воде, смеясь, когда она тихо хихикает, случайно роняя нарукавники. Он чувствует ее спокойное дыхание и то особенное тепло, когда Лили прижимается, и у него словно жар в груди, такой переполненный искренними чувствами к этому маленькому ребенку, что даже не верится, что возможно чувствовать такое. По малейшему велению этой девочки он готов прыгнуть со скалы, слетать в космос, высадить гектары подсолнухов, подарить все звезды и собственноручно заставить солнце сиять ярче, чтобы ее веснушки стали слегка темнее на загорелой коже, а голубые глаза переливались всеми океанами и морями планеты, и вот за такие моменты он хочет благодарить Луи бесконечно, столько раз, сколько понадобится, чтобы мужчина понял его чувства к ребенку, и так сильно хочет верить, что тот хотя бы малость догадывается об этом. Гарри размазывает солнцезащитный крем по маленькому носику девочки, пока она тянет из трубочки свой клубничный лимонад и сильно прищурившись, даже через очки, смотрит на небо. Улыбается ему так ярко, что у него снова эти фейерверки в груди. Он легонько щелкает Лили по носу, и она хихикает, разваливаясь на шезлонге и скрещивая лодыжки, а Гарри не может сдержать улыбки, откладывая крем и задумываясь, как чертовски быстро она растет. Буквально еще год назад он надевал ей только удобные панамки и милые кепочки, а сейчас у нее плетеная шляпа с широкими бортами, вместо своих милых детских очков в виде мордочки панды, отобрала у Луи одни из его райбенов, купальнику с лягушками теперь предпочитает «только однотонный и раздельный, я не ребенок!», шлепки с ромашками заменились белыми сланцами в блестках, она сама научилась таскать бальзамы для губ у Гарри, и пальцем намазывать, и ее волосы всегда должны быть правильно собраны, не сильно затянуты, но достаточно высоко «чтобы был объем», а если распущенные, то обязательно все необходимые уходовые средства «чтобы сильнее блестели и не пушились», и все это переполняет его сердце… слишком сильно. Гарри ложится на шезлонге, поправляет очки на переносице и протягивает девочке руку, та сразу же хватается за его пальцы и слегка сползает по спинке шезлонга, уж слишком любяще улыбаясь. Он прикрывает глаза и расслабленно вздыхает. Жаркое солнце приятно греет, а слабый теплый ветер ерошит его влажные волосы, и возможно, они лежат так слишком долго, скорее всего настолько, что лед уже во втором клубничном лимонаде растаял, а подозрительно пощипывающий нос намекает, что он обгорел. — Вы решили сгореть? — ахает рядом знакомый высокий голос. Гарри распахивает глаза и цокает на нахмурившегося мужчину, который возмущенно опирает руки по бокам и вопросительно на них смотрит. Лили хихикает, снова обхватывая губами трубочку и делая глоток. — Мы намазались кремом, папа. — Судя по красному лицу Гарри, крем ему не очень помог, — насмешливо тянет Луи, пробегаясь взглядом по его телу, и Гарри сразу же садится на шезлонге и снимает очки, хмурясь себя оглядывая. — Хоть бы лицо полотенцем накрыл. Ты же белый, как смерть, сгораешь за полчаса. Лили хихикает, поднимаясь с шезлонга и впихивая свой недопитый лимонад Луи в руки, а Гарри с разочарованным вздохом уже тянется к крему от загара. — Я пойду кататься на горках, а вы тут веселитесь, — забавно серьезно оповещает девочка, бросая очки и шляпу на шезлонг, и уже шаркает блестящими сланцами к детскому бассейну. — Осторожней там! — кричит Гарри, но Лили лишь гримасничает, показывая ему язык. Луи бросает насмешливый смешок, разваливаясь на свободном шезлонге рядом, и Гарри тут же одаривает его хмурым взглядом. — Ей понравилась самая опасная горка. Я своими глазами видел, как какой-то ребенок счесал себе весь локоть и наверняка повредил лицо о воду! — Не драматизируй, — ласково улыбается Луи, делая глоток из стакана девочки. — Фу, мерзость горячая, — морщит он нос, отставляя стакан на стоящий рядом столик. Гарри закатывает глаза, выдавливая немного крема на ладонь и размазывая по лицу. — Спасибо, что забрал Лили, я хорошо выспался. — Всегда пожалуйста. Я рад, что ты смог отдохнуть, — пожимает плечами Гарри, аккуратно втирая крем на носу и слегка хмурясь, когда кожа начинает сильнее покалывать и жечься. — Я действительно сильно сгорел? — Ну, достаточно, чтобы твой нос стал цветом, как эта блевотная жижа в стакане, — с ухмылкой хмыкает Луи. Гарри переводит взгляд на стакан, и его глаза шокировано распахиваются, когда он видит, что этот лимонад ярко-красный. — Да ладно, сделаешь свои огуречные масочки, и к утру все пройдет, — смеется мужчина, Гарри одаривает его убийственным взглядом. — Огуречные маски не помогут. — Ну, тогда, будешь еще несколько дней красным, — беззаботно пожимает плечами Луи. Гарри швыряет в мужчину солнцезащитным кремом, попадая четко в живот, но Луи лишь смеется и уже открывает тюбик, чтобы выдавить немного на ладонь. Гарри фыркает, снова ложась на шезлонге, и в этот раз накрывает лицо полотенцем, а буквально через несколько минут девочка приходит со слезящимися глазами и держится за локоть. Они оба подрываются со своих мест, и Гарри хочет прокричать на все это «а я говорил!», но сдерживается только из-за ребенка… ну, и еще потому что Луи выглядит слегка испуганным. Луи нежно вытирает дорожки слез со щек Лили, а Гарри почти на грани, чтобы вызвать скорую, трясущимися руками обрабатывая царапины на локте и дует на них, когда девочка айкает. Идея про петиции и суд теперь, кажется, становится еще более актуальной. Луи говорит, что ему стоит успокоиться и приносит стакан воды, но Гарри, черт возьми, даже с тем, что девочка уже счастливо улыбается, развалившись на своем шезлонге и потягивает очередной клубничный лимонад, не может перестать ненавидеть ту действительно опасную горку и, еще немного ненавидит Томлинсона за его беспечность, но, возможно, только предположительно, Гарри слегка (не слегка) перенервничал. — Она ребенок, и просто поцарапала локоть. У тебя с собой всегда есть аптечка, прекрати так нервничать. Гарри шумно тянет воздух сквозь сжатые зубы, награждая мужчину еще одним убийственным взглядом. Луи лишь тяжело вздыхает и мотает головой, настойчиво протягивая ему стакан воды, и Гарри забирает его, продолжая испепелять взглядом, а мужчина усмехается. Они обедают в уютном кафе рядом с их виллой, и Лили решила занять себя собиранием ракушек, которые кладет на стол, и буквально каждую ракушку Луи внимательно рассматривает и складывает в карман. Гарри подозревает, что скоро у мужчины порвутся шорты, или, может, спадут… ни то, ни другое не является хорошим развитием событий, но так чертовски любопытно наблюдать, как любяще улыбается Луи, и как счастливо светятся глаза девочки, когда мужчина так внимательно рассматривает ракушки. — Мы с тобой могли бы сделать из них какие-то украшения, — смущенно улыбается Лили, опуская взгляд в пол и слегка раскачиваясь на пятках, сцепив руки за спиной. — или я могла бы сделать тебе браслет. — Это чудесная идея, милая, — нежно улыбается Луи, и девочка резко поднимает взгляд, сияя такой счастливой улыбкой, что у Гарри перехватывает дыхание. — Мы можем сделать парные браслеты, если ты соберешь больше ракушек. Лили прикусывает губу и активно кивает, и прежде чем размахивая руками убежать на поиски, оставляет поцелуй на щеке мужчины, а Гарри, возможно, слегка расплавился. Он шумно вздыхает, подпирая подбородок ладонью и у него немного тянутся мышцы лица от улыбки. Луи с прищуром оглядывает его и довольно хмыкает, удобнее разваливаясь на стуле и закидывая ногу на ногу. Гарри показушно закатывает глаза, но не может сдержать улыбки, даже когда пытается сделать глоток холодного лимонада, и все было чудесно, пока он не почувствовал уж слишком любопытный взгляд. Такой, который ему никогда не нравился, а сейчас не нравится еще больше… потому что теперь личное — это только личное, а не личное поделенное на двоих. — Ненавижу, когда ты на меня так смотришь. Они встречаются взглядами, и Луи понимающе хмыкает с односторонней острой ухмылкой и слегка поддается вперед, чтобы взять со столика свой кофе. — Даже если я спрошу, не думаю, что ты захочешь ответить. Луи делает глоток, смотря прямо ему в глаза, и Гарри опасливо сглатывает и слегка вздергивает подбородок. Они оба знают, что для них означает это действие, но все равно мужчина смотрит на него уж с чрезмерно сомнительным прищуром, будто действительно думает над вопросом, и это минутное молчание вселяет в Гарри только большее колебание. — Уже второй месяц мы не проводим тот самый понедельник вместе, — осторожно говорит Луи, внимательно наблюдая за реакцией, но Гарри лишь шумно вздыхает и отводит взгляд. — Я просто… не знаю, волнуюсь за тебя? — Не стоит, — небрежно бросает Гарри. Он замечает, как Луи кусает внутреннюю сторону щеки, но его лицо совсем не изображает каких-либо эмоций, разве что, глаза. Они слишком хорошо друг друга знают, чтобы не замечать искреннее беспокойство в глазах друг друга. Гарри глубоко вздыхает, стараясь в голове переварить то, что собирается сказать, и проходит не меньше минуты выжидающего молчания, пока он все-таки не решается. — Теперь это не кажется такой уж серьезной трагедией, может, и вообще никогда ей не было, и я просто искал поводы хоть немного побыть с тобой наедине, — беззаботно пожимает плечами Гарри, и его тон явно был совсем без капли сомнений, потому что Луи заметно напрягается и пытается скрыть это глотком кофе. — Не знаю, разве это трагедия, что моя мама находится под круглосуточным присмотром и у нее все в порядке? — Луи снова на него смотрит, так, будто хочет сделать в нем дыру и заглянуть в душу. Гарри прокашливается, откидываясь на спинку стула и сцепляет пальцы в замок, укладывая руки на животе. — Тебе не стоит пережевать обо мне, все в полном порядке. Лучше пускай все останется так, как было эти четыре года — думай только о своей дочери и работе. Больше тебя ничего не должно волновать. Ты знаешь, что я могу справиться сам. — А ты знаешь, что я не могу не волноваться. — Ну, ты вполне отлично справлялся последние годы. Луи растерянно на него смотрит, а Гарри нервно постукивает пальцами по коленям. Оказывается, между ними еще больше недопониманий, чем можно было представить, и он даже не хочет задумываться об этом. Может, стоит напомнить о словах, которые все еще периодически дают ему пощечину? «Ты давно не являешься человеком, который может спрашивать меня о личном», и это Гарри помнит так отчетливо, что даже тошнит и в самом прямом смысле это будто пощечина с физической болью и жаром на щеке. Может, действительно стоило бы напомнить, но он не готов начинать очередной конфликт или снова вскрывать прошлое, им достаточно проблем. — Гарри, я не, — — Не хочу об этом говорить. Это моя личная проблема, и тебе не стоит туда лезть. — Я просто хотел сказать, что, — Луи замолкает, тяжело вздыхает и хмурится, а Гарри лишь скучающе рассматривает собственные пальцы. — Я хотел сказать, что мы всегда можем поговорить, когда это необходимо. — Думаю, лучше оставить личное только личным, — невозмутимо отвечает Гарри, и мужчина только медленно кивает и достает пачку сигарет из кармана. Повисает напряженная тишина, и даже слабый гул океана, тихая музыка в кафе и шум разговаривающих людей за соседними столами не спасает от их маленького пузыря с недоговоренностями и обидами, которые, очевидно, так и не стали чувствоваться легче спустя столько лет, и сейчас это ощутимо так сильно, что у них обоих не хватает смелости искренне улыбнуться маленькой девочке, которая приносит еще несколько ракушек. Лили внимательно на них смотрит, заметно теряя счастливый блеск в глазах, и Гарри хочет завыть от безысходности. Луи забирает у девочки ракушки и целует ее в щеку, помогая снять белые кеды и забраться в большое кресло. Она кусает губу и слегка хмурится, рассматривая песок под ногами, а Гарри лишь вздыхает, снова осознавая насколько сильно их проблемы влияют на ребенка и, кажется, Луи думает об этом же, затягиваясь уж слишком сильно и буквально прожигая его взглядом, от которого Гарри только труднее нормально дышать, и становится только хуже, когда приносят их заказ и он даже не может поесть, потому что то, как маленькая девочка без привычного интереса ковыряет свою пасту с сыром и томатами становится слишком. — Может, нам стоит покататься на катере? Мне говорили, что они отплывают на закате. Гарри готов расцеловать гребаного Томлинсона, вот совершенно серьезно. Улыбка девочки в миг расцветает, и она уверенно кивает, наконец отправляя в рот порцию пасты, Луи улыбается ей, а Гарри выдыхает и делает большой глоток лимонада, прежде чем посылает мужчине благодарную улыбку и все-таки решает, что стоит поесть. — А еще я думаю, что нам стоит посетить тот ресторан с мексиканской кухней. Говорят, что там просто охренительное гуакамоле, — ослепительно улыбается Луи, и желание расцеловать резко пропадает. Гарри возмущенно хмурится, стреляя в мужчину злостным взглядом. — Папа, ты опять ругаешься при мне! — А потом я удивляюсь почему она знает ругательства на итальянском лучше, чем алфавит, — цокает Гарри, закатывая глаза, но не может сдержать улыбки, потому что Луи виновато прикусывает губу, а девочка хихикает. — Я редко ругаюсь на итальянском, — показушно фыркает мужчина, отправляя в рот кусочек курицы и беззаботно пожимая плечами. — Это не отменяет того факта, что ты ругаешься при ребенке. — Как хорошо, что ты всегда рядом, чтобы напомнить ей, что не стоит за мной повторять. Как только эти слова слетают с губ ухмыляющегося мужчины, Гарри почти давится своим салатом, а Луи спокойно накалывает на вилку очередной кусочек курицы, даже не смотря на него и, черт возьми, Гарри не совсем понимает, что именно это сейчас значило. Тон мужчины был ласковым, совсем без насмешки или колкости… ну, или, он себе все придумал, так что, отводит взгляд и игнорирует довольную улыбку Томлинсона. Гарри поправляет одеяло, укрывая босые ноги девочки и оставляет поцелуй на ее щеке, улыбаясь, когда она во сне привычно выпячивает губы и морщит носик, и он всего несколько минут позволяет себе просто улыбаться, медленно убирая золотистые прядки волос от лица девочки, прежде чем снова проверяет хорошо ли она укрыта и наконец выходит из детской, забирая почти полную тарелку с нарезанными фруктами, потому что перед сном Лили требовала манго и клубнику, но в итоге съела только несколько ягод и начала почти слезно хныкать, выпрашивая включить ей очередную серию из сериала про Барби, но усыпило ее скучное бормотание Луи о проекте, который получила компания, а именно первый проект филиала во Флоренции. Гарри хотел бы сказать, что это совсем не то, о чем мужчина должен так сильно беспокоиться, но то, как радостно Луи улыбается и выглядит уж слишком воодушевленно, банально не оставляет выбора. Гарри улыбается ему так же ярко, когда напоминает, чтобы он занялся поисками танцевальной студии для Лили, и просто надо было видеть, как виновато тот нахмурился. Правда, Гарри вовсе не удивлен, что Луи даже не в курсе, что в том детском саду, который они выбрали, только спортивная гимнастика и, так, чисто к сведению, Лили занимается художественной гимнастикой. — Давай посмотрим студии прямо сейчас? — Сейчас? — удивленно выгибает бровь Гарри. — Прямо сейчас, когда у тебя через пятнадцать минут онлайн конференция с филиалом? — Найл справится, — отмахивается Луи, уже плюхаясь на диван с айпадом в руках. — Художественная гимнастика, значит. Я всегда думал, что это просто гимнастика, типа, разве они чем-то отличаются? В глазах Луи полно вопросов, но Гарри только раздраженно фыркает, садясь рядом с ним и забирает айпад, сразу же вводя название студии, которую присмотрел еще будучи во Флоренции. Он открывает сайт и возвращает айпад, поднимая невозмутимый взгляд на слегка хмурящегося мужчину. — Если судить по отзывам, то это очень хорошая студия с англоязычными преподавателями. Они даже участвуют в разных мероприятиях и ездят на соревнования, — Гарри наблюдает, как внимательно Луи просматривает информацию и фотографии на главной странице сайта, кажется, даже не особо его слушая. — и, к твоему сведению, у спортивной гимнастики и художественной гимнастики есть огромные различия, — Луи поднимает взгляд, насмешливо изгибая бровь, Гарри тяжело вздыхает. — Художественная гимнастика — это с хореографией, а спортивная… ну, только спортивная, относительно. Тебе стоило не только забирать ее с занятий, но и иногда присутствовать, хотя бы слушать, что она рассказывает. Они используют ленты, мячи, обручи. Разве ты никогда не интересовался почему она говорит именно «танцы»? Гарри замечает, как медленно у мужчины появляется ухмылка уголком губ и этот острый взгляд, которым Луи нагло скользит по его телу, откидываясь на спинку дивана и скрещивая руки на груди. Гарри физически чувствует особенность этого взгляда, Луи прекрасно об этом знает, и это бесит. — Раньше ты никогда не указывал на мои ошибки в воспитании моего ребенка. — Я не говорю, что это ошибки, и уж точно не указываю, или когда-то мое мнение в воспитании Лили имело для тебя какое-то значение? — Гарри бросает притворный смешок. — Не припомню такого. Он даже не дает Луи время обдумать и ответить. Гарри резко поднимается с дивана и уходит из гостиной, оставляя между ними еще одну назревающую проблему. С чего вдруг Томлинсон решил, что ему указывают? Может, звучало это действительно как претензия, но Гарри вовсе не хотел, чтобы это воспринялось, как указание на ошибки. Разве, он когда-то пытался указывать Луи, как ему воспитывать собственную дочь? Гарри очень сомневается, что даже если попытаться, то мужчина прислушается, так что, к черту этого идиота. Он решает, что сон на свежем воздухе пойдет только на пользу, поэтому выходит на веранду и садится в большое плетеное кресло, вытягивая ноги на ограждение и прикрывая глаза с тяжелым выдохом. Чертов Томлинсон. Гарри почти падает, как только делает первый шаг на скользкую палубу катера, но, конечно, ему не дают упасть, и он мысленно проклял намытое дерево палубы, свои скользкие ботинки и гребаного Луи, который так удачно его подхватил. Гарри в самом прямом смысле сейчас в объятиях мужчины, чувствует этот аромат дорогого одеколона и сигаретного дыма и просто банально замирает, задерживая дыхание. Луи бросает насмешливый смешок, всего секунду слегка сжимая пальцы на талии и возвращает ему равновесие, сразу же убирая руки, а у Гарри покалывает кожа, куда коснулся мужчина. Он бормочет почти неразборчивое «спасибо», поправляя рубашку и смотря в пол. Луи просто пожимает плечами и оборачивается на счастливые визги девочки, которая уже бегает босиком по палубе, размахивая своей плюшевой кошкой. Через полчаса Гарри лежит в обнимку с Лили на корме катера и смеется, когда брызги соленой воды попадают прямо на нее, намочив лицо и белое платье. Она с аханьем принимается тереть лицо ладонями и умилительно гримасничает, морща нос и хмурясь на его смех, посылая предупреждающий взгляд, и если бы сейчас их не подкинуло на волне и Луи бы не опрокинул на себя сок, то девочка точно устроила здесь маленькую истерику, но она заливисто смеется и случайно хрюкает, тут же испуганно замерев. Лили прикрывает ладонями рот, с широко распахнутыми глазами уставившись на Гарри, и он действительно из последних сил сдерживается, чтобы не начать смеяться еще громче. — Это у нее от тебя, между прочим, — ухмыляется Луи, стягивая с себя серое поло и бросая на небольшой диванчик палубы. Гарри теперь не смешно. Будто издевательство, то, как падают яркие лучи заката на загорелый торс мужчины, и он словно в замедленной съемке наблюдает, как напрягаются мышцы рук и какие чертовски плавные движения. Гарри резко хмурится и переводит взгляд на девочку, замечая, как она хитро прищурившись уставилась на него, и господиспасибо, неожиданно появляются дельфины и Лили восторженно ахает, резко переключая внимание. Гарри делает вид, что его почти так же, как меленькую девочку, впечатляет появления дельфинов… почти, за исключением того, что Луи все еще без своего поло и садится рядом, подкуривая сигарету. Во всяком случае, Гарри пытается сделать вид, что именно дельфины — то, что так сильно его расслабляет, а не знакомый аромат рядом и то, как их колени соприкасаются и он чувствует то самое тепло. Возможно, это не должно было оставаться таким, но, чтобы между ними не происходило, сложно отрицать притяжение… оно было всегда. Любое касание кажется чем-то невероятно знакомым и теплым, и именно это самая главная проблема, которая сбивает столку и совсем не помогает забыть. Это самое тепло сложно объяснить словами, никогда в жизни он не чувствовал что-то подобное к кому-то, кроме Луи. Необъяснимое желание схватить и прижать к себе, всего на секунду, чтобы прикрыть глаза, глубоко вдохнуть и шумно выдохнуть. Всего на секунду отключиться от реальности, чтобы почувствовать это особое тепло родного человека и просто вдохнуть его аромат, чтобы почувствовать, как покалывают подушечки пальцев, потому что прикасаешься, прижимаешь к груди, чтобы почувствовать, как ласково прикасаются в ответ и притягивают ближе, и это именно то самое необъяснимое. Их касания влияют друг на друга, это никогда не находило себе объяснений. Луи всегда было достаточно что-то промурлыкать и притянуть к себе, чтобы всего за секунду мир Гарри ограничился этим необъяснимым теплом объятий, и он вдруг задумывается чувствовал ли Луи то же самое. Были ли объятия Гарри маленьким спасением для Луи, или он просто преувеличивал свое значение? Может, ему просто показалось, что Луи смотрел на него так, будто в его глазах весь мир? Может, все, что между ними было, они случайно придумали? Может быть и это особое тепло Гарри сам придумал и поверил, и, может быть, его и вовсе никогда не существовало, и все это необъяснимое влияние вполне может объясняться потребностью в банальной поддержке, и никогда не было любовью, в которую он так сильно хотел верить. Впрочем, он ведь не так давно уже задумался об этом и, кажется, пришел к выводу, что это совсем не было той самой любовью, о которой мечтают и пишут романы. А когда понимаешь, что то, что было для тебя больше чем смысл гребаной жизни оказывается ложью, когда наконец доходит, что все было несусветной наивной брехней с самого начала… внутри все сжимается, так глубоко и больно оседает, что словно прожигает дыры, и это не началось только что, это было всегда, и вот такое дерьмо разрушает сильнее всего. Гарри не хочет верить, что все между ними было наивным бредом. Ведь, если бы это не было любовью, тогда почему все еще так сильно больно? Или, если бы это действительной было любовью, тогда почему они так легко позволили всему разрушиться? Может быть, он никогда не найдет ответов на свои вопросы, и сомневается, что все еще есть смысл вообще о них задумываться. Может быть, все куда проще, чем он думает, и может быть, такому банально нужно дать больше времени. Может быть, все проблемы — это вовсе не проблемы и в них совсем не виноват Луи, как Гарри пытается себя убедить, ведь это именно ему приходится играть роль невозмутимого и пытаться научиться злиться на мужчину, а Луи, кажется, даже не приходится стараться, чтобы во всем обвинить Гарри. Почти в полночь он сидит на мягком коврике в детской и помогает девочке собирать башню из кубиков, но ее хватает ровно на несколько минут, и она с притворным разочарованием, совсем не случайно, задевает башню локтем. Гарри показушно закатывает глаза, но не может сдержать улыбку, когда Лили без сожалений пожимает плечами, толкая ногой оставшиеся два ряда башни. Луи смеется, кидая в девочку мягкой игрушкой в виде цветка ромашки, а она театрально ахает и запускает в мужчину пластиковым кубиком, попадая в грудь, и вот теперь начинается настоящее представление двух драматичных личностей. Гарри вздыхает, опирая подбородок о ладонь и наблюдает, как Луи с комично приоткрывает рот, кладет руки на грудь и сильно зажмурившись, падает на спину и вытягивает ноги с тяжелым вздохом. Лили хихикает, кидая очередной кубик, в этот раз попадая прямо в лоб мужчине и начинает заливисто хохотать, когда Луи ахает и распахивает глаза. Гарри прячет улыбку в ладони, а Луи хмурясь трет лоб, посылая девочке убийственный взгляд, и в следующую секунду Лили уже с шокировано распахнутыми глазами лежит на спине и обнимает прилетевшую в нее подушку. — Папа! — взвизгивает девочка, откидывая от себя подушку. — Ты кинула пластиковый кубик мне в лоб! — фыркает Луи, скрещивая руки на груди. — Ты хотела, чтобы у меня был синяк? — Ты кинул в меня подушкой! Дважды! — хмурится Лили. — И от пластикового кубика у тебя не может быть синяка! — А если будет? Луи прищуривается, Лили хмурится сильнее, ее щеки смешно розовеют и надуваются, нижняя губа выпячивается, а Гарри снова закатывает глаза. — Давайте еще устройте поединок подушек и пластиковых кубиков. Уже почти двенадцать, юная леди, тебе пора спать, — Гарри невозмутимо смотрит на девочку, которая все еще обидчиво супится. — Ну же, милая, если твой папа такой ребенок, то кто тогда из вас будет принимать взрослые и обдуманные решения? — Хей! — возмущается Луи, слегка толкая его ногой в бок. — Она кинула мне в лоб пластиковый кубик! Это почти убийство! — Ты дважды кинул в меня подушкой, папа! — О боже, прекратите. Вы оба такие невыносимые, — смеется Гарри, и жалеет о том, что сказал ровно через несколько секунд подозрительного молчания, потому на него неожиданно бросается маленькая девочка и заваливает на спину, начиная щекотать и коварно смеяться. — Лили! — почти визжит он, но девочка только продолжает его щекотать. Луи гордо ухмыляется, вздергивая подбородок, а Гарри пытается перехватить руки девочки, но лишь мучительно стонет и пыхтит, пока мужчина наконец не решает сжалиться и снимает с него хитро прищурившуюся девочку. Гарри облегченно вздыхает и запрокидывает голову, встречаясь затылком с деревянным полом и разочарованно стонет, пока над ним смеются. Иногда он забывает, что эта такая милая, такая нежная, такая чуткая и невероятная девочка может быть такой коварной и задиристой. Когда эта милая, нежная, чуткая, невероятная, чудесная (и еще бесконечное количество синонимов) девочка засыпает в обнимку со своей плюшевой кошкой, время переваливает далеко за полночь, и Гарри почти без сил плетется на кухню, чтобы заварить смесь трав и отправиться в душ, и он совсем не ожидает увидеть Луи, который нервно крутит в руке пачку сигарет. — Не хочешь прогуляться по пляжу? Сегодня не облачно, можно на звезды посмотреть. Тон мужчины неуверенный, заранее ожидающий получить отказ, но Гарри знает, что это вовсе не предложение о прогулке и, честное слово, он очень ждал, когда Луи наконец решится на разговор, хотя, скорее всего, этого больше хотела совесть, поэтому лишь кивает и заливает пакетик с травами кипятком. Гарри пинает маленький камушек, уже шагая по пляжу, пока мужчина идет чуть позади и курит, явно оттягивая начало разговора и, в какой-то момент, он уже начинает жалеть, что согласился, потому что травы вдруг очень сильно горчат, а шум океана становится почти оглушающим в этой напряженной «тишине». Гарри не выдерживает после того, как слышит третий по счету щелчок колесика зажигалки. — Чем дольше ты молчишь, тем быстрее я теряю желание на разговор, — он резко останавливается и разворачивается лицом к мужчине, и тот лишь понимающе хмыкает, выдыхая дым. — Говори, Луи. Гарри стискивает зубы, наблюдая, как мужчина снова затягивается и выдыхает дым. Проходит не меньше минуты их острого зрительного контакта, в которым они будто уже говорят на своем каком-то платоническом уровне, и Гарри отчетливо видит в глазах Луи неуверенность и сомнения. Возможно, именно это вынуждает Гарри выдохнуть и первому отвести взгляд. — Раньше мне казалось, что с тобой невозможно разговаривать, потому что ты молчишь, но сейчас я понимаю, что сложнее, когда ты действительно говоришь. Я буквально теряюсь, и мой мозг отказывается функционировать. — Неудивительно, — бросает смешок Гарри, и Луи тихо смеется. — но сейчас я слушаю, так что говори. Мужчина глубоко затягивается и слегка наклоняется, чтобы потушить бычок о стоящую рядом урну. Луи садится на край шезлонга, и Гарри делает тоже самое, уставившись в свою полупустую кружку. Он знает, о чем будет разговор, и с каждой секундой волнение становится только сильнее. Им придется обсудить прошлое, именно он совершил ошибку, когда тем утром начал вспоминать, и будет чертовски несправедливо, если он не позволит высказаться Луи. — Я много думал… о нас и о твоих словах про наше прошлое, и мне тоже есть, что сказать, — Луи на секунду поджимает губы и бросает на него взгляд, явно проверяя реакцию. Гарри кивает, и мужчина повторяет за ним и переводит взгляд куда-то себе под ноги. — Ну, наверное, для начала я должен извиняться, что я был полным идиотом последние четыре года… прости. Я не должен был что-то тебе предъявлять, уж тем более ставить какие-то условия, и я бесконечно благодарен за твою помощь… просто, блять, огромное спасибо, — Луи замолкает, а Гарри прикусывает губу и в ответ лишь согласно мычит. — и, еще, наверное, мне стоит признаться в слух, что я бы не справился без тебя. — Не говори так. Ты прекрасный отец, Луи, и я уверен, что ты бы справился, — поднимает взгляд Гарри, замечая, как нервно мужчина перебирает собственные пальцы. Луи бросает сомнительный смешок. — У нее чудовищный характер, прям как у меня, — Гарри тихо смеется, а мужчина улыбается уголком губ. — Даже не представляю, как ты выносишь нас двоих. — С божьей помощью и периодическим алкоголизмом. Луи смеется, встречаясь с ним взглядом, и всего на секунду они улыбаются друг другу, но Гарри вздыхает и отводит взгляд, так что, мужчина тоже возвращает взгляд к песку под ногами, и секунда искренности испаряется так же быстро, как и появилась. — Ты точно не выплеснешь мне в лицо кипяток, когда я начну говорить о нашем прошлом? Ты ведь именно для этого взял с собой чай? — Только если ты не будешь меня бесить, — Луи нервно смеется, и они снова встречаются взглядами. Гарри насмешливо изгибает бровь. — Это не чай, и там уже совсем не кипяток. Ты действительно думаешь, что я могу так сделать? — Ну, последнее время ты очень часто угрожаешь чем-то в меня кинуть, это лишь самозащита, — Гарри оскорбленно фыркает. Луи улыбается всего секунду, прежде чем шумно вздыхает, а Гарри неожиданно чувствует, как начинается пугающий мандраж. — Ладно, на самом деле, я просто пытаюсь как-то тянуть время, потому что мне самому очень… неловко? Не знаю, но это меня до жути пугает. — Просто начни, — пожимает плечами Гарри. — Я думаю, что ты был прав, когда предложил все это обсудить и, я, наверное, боялся, что не смогу еще раз вынести всех твоих слов, или вроде того, — хмурится он. — но, не знаю, мне стало гораздо легче… будто что-то встало на свои места, после твоего ответа. — Я не должен был тогда так реагировать. — Может быть, но и я не должен был вот так резко все на тебя вываливать. Повисает минута тишины, в которую, кажется, они оба мысленно прокляли собственный характер, но Луи вновь начинает нервно перебирать пальцами, а Гарри глубоко сглатывает, старясь подавать подступающую внутреннюю дрожь. — Мне кажется, что я должен начать с того, что не считаю, что это было «какой-то любовью». Не для меня, — Гарри на секунду прикрывает глаза с дрожащим выдохом. — Спустя столько лет я так и не почувствовал чего-то подобного к кому-то, поэтому осмелюсь предположить, что это было любовью. Мне кажется, она была свойственна нашему возрасту, насколько это, конечно, возможно. Может, я ошибаюсь в этом предположении, но точно уверен, что я любил тебя и… очевидно, не так, как должен был. Гарри с силой вцепляется в керамику кружки, кажется, настолько, что она может треснуть, и он все еще не открыл глаза и, наверное, делает это только потому что мужчина замолкает, чтобы достать из кармана пачку сигарет и начать ее нервно прокручивать в руках. — Я был почти, блять, на седьмом небе от счастья, когда ты сказал, что чувствуешь то же самое, — Луи как-то сожалеюще ухмыляется, и от этого совсем не легче. — У нас ведь какое-то время все было прекрасно, но потом что-то пошло не по плану. — Твой проект в Ливерпуле и моя практика в Швеции. Луи лишь шумно вздыхает, оставляя его уточнение без комментариев. — И мне совсем не хочется признавать, что во многом виноват я, может быть даже это именно я начал все портить, но я ждал чего-то другого от тебя, не знаю чего именно. Мне казалось, что ты всегда меня понимал и, что понимаешь, что даже если мы стали парой, то это не так уж сильно изменит мое отношение, — Луи замолкает, чтобы сделать короткий вдох. — Наверное, это было моей первой ошибкой. Я должен был поговорить с тобой об этом, а не злиться на то, что ты хочешь больше проводить времени вместе, но потом эти твои нескончаемые обиды и в какой-то момент ты просто перестал сидеть со мной, когда я работал. — Потому что это стало невыносимо. — Я должен был получить тот проект, — слегка хмурится Луи, встречаясь с ним взглядом. — Должен был доказать своей матери, что она ошибается, а не «должен был получить проект», — фыркает Гарри, с грохотом ставя кружку на край шезлонга. — Это, знаешь-ли, немного разное. Слегка прищурившись, Луи внимательно вглядывается в его лицо, а Гарри невозмутимо ждет, пока ему ответят… ну, или снова проигнорируют, и он точно соврет, если скажет, что не начинает злиться. Очень даже, черт возьми, начинает злиться. — Да, — наконец отвечает Луи и сразу отводит взгляд, у Гарри от неожиданности вырывается сдавленный смех. — А ты хотел в свою гребаную Швецию только потому что тебе казалось, что это спасет от проблем. Мы, знаешь ли, оба оказались придурками. Луи снова на него смотрит, так, что Гарри физически чувствует, как этот взгляд прожигает в нем огромную дыру. Просто представьте состояние, когда спустя, даже сложно посчитать сколько лет, очень близкий человек признает свою проблему, а чувствуется это так, будто уже не имеет того значения, каким могло бы быть. Гарри совсем не чувствует облегчения. — Ну, я хотя бы признал это намного раньше. — Но тоже слишком поздно, чтобы попытаться все исправить. Моя жизнь развалилась на куски, когда ты ушел. Гарри сглатывает, нервно проводя ладонью по лицу. — А ты хотел, чтобы я послушно ждал тебя ночами в пустой квартире? — Чтобы ты понял, Гарри, — разочарованно вздыхает Луи, доставая сигарету из пачки. — Я думал, что ты понимаешь. — А я думал, что ты не станешь устраивать истерики, когда говорил о Швеции. Луи дрожащими пальцами подносит сигарету ко рту и пытается подкурить, но у него каждый раз соскальзывает палец, и на пятой попытке он громко матерится, а Гарри вздрагивает. Мужчина глубоко вдыхает и на несколько секунд прикрывает глаза, у Гарри подходит противная тошнота на моменте, когда Луи убирает сигарету обратно в пачку. — Я не хотел тебя отпускать, — Луи прикусывает губу и опирает локти о колени, пряча лицо в ладонях. — Я знаю, что это пиздец, как эгоистично, но я не хотел, чтобы ты уезжал. Блять, я не представлял жизни без тебя, и просто не мог поверить, что после того, как мы признались друг другу в чувствах и все более-менее было нормально, ты за один день купишь билет, а следующим вечером после работы я вернусь в пустую квартиру. Голос Луи больно дрожит, и Гарри чувствует, как у него буквально сжимаются легкие и дышать становится все труднее. — Я больше не мог сутками находиться один, — шепчет Гарри. — Прости, я должен был попробовать снова поговорить с тобой, но мне казалось, что тебе даже нет до меня дела. Ты приходил, когда я спал, а уходил, когда я еще сплю, и я знаю, что это не оправдание. Сейчас я могу только признать свою ошибку, — он прикусывает губу, и пытается вдохнуть, но получается как-то слишком рвано. — Прости, Луи, я никогда не хотел причинить тебе боль. Луи с сомнительным хмыканьем убирает руки от лица и поворачивает голову в его сторону, и как только их взгляды встречаются, Гарри замирает и окончательно перестает дышать. Он очень хорошо знает этот взгляд. — Даже когда спустя полгода появился на пороге нашей квартиры, потому что нуждался в моей поддержке, а потом снова свалил? Или, может, когда игнорировал меня, а потом неожиданно решил позвонить и наконец поставить в известность, что мы расстаемся и сказать, что Даниэль подходит мне лучше? У Гарри начинают щипать глаза и внутри все больно вздрагивает, он резко подрывается на ноги, а керамическая кружка «удачно» падает на маленький бетонный кусочек рядом с шезлонгом и разбивается с таким оглушающим скрежетом, что этот звук будто врезается в грудь. Он слишком хорошо знает, что с ним происходит, и, кажется, у него не было такой паники уже несколько лет, и это только помогает воображению красочно вырисовывать беглые воспоминания, отдавая горечью в горле. Гарри с дрожащим всхлипыванием бормочет тихое «черт», наклоняясь чтобы поднять кружку, и обходит сидящего на шезлонге Луи, бросая разбитую кружку в урну. — Я-я, — начинает Гарри, но его голос дрожит слишком сильно, и приходится снова сделать неудачный вдох. — Дай мне минуту, пожалуйста… мне просто нужно немного пройтись и подышать. Пожалуйста, просто одна мину, — — Гарри, успокойся, — поднимается на ноги Луи. Гарри кусает губу, растерянно смотря на мужчину. Луи мягко касается ладонями его щек, и Гарри прикрывает глаза, чувствуя как дрожат руки мужчины и как дрожит он сам. — Дыши, малыш, все в порядке, — Гарри ежится на забытое прозвище, а Луи матерится и резко одергивает руки, буквально отскакивая от него. — Прости-прости, блять, я только делаю хуже. Стой здесь, я принесу воды. — Нет, — Гарри хватает мужчину за локоть и тянет обратно к себе. — Я-я, прости, Луи, — он наконец делает нормальный вдох и разжимает пальцы, опуская руку. — Ты прав, называя все это между нами, — Гарри бросает сдавленный смешок, взмахивая руками. — сплошным дерьмом из слез. Мы просто не справились, наверное, это нормально, мы не подходили друг другу, — он пожимает плечами и больно прикусывает губу, сдерживая накатывающиеся слезы. — Прости, я думал, что если позвоню тебе и все скажу, то нам обоим станет легче, но, блять, не стало. Прости… боже, я не знаю, что еще должен сказать. Прости за всю боль, что я причинил. Я никогда этого не хотел. Гарри резко отворачивается и проводит ладонями по лицу, сильно жмурясь и стискивая зубы. Его сердце, кажется, почти не бьется, внутри все словно горит, а в голове проносятся отрывки воспоминаний со всеми криками и слезами, что были за эти годы. Ему понадобилось несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы наконец вернуть себе способность говорить. — Я невыносимо сильно любил тебя, Луи, настолько сильно, что не хотел быть твоей очередной проблемой. Не знаю, как это объяснить, но у нас обоих было столько проблем, что их нельзя было сосчитать по пальцам, и я очень сожалею, что мы испортили наши отношения… что я их испортил окончательно, когда решил поехать в Швецию, но я думал, что, может, не знаю, — Гарри снова разворачивается лицом к Луи, который, кажется, сейчас даже не существует в этом моменте, широко распахнутыми глазами уставившись куда-то за его спину. — Хотел дать тебе время и свободу, чтобы ты не отвлекался на меня и получил проект, а я впервые попробовал справиться со своими проблемами сам. Я думал, что нам нужно время, чтобы все вернулось на свои места, но, — он судорожно стирает рукавом своей рубашки скатывающуюся слезу со щеки и вновь глубоко вдыхает. — но оказалось, что нам нужно было время, чтобы окончательно осознать, что мы не подходим друг другу. Гарри громко всхлипывает и тихо матерится себе под нос, принимаясь стирать холодные слезы со щек, а Луи наконец на него смотрит и его пальцы так чертовски сильно дрожат и такие холодные, когда он аккуратно обхватывает его ладони и убирает от лица. — Ты никогда не был проблемой. Я очень сожалею, что заставил тебя так думать, — Луи смотрит в его глаза, слегка сжимая ладони. Гарри снова всхлипывает. — Я не мог сосредоточиться на работе, после твоего ухода, но я пытался убедить себя, что этот проект поможет мне достичь чего-то большего, поэтому просто позволил тебе выбирать самому, и я так сильно был рад, когда ты написал, что видел презентацию проекта, что гордишься мной и, что я заслуживаю этого… не знаю, я подумал, что все в порядке, но когда ты перестал отвечать на звонки, а потом вообще пропал, то я начал злиться, — Луи отпускает его ладони, резко засовывая руки в карманы джинсовых шорт. — но, даже с тем, как сильно я злился, я не смог тогда отказать тебе в помощи и, честное слово, очень жалею. Я знаю, что о таком даже думать нельзя, не то что говорить, но, может, если бы тогда я не поехал с тобой, то сейчас у тебя было бы на одну проблему меньше, наверное. — Что ты имеешь ввиду? — непонимающе хмурится Гарри. — Причем здесь Аннета? — Что было бы, если бы я тогда отказал тебе в помощи? Ты бы все равно поехал к ней? Гарри растерянно смотрит на мужчину, пытаясь переварить услышанное и когда до него доходит, то, очевидно, это очень красочно рисуется на его лице, возможно, настолько, что Луи решает сделать шаг назад. — Может быть, и не поехал, но так точно не было бы лучше… для меня. — Прости, я знаю, что это ужасно звучит. — Да уж, но это не значит, что не может быть правдой. Я не знаю, что было бы лучше для нее, даже не хочу об этом думать, и вообще мы говорим не о моих отношениях с матерью, — хмурится Гарри, стирая последние мокрые следы со щек, а Луи виновато опускает взгляд, пробормотав еле слышное «прости». — Никогда не думал, что ты винишь в этом себя. — Я виню себя, что тогда не сказал, как мне плохо без тебя и, что я все еще люблю тебя. Я должен был сказать об этом до твоего ухода, или, — Луи раздраженно фыркает. — боже, да даже после твоего ухода, и я хотел, правда. Я приезжал в Швецию, чтобы сказать именно это, попытаться вернуть тебя, но мне не хватило смелости, — Гарри ошарашенно уставился на мужчину, кажется, даже не моргая, и черт возьми, почему он узнает об этом именно сейчас? Он хочет спросить, но в горле стоит горький ком. — Да, я очень сильно виню себя. Все могло бы быть сейчас иначе, но у меня не хватило смелости, а потом ты окончательно расстался со мной, так что, может быть, из нас двоих все-таки больше виноват именно я. У Гарри вновь перехватывает дыхание, он в отчаянии стонет, слегка запрокидывая голову и сильно зажмуриваясь, потому что дурацкие слезы снова начинают стекать по щекам, а глупое сердце болью стучит в груди. Он не может поверить, что они оба оказались такими идиотами. Нет, знаете, он знал, но чтобы настолько… это, блять, сложно объяснить. Как вообще можно объяснить такое? Как они могли так глупо все разрушить? Черт возьми, как? — Гарри? — тихо окликает Луи, и Гарри возвращает к нему взгляд. — Позволь мне… могу я обнять тебя? Пожалуйста? Гарри замирает, наблюдая, как с каждой секундой его молчания в глазах мужчины рисуется отказ, и если бы только Луи хоть частично узнал, какое, блять, Гарри чувствует разочарование в них двоих, то даже не думал об отказе. Он буквально бросается на Луи, оборачивая руки вокруг шеи и прижимается так сильно, как только получается, а мужчине понадобилось меньше секунды, чтобы обхватить его за талию, вжимая в себя еще сильнее, что Гарри чувствует, что его ребра могут сейчас хрустнуть. Они стоят так, кажется, очень долго, настолько, что у него перестают течь слезы и выравнивается дыхание, но все еще чувствуется так, словно цепляются за малейшую возможность показать свое искреннее сожаление… но это совсем не неловкие объятия, не то, где им нужно выяснять, в какую сторону податься. Они оба прекрасно помнят куда подходит другой — мышечная память. Гарри знает, что самое удобное и идеальное место — это изгиб шеи Луи, а мужчина точно знает как расположить руки и как притянуть ближе. Это чувствуется невероятно правильно, будто они не переставали делать этого последние несколько лет. — Я так чертовски сожалею, что у нас ничего не вышло, — тихо шепчет Луи, касаясь носом его виска, так, как всегда делал раньше. — Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, малыш. Прости за все дерьмо, что с тобой случилось из-за меня. — Просто заткнись уже, Томлинсон, — отчаянно хнычет Гарри, куда-то в изгиб шеи мужчины. — Я давно простил тебя, и я тоже очень сожалею, что у нас ничего не вышло, — Луи сильнее сжимает пальцы на его талии и слегка отстраняется, чтобы коснуться горячими губами его виска, а Гарри стонет, снова готовый разрыдаться. — Еще раз назовешь меня малышом, и я врежу тебе по лицу. Луи слегка рвано смеется, а Гарри хочет сказать, что готов простоять в этих объятиях ближайшую вечность, что мечтал об этом последние несколько лет. Почувствовать знакомое тепло, такое родное, что кипятком бурлит кровь и теряется мир вокруг. Он так глубоко вдыхает, что чувствует, как может начать кружиться голова и потемнеет в глазах, и может быть, Луи тоже хотел бы остановить время и запомнить этот момент, но Гарри отказывается об этом думать и начинает медленно отстраняться, замечая, с каким нежеланием мужчина убирает руки. Они возвращаются на виллу в полной тишине и на достаточном расстоянии, и, возможно, все потому, что они одинаково сильно боятся снова вцепиться друг в друга… и проблема в том, что Гарри не уверен, что готов позволить этому случиться, а Луи не выглядит так, будто действительно в этом нуждается. Возможно, они одинаково сильно сожалеют о своих поступках и недосказанности, но разве теперь в этом есть какой-то смысл? Нет облегчения или боли, только ужасно противное и горькое разочарование. Гарри чувствует себя пустым, когда принимает душ, а затем падает на кровать, засыпая с остатками знакомого аромата в сознании.