Campo di papaveri

VII.

      – порой я смотрю на звёзды и думаю, как же много всего нам неизвестно о мироздании и о нас самих...       Я тихо произнёс эти слова, лёжа рядом с ним на том самом маковом поле и смотря на небо. Ночь была поздняя и звёзды были видны особенно ярко, будто бы горсть искрящихся маленьких кристаллов кто-то рассыпал на чёрный, бархатный ковёр. Он мягко сжал мою руку, переплетая пальцы и вздохнул.       – зато нам известно самое главное. Мы счастливы. Невероятно трудно найти своё счастье в этом огромном мире. Быть может, сейчас кто-то также смотрит на нас с какой-то далёкой планеты и размышляет обо всем этом...       Я указал на несколько особенно ярких звёзд, вместе похожих на букву «М».       – смотри, там Кассиопея. Когда ты сказал, что тоже её любишь, я влюбился в это созвездие снова. Теперь она значит для меня больше, чем просто несколько красиво расположенных звёзд...       Мы долго разговаривали в ту ночь, смешивая в своих речах философские мысли, попытки понять саму жизнь и слова любви. Вернувшись домой только к рассвету, когда на поле сгустился туман, а звёзды пропали, оставляя темно-голубое небо пустым, мы поставили на окно маковый букет.

VIII.

                    – ты снова его рисуешь?       Я подхожу к нему сзади, смотря как он умело выводит аккуратными мазками очередное своё творение. Маковое поле. У нас уже было несколько картин с ним, но каждую Бруно рисовал по-разному: поле во время дождя, на рассвете или просто в облачную погоду. Наше поле.       Я любил его творчество всем сердцем, также сильно, как любил его самого. Каждая картина была частью его души, вложенной в хаотичную комбинацию мазков и красок. Солнце падало на мольберт, золотой полоской проходя почти через середину. Оно падало и на Бруно, чьи заколки ярко блестели под этими тёплыми лучами. Как и в тот день, когда я увидел его первый раз. Сосредоточенный, но одновременно умиротворенно расслабленный, он полуулыбался, внимательно занимаясь своим делом и наслаждаясь этим. В такие моменты он сам был искусством, воплощённым в человека, хоть и отрицал все мои слова об этом. А я в то же время считал его не просто искусством. Он был для меня святым. Спустя много времени после нашей первой встречи, я осознал, что в то мгновение, когда наши взгляды пересеклись впервые и мы замерли, глядя друг на друга, в моем подсознании промелькнула лишь одна мысль: он ангел.       – да, Джорно... Уж очень я его люблю. Каждый раз, когда мы вместе там, я ощущаю нечто странное, но очень приятное, как будто всё вокруг просто маленькая ночная грёза.       Он говорит тихо, почти шепотом. Не перестаёт выводить алые цветы один за другим маленькой кисточкой – вырисовывает самый фон. Сажусь рядом, ничего не отвечаю, лишь медленно и понимающе киваю, боясь помешать его вдохновению. Солнце скрывалось за горизонтом, полоска света исчезала, становясь всё менее насыщенной.       Мой Бруно остановился, опуская кисть и несколько секунд безмолвно оценивал свою работу. Нельзя сказать, что не любовался: критичный и требовательный к себе, он старался найти изъяны, но, кажется, в этот раз был полностью удовлетворен — за созерцанием картины последовала мягкая, расслабленная улыбка. Я же любовался его картинами всегда, даже теми, которые он считал совсем неудачными. Для меня самой красивой являлась каждая его работа, даже если она состояла из одного алого пятнышка на идеально белом холсте, я увижу в ней мак и влюблюсь, переносясь всеми пятью чувствами в то светлое, прекрасное утро.       В комнате всё темнее, я обнимаю его сбоку и закрываю глаза, позволяя себе расслабиться и вдохнуть запах его сладкого парфюма.       – Джорно, идём? Солнце садится       – да...       Улыбка сама появляется на моем лице, мы выходим из дома, и я выбегаю прямо босиком в высокую траву. Это ещё не сумерки, я даже не могу описать, что именно это за время. Каждый раз, когда мы застаём его, оранжево-алые лучи поджигают вершины наших гор, редкие попадают на маковое поле, а небо переливается голубым, фиолетовым и алым. Должно быть, за горами уже слабо видны первые звёзды. В воздухе пахнет самыми разными цветами, не только маками, пахнет росой, скопившейся из-за легкого тумана. Каким всё кажется нереальным, но от этого не тревожно, как раз наоборот, сердце наполнено величайшим спокойствием, словно так и должно быть, словно каждое движение и взгляд предначертаны, а нам остаётся только наслаждаться каждым мигом, проведённым вдвоём в этом непонятном, но таком родном для нас месте. И мы подчиняемся нашей судьбе. Слова Бруно все ещё не покидают мои мысли. Действительно. Всё вокруг напоминает мне грёзы сейчас.       Грёзы. Я улавливал странное чувство, которое стало посещать меня всё чаще, оно обычно настигало меня по ночам, когда я безуспешно пытался провалиться в сон. Мягкий лунный свет стелился по комнате мутной дорожкой, ветер со стороны обрыва слегка колыхал прозрачные тюлевые занавески, и эта ночная тишина вселяла гипнотический, желанный покой, но что-то непонятное для меня оставалось в нём. Сколько бы я ни старался понять свои чувства этими ночами, усталость брала свое и я засыпал, прижимаясь к давно уснувшему Бруно.       Я был счастлив. Это было именно то высшее счастье, которое может испытывать человеческая душа, наполненная любовью, и если бы я был сосудом, то наполняющая меня любовь лилась через край, образуя вечный поток. Но странные приступы непонимания не затмевали мое счастье, лишь заставляли уходить в собственные мысли глубже, стараясь избавиться от этих ощущений, я лишь сильнее позволял им укорениться в своем разуме.              

      

IX.

      

      

      Вереница бесчисленных дней вела нас через дымку непонимания, о которой мы оба молчали. Просто не смели заговорить, чего-то боясь, и сейчас, рассказывая это, я понимаю, что боялись мы правды. Даже в том положении, в котором тогда были мы, возможно было поймать до боли ясное ощущение колючей неправильности происходящего, но как бы мы ни бились в размышлениях, оправдать появление этого волнующего чувства у нас не получалось. Мы не разговаривали об этом, но я знал, что его терзают порой те же вопросы, что и меня. Ловя взгляды друг друга, мы читали всё в собственных глазах, но отворачивались через считанные мгновения, не желая разрушить нашу маленькую идиллию ядом сомнений.       А счастье всё равно было настоящим. Яд сомнений не был способен его погубить, потому что есть в нашей непонятной вселенной вещи, которые не уничтожить даже взрывом сверхновой звезды. Даже вторым Большим Взрывом. Речь идет о любви, если, конечно, она настоящая, а наша таковой и была. Она взросла в лабиринте сладкой лжи, построенным нашими вышедшими за границы реальности разумами. А может, она просто существовала всегда и нам дано было понять это через призму пьянящего забвения в идеальном и счастливом, но таком непонятном мире? Всё-таки на многие вопросы я не могу найти сейчас ответов, а тогда и подавно не мог. Тогда мы были счастливы, пусть и отчасти слепы.              Всё-таки наш маленький мир, ограниченный горными хребтами, лесом, нашим обрывом, крошечным городком и чарующим маковым полем я всем сердцем любил, эту искреннюю привязанность не отравляли возникающие тревожные мысли. Они рождались как молнии в небе и растворялись в небытии, оставляя меня в спокойном смирении. Всё это место я ощущал домом. Наверное странно, что у него не было названия. Город был просто городом, а лес просто лесом, казалось мне, будто иных городов не существует вовсе, и это почему-то меня совсем не тревожило. По неизвестной причине не наступала зима. Я забыл, что существует что-то, кроме теплого и сладкого лета, ласково обнимающего нашу долину золотыми солнечными лучами. Маковое поле цвело круглый год. Что бы ни происходило, алые бутоны всегда мерно покачивались на ветру.              Мы редко задумывались о будущем. Не знали, что может быть нам нужнее этой размеренной и тихой жизни, не позволяли яду разрушительных мыслей запускать в наши сердца стрелы отравляющих сомнений. Но иногда те всё-таки просачивались, вспыхивая болезненными искрами. «А что, если всё это закончится?». В святой уверенности, что наша идиллия нерушима, мы убивали колкие сомнения. Не хотелось даже представлять какую-то иную реальность.