Право на счастье

1526 г. Пристань Лотоса. Наверное, все же стоило установить поминальную табличку. Цзян Чэн думал об этом всякий раз, когда оказывался в храме предков, и каждый раз находил причины этого не делать. В целом, они всегда были одни и те же. Адепты ордена Юньмэн Цзян, те, кого можно было считать близкими к главе клана, полагали, что причина тому - ненависть. Ведь не мог же человек, который повел все ордена Поднебесной против нечестивого шисюна, желать тому благоприятного посмертия, тем паче - перерождения. Ну уж нет, достаточно и в одной жизни этот Вэй Усянь бед натворил, чтобы даровать ему шанс усугубить тяжесть грехов в следующей! Цзян Чэн действительно ненавидел Вэй Ина. Не было числа потерь, которые он понес благодаря этому человеку. Каждая легла раной на сердце, глубокой, страшной, незаживающей. Руки сами сжимались в кулаки, а колокольчик ясности начинал тревожно звенеть, стоило погрузиться в мысли об этом. Затем накатывали холод и слабость - верные спутники перенапряжения каналов ци. “Успокойся, - ядовито говорил сам себе Цзян Чэн. - Успокойся, иначе взорвешься, как Чифэн-цзунь, а Цзэу-цзюн больше не поторопится ворваться в Пристань Лотоса, чтобы играть для тебя мелодию успокоения”. Гнев выжигал похлеще пламени Цишань Вэнь, отнимая драгоценные годы жизни. Каждый из них Цзян Чэн заносил на счет своего шисюна. Вэй Ин, даже будучи мертвым, продолжал отнимать самое дорогое, на этот раз время. У Цзян Чэна никого не было, даже такого несчастного братца, как Не Хуайсан, чтобы унаследовать орден. Все достижения его прошлых лет держались лишь на его собственных плечах и грозили рухнуть, если он не подберет ордену достойного наследника, если не успеет вырастить и подготовить А-Лина. Потому Цзян Чэн в повседневной жизни запретил себе думать о Вэй Ине, и, повсеместно занятый делами ордена, вспоминал о нем лишь когда его люди приносили слух об очередном последователе Темного Пути. Цзян Чэн редко бывал в храме предков. Должно быть, он был не почтительным сыном, но глава ордена Цзян был уверен, что родители простят его и поймут. Все, что он делал с момента их смерти и до сего дня, все, что он сделает в будущем, было направлено лишь на укрепление наследия предков. Это казалось Цзян Чэну гораздо важнее, нежели воскуривать по пять раз на дню благовония и жечь бумажные деньги. Каждое посещение храма - нож, вскрывающий раны его души. Никому бы Цзян Чэн не отдал в руки подобное оружие, но как отнять его у собственной памяти? Он входил под своды храма, преклонял колени, наблюдал, как дымок от благовоний возносится ввысь - и видел. Все их лица вставали перед глазами. Отец, который больше любил Вэй Усяня и не скрывал этого, мать, которая всегда сравнивала его с Вэй Усянем и заставляла сомневаться в себе, сестра, чью жизнь Вэй Усянь отнял. Куда ни глянь - везде Вэй Усянь, Вей Усянь, Вэй Усянь! И так слишком много его здесь, чтобы ставить еще отдельно поминальную табличку. Цзян Чэн не смог бы ее видеть рядом с табличками родителей, словно бывший шисюн и сейчас рядом с ними, тогда как Цзян Чэн вновь один, отрезанный от своих близких. Он не хотел давать Вэй Ину такое преимущество. Это были не его а-нян и а-ди, он не имел никакого отношения к семье Цзян. Он не имел никакого права!.. Он вообще мог быть жив. И это являлось главной причиной, почему Цзян Чэн не торопился с установкой поминальной таблички. Однажды он уже ошибся, поверив в гибель шисюна, а тот вернулся. Что помешает ему повторить этот трюк, будучи не слабым юношей, а Старейшиной Илина? Но сам Цзян Чэн не мог себе ответить, чего хочет больше: чтобы Вэй Ин был жив, или чтобы он оказался мертв. Наверное, его бы устроил любой вариант: и знание, что душа Вэй Усяня горит в Преисподней, и возможность самому его туда отправить, предварительно спросив за все. А пока у него были лишь полоумные последователи Темного Старейшины, осколки мерзости, которой заразил мир Вэй Усянь. Цзян Чэн истреблял их десятками, а они возвращались сотнями, будто Вэй Усянь смеялся над ним даже из могилы. Сегодня он докончил одного. Цзыдянь не помог очистить чужую душу от приверженности Тьме, что ж, пришлось отправить нечестивца к обожаемому Главе. Еще и радовался, сволочь, что сам увидит Вэй Ина и припадет к стопам великого учителя! Знал ли Вэй Усянь, какую грязь он после себя оставит? Действительно ли он хотел этого? После в душе Цзян Чэна наступили опустошение и печаль. Чужая смерть не принесла ни покоя, ни удовлетворения. Давно перестала приносить. Он умылся и отправился в храм предков посидеть в тишине. От чужих криков до сих пор звенело в ушах. Начинала болеть голова, холод расползался по телу. Цзян Чэн поежился и обнял себя руками, словно в попытках защититься от порывов ночного осеннего ветра. Но не ветер был тому виной. Вовсе не ветер. Цзян Чэн вскинул голову и уставился на таблички Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня. “А-ди, а-нян…” - позвал он, не успел закончить мысль, как на пороге храма раздался шум. - Цзю-цзю! Я хочу к цзю-цзю! - звенел плаксивый детский голосок. Ему вторили увещевания няньки: - Нельзя-нельзя, молодой господин. Глава ордена строго-настрого запретил его беспокоить! Пойдемте, пойдемте скорее. Вам давно полагается спать. И как только выскочили вы из своих покоев!.. - Нет! Пусти! Я хочу к цзю-цзю! Цзю-цзю! При желании А-Лин мог быть упрямее сотни тысяч гуев. Хоть сердце Цзян Чэна и наполнилось тревогой при звуках его криков, все равно он не смог сдержать легкой улыбки. От этого детского голоса тени прошлого отступили. - Впусти его! - громко велел Цзян Чэн, презрев правило тишины в храме предков. Это был его храм и его предки, так что главе ордена Цзян было плевать. Особенно когда его звал племянник. А-Лин влетел в зал, весь раскрасневшийся от холода и бега, на его личике еще блестели следы слез. Вбежал и замер, притихнув, словно вспомнил, где находится. - Иди сюда, А-Лин, - позвал его Цзян Чэн, протягивая навстречу руку. - Сядь со мной, расскажи, что случилось? Цзинь Лина мгновенно отпустило оцепенение, и он шустрым зверьком юркнул в объятия дяди, спрятав голову у него на груди. - Цзю-цзю, - пробормотал он, засунув холодные ручонки под его верхнюю мантию. - Что стряслось, А-Лин? Кошмар приснился? - догадался Цзян Чэн. Сердце его таяло, когда племянник так открыто и доверчиво искал его помощи - и находил всегда. Когда этот ребенок остался один, глава ордена Цзян дал себе клятву, что станет для него лучшим родителем, чем были его а-ди и а-нян, и Цзинь Лин никогда не узнает боли, которую оставляют холод и отчуждение самых близких. Довольно и того, что настоящие родители А-Лина мертвы. Цзинь Лин меж тем часто закивал, так и не отрывая головы от его груди. - Что тебе снилось? - спросил Цзян Чэн, прижимая к себе маленькое теплое тельце. Холод отступил. Ему было не место сейчас, рядом с двумя этими людьми. - Твари, - Цзинь Лин снова начал всхлипывать. - Жуткие чудовища! Они так выли и кричали! Цзян Чэн побледнел. Руки его на мгновение невольно крепче сжались вокруг племянника. Этот последователь Темного пути… Был Полог тишины или нет?.. Неужели это его крики посмели напугать Цзинь Лина? Цзян Чэн до крови прикусил губу. Его беспечность. Вина скрутила внутренности беспощадной рукой. - Это был ветер, А-Лин, - произнес он спокойным и уверенным голосом. - В Пристани Лотоса нет никаких чудовищ, это самое безопасное место на свете. “Кроме того чудовища, что тебя сейчас обнимает”. - П-правда? - ребенок поднял заплаканное лицо и посмотрел на своего дядю. Так доверчиво. Боги, так доверчиво! - Правда, - Цзян Чэн улыбнулся ему уголками рта и погладил по голове. Цзинь Лин заметно успокоился и повеселел. Он принялся возиться и устраиваться удобнее подле своего цзю-цзю. - Ты разве не идешь спать с А-Цинь? Цзинь Лин помотал головой, пытаясь завернуться в полу его мантии. - Я с тобой хочу, - пробормотал он. Храм предков - слишком мрачное место для детей, но, кажется, таким оно было лишь для Цзян Чэна. Некоторое время они сидели тихо: один ровно, с прямой спиной, другой - головой у него на коленях. Когда Цзян Чэн уже было подумал, что малыш уснул, Цзинь Лин вдруг спросил: - Почему здесь нет таблички а-нян? - Твоя а-нян рядом с а-ди в храме Башни Коя, - ответил Цзян Чэн, чуть удивленный. - Разве ты не видел ее, когда был в Ланьлин Цзинь? Он слегка дернул племянника за прядь волос. - Видел, - малыш перевернулся на спину, чтобы смотреть на лицо цзю-цзю, - но я хочу, чтобы она была здесь тоже! Сердце Цзян Чэна тронула боль. Он бы тоже хотел, но… - Это против правил, - произнес он назидательно, укладывая малыша себе не колени. - Ты же знаешь, что табличка жены должна быть в храме ее мужа. - Знаю! Знаю! - закричал Цзинь Лин и сел, ухватив дядю за отвороты мантии. - Но я хочу, чтобы а-нян была здесь! Не люблю Башню Кои! Не хочу там бывать! Почему я должен туда ездить?! Там все такие злые! А-Лин хочет остаться с цзю-цзю, и чтобы а-нян была с нами! - Я бы тоже очень хотел, чтобы твоя мама была сейчас здесь, - очень тихо произнес Цзян Чэн. Тень упала на его лицо. - Она бы точно не позволила кошмарам тебя тревожить, а если бы тебя что-то напугало, то она всегда бы смогла тебя утешить и приготовить свой чудесный суп с лотосом и ребрышками. Ты бы съел его и тотчас заснул. - Не хочу спать, - упрямо пробормотал Цзинь Лин, прижимаясь к дяде. - Хочу с тобой посидеть. Расскажи мне еще про а-нян. Цзян Чэн слегка улыбнулся, и на этот раз его холодные глаза чуточку потеплели. - Хорошо, - согласился он, поудобнее устраивая племянника у себя на коленях. Он принялся говорить. Много смешных и забавных историй оказались похоронены в его памяти, поскольку были связаны с Вэй Усянем. Их было трое: его шицзе, шисюн и он сам. Очень трудно было припомнить случаи, в которых Вэй Усянь не принимал участия, но Цзян Чэну удалось. Затем он продолжил рассказывать так, словно Вэй Усяня и не было в их жизни, словно здесь, в Пристани Лотоса, развились и росли лишь двое детей, и детство их было счастливым. Когда Цзян Чэн замолчал, уже приближался рассвет. Ребенок давно уснул у него на руках, крепко сжав в одном кулачке отворот его мантии. Это была тихая и мирная картина. До тех пор, пока Цзян Чэна не пронзило воспоминание о том, как точно также на его руках лежала мертвая Цзян Яньли. Цзян Чэн вздрогнул, отгоняя от себя вспышку этого ужасного и ужасно неуместного ощущения. Затем встал и с ребенком на руках покинул храм предков. В тот же день глава ордена Цзян повелел установить в поминальном зале табличну Цзян Яньли, “И пускай Верховный заклинатель хоть на дерьмо изойдет”. При виде того, как Цзинь Лин старательно жжет благовония для своей а-нян, сердце Цзян Чэна наполнялось горечью и одновременно странным покоем, будто его шицзе в самом деле вернулась домой. Место, предназначенное для таблички Вэй Усяня по-прежнему зловеще пустовало.