Право на счастье

1520 г. Облачные глубины - Так он все-таки приехал, - констатировал Не Минцзюэ. Они неторопливо шли от трапезной по дорожке. Только что закончился ужин. Адепты стайками разлетались по своим делам, радуясь свободе, а двое глав орденов шествовали подальше от их шумливого общества. Вечер в горах наступал внезапно. Когда Лань Сичэнь шёл на ужин, ещё светило солнце. Теперь же Облачные Глубины захватили сиреневые сумерки, а на небосвод взошла почти полная луна. - Видел лодки на причале, - Не Минцзюэ продолжил говорить, и Лань Сичэнь вынужден был ответить, хоть совсем не хотел касаться этой темы. Вернее, чтобы её касался дагэ. - Да. Глава ордена Цзян почтил Гу Су своим визитом, - с деланной рассеянностью проговорил он. - Я посоветовался с дядей и решил снова понемногу начать принимать адептов из других орденов. Жилые корпуса достроены, мы можем себе это позволить. Не Минцзюэ выразительно хмыкнул. - Как это любезно со стороны главы ордена Лань - заботиться об обучении и воспитании молодых заклинателей. Губы его скривила многозначительная усмешечка, подняв бурю в душе Лань Сичэня, но виду тот не подал, сохраняя на лице маску доброжелательного безразличия. - Мы проведём обряд успокоения завтра, - произнёс он, меняя тему. - Хочу дождаться А-Яо, чтобы показать ему ноты. Не Минцзюэ поморщился, как делал всякий раз, когда речь заходила о Мэн Яо. Это неизменно расстраивало Лань Сичэня, который желал мира и взаимопонимания между братьями, и ему было досадно, что Не Минцзюэ не хочет дать их третьему брату шанса по-настоящему узнать его. Была ли тому причиной спесь или что-то другое, Лань Сичэнь понять не мог, а Не Минцзюэ в ответ на его упрёки просто говорил, что не доверяет "такому человеку". И всё же неохотно уступал Лань Сичэню, не желая обижать его. Цзэу-цзюн это очень ценил и надеялся, что однажды холодность между его братьями сменится искренним расположением. - Хорошо, - согласился Не Минцзюэ, хмуря брови. - Как скажешь. Некоторое время они продолжали идти в тишине. Достигнув небольшой площадки, с которой открывался красивый вид, братья остановились. - Иди уже, сам найду дорогу, - добродушно проворчал Не Минцзюэ. Лань Сичэнь удивлённо глянул на него. - Прогоняешь меня, дагэ? Я-то думал провести этот вечер в твоём обществе, но раз я тебе уже надоел… И фыркнул от смеха, не выдержав собственного наигранного возмущения. - Не надоел, сам же знаешь, - улыбнулся Не Минцзюэ. - Но я думал, что сейчас ты куда сильнее жаждешь другого общества. И снова посмотрел этим своим многозначительным взглядом, заставив Лань Сичэня смешаться. - Боюсь только, там моего общества не жаждут, - выдохнул он в сердцах. Настроение его упало, стоило вновь вернуться к теме, которой Цзэу-цзюн старательно избегал даже наедине с собой, чтобы не огорчаться и не терзать душу еще сильнее. - Он отказал тебе? - брови Не Минцзюэ взлетели вверх. - Нет. Я не говорил с ним… об этом, - промямлил Лань Сичэнь, бледнея. Как бы он мог? После того, как Цзян Ваньинь твердо дал понять, что желает оставить их общение в рамках официального минимума, продиктованного скорее неизбежностью вежливости, нежели велением сердца, он не смог бы так просто подойти, взять его за руку и сказать все, что творится у него на душе. Нет, глава ордена Цзян в достаточной степени показал свою холодность, чтобы Цзэу-цзюн не решился к нему приблизиться, не боясь замерзнуть. - Целители сказали, что ему требуется покой, я… не хотел волновать его. Не Минцзюэ хмыкнул. - И потому ты предпочитаешь бродить бледнее собственной тени, - заключил он неодобрительно. - Я думаю о его благе, - отрезал Лань Сичэнь. - Если он уедет, не завершив лечение, никому не будет лучше. Я… Я как-нибудь проживу, не беспокойся. И хватит об этом. Не Минцзюэ закатил глаза. - Какие же вы два идиота, - проворчал он. - Что он сказал или сделал такого, чтобы напрочь лишить тебя решимости? Лань Сичэнь опустил глаза, вспоминая резкое, строгое лицо Цзян Ваньиня, озаренное непринужденной улыбкой, и сердце его заныло. Еще больнее было от того, как быстро эта улыбка угасла, словно врата неприступной твердыни захлопнулись с лязгом, едва не прищемив кончик носа нежеланному лазутчику. - Ничего, - он вздохнул. - Глава ордена Цзян слишком хорошо воспитан, чтобы позволить себе… лишнее. Лишнюю улыбку, лишний взгляд, лишнего человека в своей жизни. Лань Сичэнь не мог упрекнуть Цзян Ваньиня в отсутствии вежливости, но из его уст она ранила сильнее острого клинка. Они еще несколько раз обедали вместе и пили чай, но глава ордена Цзян оставался мрачным и замкнутым, и говорил дежурные фразы, все более о том, что не желает обременять собой уважаемого главу ордена Лань, доводя тем самым Лань Сичэня то ли до отчаяния, то ли до зубовного скрежета. Он не знал, как подступиться к Цзян Ваньиню, чтобы не оскорбить его и не прогнать из Гу Су своими внезапными и неуместными признаниями. Великий заклинатель, первый из равных, Цзэу-цзюн был прискорбно неопытен во всем, что касалось любви. С детства Лань Хуань был хорошим, правильным, беспроблемным ребенком. Ответственный по своей натуре, он готовился к роли главы клана осознанно и кропотливо, и тогда ему казалось, что его будущее предопределено, и боги уготовили ему ровную, широкую дорогу. Прилежный в учении, одаренный тысячей добродетелей и вдобавок мягким, незлобливым характером, Лань Хуань был гордостью своей семьи, и стал со временем гордостью своего клана. Таким ему и следовало оставаться. Но тут его безоблачная жизнь кончилась. Война опалила каждого из них, особенно тех, кто видел своими глазами, как рушится в пламени вековое наследие их предков. Прошло три года, а Лань Сичэнь до сих пор просыпался порой от кошмара, в котором бежит прочь от горящих Облачных Глубин, прижимая к себе самое ценное, что было ему доверено, в спину ему дышат злые тени, а позади сражаются и гибнут дорогие ему люди, которых он вынужден был оставить. Это резало сердце пуще вражеского меча, но у главы ордена был долг, он не имел права поступать безрассудно. Лань Сичэню оставалось только бежать и верить в лучшее. Как он оказался слаб и беспомощен! Сильнейший заклинатель своего поколения, он был совершенно не приспособлен к обычной жизни. Кто знает, что стало бы с ним и со всем наследием Облачных Глубин, если бы не Мэн Яо, его внезапная помощь, поддержка, утешение. Возможно, Лань Сичэнь бы не умер, но точно жизнь его была бы куда как тяжелее. Оставалось лишь благодарить богов за ниспосланного друга и брата. Во время скитаний Лань Сичэнь чувствовал себя таким разбитым и подавленным. Он жадно ловил слухи о родных, всякий раз опасаясь узнать худшее, но боги и здесь миловали его. Добрый друг поддержал его смятенный дух, а удача помогла воссоединиться с близкими. Почти все они остались живы, лишь поминальная табличка отца появилась в Храме предков. Лань Сичэнь любил отца тихой, ровной любовью, но затворничество неизбежно отдалило их друг от друга. Они никогда не были отцом и сыном в полной мере этого слова, дядю Лань Сичэнь мог больше назвать отцом, чем Цинхэн-цзюня. Он скорбел, как положено прилежному сыну, но скорбь его не была глубока, поскольку его отец давно уже не принадлежал к этому миру. Борьба и хлопоты быстро вытеснили ее, почти свели на нет. Осталась лишь легкая печаль. Но, как выяснилось, это были далеко не все потрясения, которые уготовила ему судьба. Впервые это случилось на совете в Башне Коя три года назад. Лань Сичэнь до сих пор чувствовал на сердце жгучий рубец и помнил все в мельчайших подробностях: как отворилась дверь и в зал вошли люди в фиолетовых одеждах, которых никто здесь не ждал. Цзэу-цзюн и сам не верил в то, что от ордена Юньмэн Цзян осталось хоть что-то и бесконечно сожалел об этом, но втайне испытывал облегчение оттого, что Гу Су не постигла та же ужасная участь. И Лань Сичэню стало стыдно за это малодушное чувство, когда взгляд его упал на человека, который привел сюда остатки своего ордена. Цзян Ваньиня. Сначала Лань Сичэнь не узнал его, так сильно тот в одночасье изменился. Прежде Первый Нефрит не особенно обращал на него внимание. Юный наследник ордена Цзян был одногодкой с его младшим братом и одним из приглашенных адептов, кои во множестве стекались в Облачные Глубины. Он не блистал ни выдающимися талантами, ни остроумными выходками, скрываясь в тени своего неугомонного шисюна, и для Лань Сичэня был всего лишь одним из многих детей, головной болью его дядюшки. Но в зал Башни Коя вошел совсем другой человек. Цзян Ваньинь казался даже постаревшим прежде времени, и это выглядело пугающе. Он заметно исхудал, с лица сошла детская пухлость, заострив до крайности черты лица. Но запавшие глаза цвета стали горели таким невероятным огнем, что дух захватывало. Не дыша, Лань Сичэнь смотрел на этого человека, сраженный ощущением невероятной силы, которая исходила от его худой, напряженной, как натянутая тетива, фигуры. Эта сила не зависела от мощи золотого ядра, она была следствием несгибаемого духа, характера, закаленного ужасными испытаниями и горечью потерь. Лань Сичэнь смотрел на него и ощущал боль в сердце, будто что-то ужалило его в самую суть, и это мучительное, ноющее чувство с каждым мигом все сильнее разрасталось, достигнув пика, когда, затрещав искрами, в руке Цзян Ваньиня вспыхнул Цзыдянь и расколол огромный, тяжелый стол, не чураясь покарать глав орденов за недальновидность и высокомерие. Тогда Лань Сичэнь понял, что перед ним необычайный человек. Лишенный ядра, потерявший своих родителей, орден, все, что ему было дорого, Цзян Ваньинь не сломался, а, казалось, стал лишь сильнее, в полной мере проявив свою суть. Подобное вызывало уважение и у самых заядлых скептиков, а Лань Сичэня и вовсе охватило восхищение. Он сам не пережил и половины испытаний, что выпали на долю Цзян Ваньиня, и не знал, как бы себя повел, если бы лишился всего. Жил бы, конечно, дальше, жалкой тенью самого себя где-нибудь в уединении, и потому величавая, блистательная уверенность Цзян Ваньиня заставляла его, как и многих других, трепетать. Как ему удалось восстановить золотое ядро, ведь всем известно, что Сжигающий Ядра не оставляет шанса? Но он сделал это, причем в самые краткие сроки. Вот уж поистине заклинатель, живущий согласно девизу своего ордена. Наверное, это стало отправной точкой чувства, поселившегося в душе Лань Сичэня. Но тогда он лишь безотчетно наблюдал за этим человеком. Его притягивала эта внутренняя сила Цзян Ваньиня, хотелось получить ее часть, исцелиться, напитаться ею полностью, подарив взамен успокоение беспокойной, горделивой душе. Но это влечение не облекалось ни во что осознанное, Лань Сичэнь не задумывался, почему всякий раз, когда глава ордена Цзян оказывался поблизости, его взор сам собой поворачивался к фигуре в фиолетовом, в голове становилось пусто, появлялся звон в ушах, горло становилось слишком узким для полноценного вдоха, и дыхание его трепетало меж приоткрытых, пересохших губ. Так продолжалось до тех пор, пока однажды Не Минцзюэ вдруг не произнес с деликатностью молотка: - Да позови ты его уже выпить! Лань Сичэнь вздрогнул тогда, выпадая из транса, с удивлением и стыдом осознав, что потерял нить беседы. - Что? - переспросил он растерянно. Чифэн-цзюн закатил глаза. - Его, - он указал подбородком в сторону удалявшейся фигуры Цзян Ваньиня. - Выпить пригласи. - Зачем? - Лань Сичэнь одурело моргнул. - Ой, да брось! - фыркнул Не Минцзюэ. - Ты же замираешь на полуслове, стоит ему рядом появиться, и глаза у тебя стекленеют. Лань Сичэнь уставился на него. - Что ты такое говоришь?! Я не!.. - воскликнул он протестующе, на самом деле чувствуя лишь странное онемение. Но договорить очевидную ложь он не смог, только побледнел и отвернулся. До этого момента он чувствовал, но не осознавал. Теперь же закрывать глаза на суть происходящего больше не было возможности, и он сумел понять истоки своих желаний: и жгучего интереса, и непреодолимого притяжения, такое сильного, что хотелось идти за Цзян Ваньинем вслед, уткнуться носом ему в волосы, коснуться руки. И даже дурной нрав главы ордена Цзян не пугал, напротив предавал остроты. Цзян Ваньинь сочетал в себе изысканное воспитание, присущее благородному господину и яростные повадки стихийного бедствия. Лань Сичэня всякий раз бросало в жар, когда он становился свидетелем проявления темперамента главы Цзян, и он ничего не мог с собой поделать. Цзэу-цзюн всю жизнь считал себя спокойным человеком, неспособным на большие страсти. С детства ему было предначертано стать главой ордена, найти подходящую супругу, добродетельную и милую, и жить, как того требует его статус. Теперь же… Все словно понеслось кувырком. Его влечение к Цзян Ваньиню было столь мощным, что сопротивляться ему не доставало сил. Лань Сичэнь и не думал никогда, что способен так яростно вожделеть другого человека, мужчину, главу другого ордена. Но все эти доводы были беспомощны перед первым настоящим чувством, внезапно и настежь распахнувшим его сердце. Это была еще не любовь, лишь влюбленность, готовая перерасти в нечто ослепительное и всепоглощающее. Она складывалась из тысяч мелочей: случайных разговоров, поступков, взглядов. Как Цзян Ваньинь сражается, обращается с подчиненными, как меняется в кругу близких, как держится на совете. Лань Сичэнь не переставал наблюдать за ним, силясь найти в себе мужество подойти и признаться. Но шла война, и всё, на что он тогда решился - пригласить Цзян Ваньиня в Гу Су. Как ни крути, они отчаянно мало друг друга знали, но Лань Сичэнь надеялся, что однажды это изменится. Пусть только приедет в Облачные Глубины, пусть только даст ему шанс! Лань Сичэню столько нужно было ему сказать, о стольком расспросить!.. И вот он приехал, такой же мрачный и холодный, каким был все это время, такой же чужой. Отчего-то Цзэу-цзюну казалось, что смена обстановки благотворно подействует на его нрав, и здесь, в Гу Су, глава ордена Цзян позволит себе, наконец, хоть немного расслабиться и оттаять. Но, видно, он этого попросту не умел, что было крайне прискорбно, хоть Лань Сичэнь в это и не верил. Но проще было думать так, чем терзаться мыслью, что его целенаправленно игнорируют. Лань Сичэнь не привык себе лгать, но поддался слабости как можно дольше сохранять теплющуюся в сердце надежду. Тогда он начал искать причины в дурном самочувствии Цзян Ваньиня. Тот в самом деле выглядел измотанным и истощенным, хоть и старался держаться. У Цзэу-цзюна от этого сердце ныло, он замучил всех целителей в попытках добиться правды о его здоровье, так, что Лань Цзышу в конце концов влил в него самого чайник успокаивающего чая и отправил медитировать, “а не забивать себе голову всякими глупостями”. Лань Сичэню это не понравилось. Лань Цзышу так и не ответил на его вопросы о причинах состояния Цзян Ваньиня, ясно было лишь, что умереть немедленно их гостю в Гу Су никто не даст. Но оставалось еще множество не фатальных, но крайне неприятных вариантов. Цзэу-цзюн не был глупцом и прекрасно понимал, что такое чудо, как возвращение ядра после Сжигающего Ядра, ритуал не из легких. У него наверняка было множество “но”, крайне опасных и мучительных, иначе каждый бы прибегал к подобным услугам. Но сам Лань Сичэнь никогда не слышал ни о чем подобном, и не знал, где искать следы такой техники. Цзэу-цзюн с досадой нахмурился. Стоило получше поискать в библиотеке. Возможно, нечто подобное сохранилось среди трофеев, доставшихся одному из орденов от Вэней? Как славно, что скоро приедет Мэн Яо, и можно будет привлечь его к поискам, не раскрывая, конечно, сути. Достаточно того, что тайну его сердца знал Не Минцзюэ. Сейчас Лань Сичэнь лишь хотел понять, как дорого Цзян Ваньинь расплатился за данный ему шанс и как можно облегчить эту ношу. Разве не затем глава Цзян сюда приехал? Дурным хозяином окажется Цзэу-цзюн, если не сможет дать гостю обещанное. Так он успокаивал свое сердце, стоя в вечерней тьме плечом к плечу с названным братом. Не Минцзюэ, вот чудо, молчал, позволяя ему переваривать свои чувства в тишине, готовый оказать поддержку просто своим присутствием. Лань Сичэнь был ему за это бесконечно благодарен. - Спасибо, - сказал он тихо, способный, наконец, улыбнуться по-настоящему. - Было бы за что, - грубовато хмыкнул Не Минцзюэ и ободряюще хлопнул его по плечу. - Сдается мне, эргэ, ты просто слишком много думаешь вместо того, чтобы пойти уже и сделать. Лань Сичэнь смущенно отвел взгляд. Этот совет был так в духе его дагэ. Просто пойти и сделать. Легко сказать. Во всей это ситуации он не видел ничего простого. Легко было лишь все разрушить. Лань Сичэнь вздохнул. Тень вновь коснулась его сердца. - Я подумаю, - пообещал он, и сам рассмеялся невольно получившейся шутке.