Право на счастье

1520 г. Облачные глубины “Это ради его блага” - повторял про себя Лань Сичэнь, торопливо ступая по скользкой от росы каменной дорожке в сторону цзинши. Путь, который был ему хорошо известен, который он проделывал множество раз, теперь оказался таким коротким, что это было похоже на пытку. Сердце его стучало в горле, а глаза на бледном лице смотрели испуганно. Волосы растрепались от бега и ветра. Добравшись до вершины горы, Лань Сичэнь позволил себе остановиться в тени деревьев прежде, чем выйти на площадку перед домом, который он привык считать своим, а теперь отдал гостю. Цзян Ваньиню. От этой мысли продирало молнией по хребту: Цзян Ваньинь, такой далекий и недоступный, живет в его доме, ест за его столом, спит в его постели каждую ночь. Без него. Лань Сичэнь перевел дыхание, поправил волосы, убедился, что его налобная лента находится на положенном месте, а подол и рукава новой мантии - безупречны. Затем вышел из своего укрытия на площадку и постучал в дверь. Ему никто не ответил. Лань Сичэнь подождал еще немного и постучал снова. Цзинши окружала тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы, пением птиц и журчанием воды в водопаде. В замешательстве Цзэу-цзюн обошел дом. Он так летел сюда в абсолютном смятении, так боялся и хотел увидеть Цзян Ваньиня, сделать то необходимое и запретное, за что его следовало убить… И совсем не ожидал, что здесь никого не окажется. Окна были темны, створка со стороны сада - распахнута, ширма отодвинута, и было видно, что внутри пусто. Лань Сичэнь опустил голову, гадая, куда мог уйти глава Цзян. Стоит ли пойти поискать его или дождаться здесь? Рано или поздно он должен был сюда возвратиться, но… Лань Сичэнь тяжело сглотнул. Может, само Небо отводит его от глупости? Нет. Если бы дело было лишь в глупости и его собственных терзаниях охваченной огнем смятенной души, Лань Сичэнь никогда бы не посмел пересечь запретную черту. Но разговор с целителем практически не оставил ему шанса. Цзэу-цзюн славился своей честностью, но ради близких был готов на что угодно. Даже если после этого он потеряет всякий шанс на взаимность, на доверие, на уважение, жизнь и безопасность Ваньиня стоило гораздо дороже. “Он убьет меня, если узнает, но это все ради его блага” - снова и снова билось в его несчастной голове. Лань Сичэнь тяжело вздохнул и напоследок еще раз глянул в раскрытое окно. А так все хорошо начиналось, было полно сладостного ожидания и надежд. Он вовсе не думал обнаружить себя несколько дней спустя таким растерзанным под окнами цзинши. “На том самом месте, где ты стоял и бесстыдно наблюдал за ним в первую ночь. Помнишь? Помнишь, как ты смотрел на него во все глаза, точно босяк под окном женской бани? Как вспыхнул и дышать забыл, едва он снял свой гуань. Как сбежал, подобно вору, застигнутому на месте преступления, а потом до утра корчился на горячих простынях, сжимая себя в кулаке и мечтая, чтобы это была его рука…” “О-о-о, замолчи, все было не так! Это вышло случайно!” - попытался Лань Сичэнь оправдаться перед своей совестью, сам умирая от отчаяния, стыда и, о боги, тайного жара, убивавшего его и возносящего к небесам каждую ночь. “Но ты уже тогда ступил на этот путь, обманул его доверие, - ехидно пел голосок внутри. - Что же тебе помешает сделать еще один крохотный шаг? Это же, - голос хихикнул, - ради его блага”. Лань Сичэнь всхлипнул и схватился за виски. Лицо его горело. Он некоторое время стоял и дышал, пытаясь остудить свое тело, очистить разум. Цзэу-цзюн уже подумал было пойти к водопаду охладиться, как вдруг услышал шаги. Все в нем замерло. Это был Цзян Ваньинь, Лань Сичэнь его чувствовал, из тысячи тысяч бы узнал эту колкую ауру. И вдруг внутри него разом все угомонилось и опало, словно улеглась в пустыне песчаная буря, и земля стала гладкая, как стол. Цзян Ваньинь был здесь, и ему следовало сделать, что должно, а потом уже терзаться и размышлять. Больше не скрываясь, Лань Сичэнь вышел ему навстречу. Луна была такая яркая, низкая. Ее серебристый свет заливал все вокруг, преображая, меняя, превращая привычное в необычайное. Полнолуние - лучшее время время для совершения обрядов и худшее для принятия судьбоносных решений. И как же быть, когда нужно совершить и то, и другое? Цзян Ваньинь остановился в нескольких шагах от него, замер от звука собственного имени, такой настороженный и напряженный, готовый вот-вот сорваться с места, точно пущенная стрела, скрыться, обойти неожиданную преграду. Лань Сичэнь отчетливо прочитал это желание на его резком, с глубокими тенями, лице, и неуверенно улыбнулся. Какой же он был красивый! Говорят, что лотосы лучше всего при свете луны, но Цзян Ваньинь в своем фиолетовом одеянии больше напоминал сейчас цветок ириса, почти черный во тьме. Лань Сичэнь позволил себе некоторое время просто бездумно им полюбоваться, а затем произнес, сам не особенно отдавая себе отчет, что именно. “Луна сегодня особенно прекрасна”. Есть ли на свете большая банальная пошлость, что могла сорваться с его языка? Лань Сичэнь был готов голову себе оторвать, но внешне остался невозмутим. Он здесь не просто так, ему нужно исполнить долг, напомнил он себе. Тем более, что его не блиставший оригинальностью слог главе ордена Цзян тоже не понравился. Чтобы загладить свою оплошность, Лань Сичэнь перешел к делу. И это был тот случай, когда проще сделать, чем сказать. Еще сегодня утром всё было не так. Лань Сичэнь вышел из своей спальни, и его планы были вполне понятны. Он встал, позавтракал и отправился на встречу со своими братьями. Мэн Яо прибыл рано утром, едва Гу Су открыли свои врата. Некоторое время три брата потратили на формальности. Лань Сичэнь всё ждал, что они проявят дружелюбие друг к другу, но Не Минцзюэ был показательно холоден, а Мэн Яо - холодно любезен. Тяжко вздохнув, Лань Сичэнь извлёк из хранилища священные ноты в знак подтверждение акта священного союза, которому вынуждены были подчиниться оба его названных брата. После чего… У Лань Сичэня были планы привлечь Мэн Яо к поискам новых таинств, как вдруг после обряда успокоения в голову Цзэу-цзюну ударила простая мысль. Цзян Ваньянь по сути своей был похож на Чифэн-цзюна. Так отчего бы не попробовать те же методы на главе ордена Цзян? Скомкано попрощавшись, Лань Сичэнь ушёл в обитель целителей Гу Су, страшное для него теперь место. Цзэу-цзюн внутренне содрогался всякий раз, когда входил теперь под белоснежные своды и вынужден был задавать вопросы, зная, что правды на них может и не получить. Но сегодня он здесь, чтобы предлагать, а не спрашивать. Лань Цзышу встретил его крайне неприветливо. Посмотрел хмуро и предложил выметаться, если никто не собирается умереть вот прямо сейчас. Лань Сичэнь смутился и ощутил смутный укол вины. Верно он и в самом деле надоел целителю, и вообще вёл себя неподобающе главе ордена. "Как влюблённый дурак" - подсказал его внутренний голос. Что-то он в последнее время сделался разговорчивым. Лань Сичэнь вздохнул. - Ну, что теперь? - сжалился над ним Лань Цзышу, очевидно, полагая, что с влюблённого и безумца одинаково взятки гладки. От этой мысли Лань Сичэнь потупился. Отчего-то он был уверен, что старый целитель обо всём давно догадался. А, раз так, скоро это сделают и другие, не только Не Минцзюэ, но и весь Цзянху, и тогда… Что они тогда будут делать, особенно если Цзян Ваньинь не ответит ему взаимностью? Боги, как будет неловко, тем более перед ним… Впрочем, пока этого не случилось. Уж старик Лань точно будет молчать, усмехнется только чуть насмешливо и понимающе, как сейчас. - Чаю, - предложил он, так и не дождавшись от своего беспокойного главы ни слова. - Нет-нет, благодарю, - поспешил отказаться Лань Сичэнь. - Я ненадолго и… по делу. Кустистые брови Лань Цзышу стеклись к переносице. - Я надеюсь, все целы? - спросил он сурово. - Обряд успокоения прошёл удачно? - Да, всё удачно, - подтвердил Лань Сичэнь, присаживаясь напротив старика. - Тогда?.. - он вопросительно посмотрел на Цзэу-цзюня. - Я просто подумал… - Лань Сичэнь откашлялся. - Проводя обряд, я подумал, что нечто подобное могло бы подойти и главе ордена Цзян. Как вы считаете? Лань Сичэнь старался говорить спокойно и размеренно, как подобало воспитанному человеку, но последнюю фразу не удержался и выпалил слишком поспешно. Лань Цзышу некоторое время молчал, потирая свои сухие морщинистые руки. Затем, когда Лань Сичэнь успел уже пасть духом, произнёс: - Если бы всё было так просто, я бы и сам прописал главе ордена Цзян необходимые мелодии. Но, - он некоторое время колебался, думая, говорить или нет. Лань Сичэнь затаил дыхание: до этого момента целитель отказывался обсуждать с ним детали состояния Цзян Ваньиня под предлогом тайны пациента. Но, очевидно, теперь решил тайну частично раскрыть. - Но энергетические каналы главы Цзян слишком нестабильны. - Как это? - осторожно уточнил Лань Сичэнь. Он представлял, о чем говорит целитель, но ему было совершенно непонятно, что стало причиной подобной проблемы. Лань Цзышу повёл плечами. - Никто этого не знает, кроме того, кто позволил им раскрыться вновь, - произнёс он своим скрипучим, натреснутым голосом. - Порой у людей бывают недуги, от которых сосуды становятся слишком тонкими. При несоблюдении нужных мер они рвутся, и человек просто умирает от внутреннего кровотечения. Таким людям обычно противопоказаны большие нагрузки, а главе ордена Цзян… Что ж, ему бы лучше совсем не культивировать золотое ядро. Лань Сичэнь почувствовал, как холодеет что-то у него в груди, и холод этот распространяется по всему телу. - Он умрёт? - услышал он издалека свой собственный голос. Лань Цзышу покачал головой. - При должной осторожности нет, но глава Цзян, вероятно, излишне усердствовал в культивации, участие в битвах истощило его силы. Медитации должны укрепить тело и вернуть стабильность течению Ци. Однако, поскольку нам доподлинно неизвестно, каким образом были восстановлены его каналы, я бы не рекомендовал никаких лишних вмешательств. Лань Сичэню, который не сводил с целителя внимательного взгляда и ловил каждое его слово, вдруг показалось, что Лань Цзышу что-то утаивает. - Но?.. - аккуратно подтолкнул он. - Ну есть кое-что, - нехотя признался целитель. - Только я этого сделать не смогу и, скорее всего, никто не сможет, - он бросил на Лань Сичэня неожиданно острый взгляд. - Что вы имеете в виду? - уточнил тот, чувствуя недоумение. Что такого не мог лучший целитель Гу Су? - Обряд соприкосновения душ, - пояснил Лань Цзышу, заставив Цзэу-цзюна прикусить щеку изнутри. - Если его проведёт знающий человек, то сможет гораздо лучши понять картину целиком и подобрать более действенное лечение. Но такое приличествует совершать лишь спутникам на тропе совершенствования. Насколько мне известно, у главы Цзян такого нет, так что и говорить тут не о чем. Старик снова уколол Лань Сичэня этими своими глазами-бусинами, и от этого взгляда все в нем смешалось. - А что будет, если не совершить этот обряд? - тихо поинтересовался он. В голове его уже бешеным роем теснились всякие мысли. - Ничего, - сухо ответил старик. - Глава Цзян не умрет, но потеряет свое золотое ядро гораздо раньше, чем он, вероятно, того хочет. Лань Сичэнь остался сидеть, как громом пораженный. Потеря золотого ядра для всякого заклинателя трагедия, но для Цзян Ваньиня… Он же так любит свой Юньмэн, и у него совсем нет наследников, нет брата, на которого клан можно оставить. Молодой господин Вэй не в счет, он слишком легкомысленен, чтобы нести эту тяжкую ношу, да вдобавок его репутация… Лань Сичэнь нахмурился, отгоняя мрачные мысли. - Я вас понял, - произнес он и решительно поднялся. - Благодарю за честность, целитель Лань. Он сложил руки и поклонился. Старик с кряхтением поднялся, чтобы его проводить. - Не за что, глава Лань, - отмахнулся он, склоняя все же в поклоне. - На всякий случай помните: лишь при свете полной луны можно ясно разглядеть чужую душу и не обмануться. Лань Сичэнь выскочил от него, как ошпаренный и бросился прочь по дорожке мимо покоев адептов, мимо трапезной, прочь, подальше от людей. Ему никого не хотелось видеть и нужно было крепко подумать. Это было самое грандиозное сражение в его жизни. Сражение с самим собой, своей совестью, принципами, и Лань Сичэнь до сих пор не знал, выиграл ли его, и возможно ли в нем выиграть вообще. Самым простым решением на первый взгляд казалось взять и рассказать Цзян Ваньиню все, как есть, но Лань Сичэнь уже достаточно успел изучить его недоверчивую, подозрительную натуру, чтобы понимать, что это не сработает. Скорее всего, Цзян Ваньинь ему не поверит, а если и поверит, то откажет, предпочтя душевный покой зыбкому шансу на успех и переходу всех возможных границ, которые он столь тщательно оберегал. Но если Лань Сичэнь ничего ему не скажет и просто сделает это… Обряд соприкосновения душ не являлся чем-то сложным. Требовалось лишь концентрация и два человека, которые в достаточный степени доверяли друг другу. Но с моральной точки зрения… Нет. Это было хуже, чем публичное обнажение, чем изнасилование. Просто взять и без спросу залезть в чужую душу, увидеть без прикрас все тайные ее переломы, все, что люди обычно предпочитали скрывать от других, получить власть над самым сокровенным, самой сутью другого человека… Это требовало запредельного мужества даже между парой, ступившей на тропу самосовершенствования. А они и парой-то не являлись. “Но я же не собираюсь использовать это во зло, - оправдывался сам перед собой Лань Сичэнь. - Я сделаю это ради его блага. С большой долей вероятности он ничего не поймет и не узнает, и будет жить долго со своим золотым ядром”. Это ведь лучше, чем видеть, как дорогой тебе человек угасает и знать, что мог ему когда-то помочь, но не сделал этого. На кону стояло большее, чем личный эгоизм Лань Сичэня и Цзян Ваньиня. Даже если глава Цзян возненавидит его после этого, Юньмэн будет процветать и мир в Цзянху, уставшем от войны, продлится еще немного дольше. Стоит ли гордость одного блага целого мира? Определенно нет. Прислушается ли Цзян Ваньинь к подобным доводам? Возможно. А, может, и нет. “Признайся, что ты просто этого хочешь: залезть хоть раз ему под кожу, познать с ним запредельную близость, узнать его целиком, чтобы он открылся тебе…” Лань Сичэнь в отчаянии ударил кулаком по огромному камню, попавшемуся под руку, и тот раскололся в мелкую щепу. Проклятье! Да, он хотел, хотел безумно, каждый день, каждую ночь. Все его существо устремлялось к этому человеку с робостью и голодной жадностью первого чувства. Но… “Я хочу, чтобы он сделал это добровольно” - упрямо подумал он. “У тебя нет времени” - напомнил ему зравый смысл. Обряд следовало провести в полнолуние, а оно сегодня или через тридцать дней. Тогда Цзян Ваньинь покинет Гу Су, вынужденный вернуться к своим обязанностям. Орден не должен долго оставаться без главы. Лань Сичэнь прекрасно это понимал. Даже если у них выйдет сойтись, в итоге время окажется безвозвратно упущено. Цзян Ваньинь не получит должного лечения, и все окажется зря. Он, конечно, мог бы задержаться еще на тридцать дней… Мог бы? Лань Сичэнь опустился на землю и обхватил руками свои колени, ощущая себя таким беспомощным. Так он просидел достаточно долго, потеряв счет времени. “Я попрошу дозволения его осмотреть, - скрепя сердце, пришел он к компромиссу с собой. - И если он скажет “нет”... Что ж, значит так тому и быть. Попытаюсь найти другой способ”. Но Цзян Ваньинь сказал “да”, и это “да” прострелило Лань Сичэня навылет смесью отчаяния и счастья. Отчаяния от собственной лжи и счастья прикоснуться у нему. У него были такие холодные руки! У человека с такой горячей, пылкой душой не должно быть таких холодных рук. Лань Сичэнь сжал их в своих ладонях в попытках согреть, отдать все свое тепло. Он так желал, чтобы Цзян Ваньинь перестал мерзнуть, чтобы он вновь начал улыбаться, даже если эта улыбка будет предназначена не ему.