Право на счастье

1520 г. Облачные глубины Соприкосновение душ было самым личным из всего, что существовало на свете. Откровеннее наготы, интимнее соития. Лань Сичэнь закрыл глаза, сердце его замерло: сейчас, все случится сейчас. Он увидит душу Цзян Ваньиня, прикоснется к ней, проникнет в самую ее суть… Сейчас. Все мы приходим в мир целыми, подумал Лань Сичэнь, а жизнь оставляет на нас свои метки, насечки, зарубки. И мы вынуждены бродить по свету в поисках тех, кто сможет эти выбоины, нанесенные бытием, заполнить. У него тоже были свои выбоины. Совпадут ли они с тем, что он увидит? Едва ли сознание смертного было способно объять человеческую душу во всей ее полноте. Лань Сичэнь вдруг увидел перед внутренним взором фиолетовый кристалл, подобный вечерним сумеркам или грозовому небу. “Ваньинь… Ночь моя!” - он задохнулся восторга и боли, потому что первое прикосновению было подобно пронзившей его насквозь молнии. Молнии, которые во множестве испищряли эту душу. Лань Сичэнь судорожно вздохнул. Прикосновение к душе не было подобием чтения мыслей, невозможно было узнать, что именно когда-то нанесло увечья. Можно было лишь увидеть их во всей полноте. Он увидел. Множество трещин, мелких и глубоких, пронзавших до самой сути, смыкавшихся в единую точку, в единое понятие. Боль. “Кто? - вспыхнуло в душе Лань Сичэня негодование пополам с сумасшедшей болезненной нежностью. - Кто посмел ранить тебя? Вэни? Несомненно. Кто еще?” Цзэу-цзюн вдруг особенно отчетливо ощутил, что почти ничего не знает об этом человеке, о его глубинных страхах, сердечных тайнах. Об его истинной силе, что держала вместе намертво эти осколки напряжением воли, чувством долга. Любовью? Да, была здесь любовь, крепко замешанная на беспокойстве: любовь к родному Юньмэну, любовь к близким… Но, если только… Лань Сичэнь вздохнул и зажмурился. Если бы здесь нашлось место и любви к нему, их любви, смогла бы они исцелить и исправить хоть часть того, что случилось в прошлом? Смог бы Цзян Ваньинь обрести с ним счастье и покой? Лань Сичэнь безотчетно потянулся всем своим существом к его сути, объял ее мягкий серебристым сиянием своей души. Так выглядит его любовь? Если так, то она была прекрасна. Лань Сичэнь отчаянно желал, чтобы Цзян Ваньинь ее почувствовал, ощутил, как сильно его любят, как в нем нуждаются и готовы отдать все на свете, лишь бы сделать его счастливым, согреть, успокоить, чтобы вновь увидеть целой эту душу. Это сработало. Это начало работать. Лань Сичэнь ощутил, как под влиянием это света часть мелких трещин закрылась, изгладилась совсем. Это привело его в восторг: их души взаимодействовали, энергии совпали, словно так и должно было случиться. Словно Лань Сичэнь обрел единственного, кого искал всю свою жизнь. От этого чувства абсолютного тепла, уюта, счастья и целости хотелось плакать. Лань Сичэня переполняли чувства. Он был полон любви и щедро делился ею с чужой замерзшей, обездоленной душой. Пускай Цзян Ваньинь этого не знал, но это не мешало ему жадно раскрываться и тянуться навстречу. Никакая ложь, никакие доводы рассудка здесь не работали. Беспощадная, обнаженная честность без прикрас. Как бы ни хотелось Лань Сичэню вечно застыть в этом мгновении, в сокровенном единении с драгоценнейшим из людей, но все хорошее пролетало слишком быстро. Он в последний раз объял собою всю суть, впитывая, запоминая, улавливая мельчайшие черты, закрепляясь в самой сердцевине Цзян Ваньиня, чтобы быть рядом, следить, помогать, направлять исцеление в нужное русло. На миг его пробила тревога: что он делает? Цзян Ваньинь не давал согласия на это! Но в голове прозвучал знакомый голосок: “Это для его же блага”. Да, это было для его блага, а не потому что Лань Сичэню хотелось продлить этот невозможный и сладостный миг и сложить его в прочный союз. “Это ведь не будет ложью, - оправдывался он. - Я не сделаю ничего против его воли. Просто теперь я буду знать, в чем он нуждается”. В любви. Цзян Ваньинь безраздельно нуждался в его любви, и Лань Сичэнь был готов долго, терпеливо, сколько потребуется вливать эту любовь в него, как лучшее лекарство. Настои, мелодии, все это могло лишь поддержать, но не исцелить. А любовь… Лань Сичэнь открыл глаза, выплывая в этот мир. Он сидел на поляне, залитой светом полной луны, держал в руках руки того, с кем никогда не хотел расставаться, их души по-прежнему были связаны тонкой серебристой нитью. Лань Сичэнь уловил тревогу в серых глазах, ощутил острый укол чужого страха, беспокойство, неуюта, и потянулся усилием воли, чтобы мягким прикосновением смести все эти чувства. Ему это удалось, и Лань Сичэнь довольно улыбнулся. - Я знаю, что вам сыграть, - сказал он, торжествуя, хоть их руки, наконец разомкнулись. О, как ему хотелось уткнуться лицом в эти ладони, перецеловать каждый палец, поймать губами трепещущий на запястьях пульс!.. - Очень хорошо, - Лань Сичэнь почти физически ощутил, как Цзян Ваньинь вновь напрягается, словно уловив его тайные мысли и желания, старается отстраниться, закрыться, и испугался этого. - Вам понравится, - произнес он почти умоляюще, снимая с пояса Лебин. Лань Сичэню хотелось, чтобы от него не прятались, не скрывались, не возводили вновь эти ледяные стены, которые, он точно теперь знал, ранили их обоих. - Не бойтесь, - попросил он тихо и ласково. - Я не боюсь, - был грубый ответ. Цзян Ваньинь по-прежнему отказывался встречаться с ним взглядами, и это причиняло боль, но… Не следовало требовать невозможного. “Терпение, - строго напомнил Лань Сичэнь сам себе. - Дай ему время. Дай время вам обоим узнать друг друга, чтобы то, что случилось сегодня, стало хоть сколько нибудь оправдано”. Его преступление. Его вина. Теперь и Лань Сичэнь пристыженно отвел глаза. Да, Цзян Ваньиню нужна было его любовь, но кто сказал, что он этого хотел? От этой мысли что-то порвалось внутри. Потому такие обряды и проводят с открытыми глазами и добровольно, преодолевая последний рубеж к абсолютной близости. С этого никогда не начинаю, потому что помимо того, что человек чувствует, есть то, что он думает. А думать Цзян Ваньинь мог что угодно. Лань Сичэнь почти всхлипнул от отчаяния, давя в себе этот стыдный звук. Постепенно. Он будет играть Цзян Ваньиню каждый день, будет дарить исцеление и покой, будет видеть его и касаться его души. Можно ли желать большего? Быть может, они между делом смогут пройти по этой узкой, опасной дороге, полной каменистых преград? Ох. Как же это было непросто. Как же непросто будет. Но оно того стоило, Лань Сичэнь был уверен. С улыбкой он поднес к губам флейту и заиграл одну из своих любимых мелодий. Цзян Ваньинь чуть свел брови, прислушиваясь, ему было столь сильно не по себе, что Лань Сичэню до невозможности захотелось его обнять. “Все хорошо, - мысленно послал он импульс по их образовавшейся связи. - Я не причиню тебе вреда. Я тебе помогу. Слушай…” И Цзян Ваньинь слушал. Постепенно лицо его разгладилось, и на нем впервые воцарилось выражение абсолютного покоя. “Я никогда ему не расскажу о том, что сделал”, - с горькой нежность думал Лань Сичэнь. Мелодия флейты уплывала в небеса.