Право на счастье

1520 г. Облачные глубины Юньмэн пылал. Жар обжигал кожу, заставлял метаться в поисках выхода. Где-то здесь, среди огненных коридоров, должна быть дверь, Цзян Чэн это точно знал. Он бежал и поворачивал, чувствовал, как тлеет одежда. Где-то здесь были нян и ди, Вэй Ин и Яньли, и им грозила смертельная опасность. Хотя какой-то частью разума Цзян Чэн помнил, что Яньли здесь нет и быть не может, что она в Мэйшань Юй, страх забивал разум. Очередной поворот - и мертвый отец. Фиолетовая, шитая серебром мантия, спереди залита кровью. Кровь капает из приоткрытого рта. Но, самое ужасное, его глаза - открытые, мутные, как у дохлой рыбы, и такие жуткие. Равнодушные. Цзян Чэна едва не вывернуло от отвращения и боли, он слишком хорошо помнил этот взгляд, но до сих пор не мог поверить, не мог его принять. “Это не мой отец”. “Лучше бы ты не был моим сыном”. Он отпрянул, и что-то хрустнуло у него под ногой. Гребень, украшенный лотосами. Гребень был реален, так и не доставшийся его матери. Значит и отец… Цзян Чэн всхлипнул и проснулся. Он резко сел на кровати. Распущенные волосы растрепались, прилипли к мокрой от пота спине и шее. Цзян Чэн, часто дыша, прижал руку к груди, туда, где билось сердце. На коже еще ощущались следы огня, но куда сильнее болело внутри. Так остро, так невыносимо, будто кто-то загнал внутрь и сконцентрировал его страдания. Отец… Ему давно не снились кошмары, не снился горящий Юньмэн. Отчего же сейчас, когда ему было так хорошо, так спокойно? Вчера. Это было вчера. Поляна с кроликами, залитая лунным светом, нежная мелодия флейты и Цзэу-цзюн, Лань Сичэнь, который держал его за руки так, словно это было естественно. Цзян Чэн вздрогнул. Его продрала насквозь смесь стыда и вины. Вчера ему было хорошо, и вот расплата. Всё так обыденно и скверно. Лань Сичэнь. Цзян Чэн помнил до мельчайших деталей его улыбку, его сияющую белую мантию и сверкающие какими-то неизъяснимыми искрами глаза. Все это было так привлекательно и так далеко. Цзян Чэн перевернулся на бок и сердито, ударом кулака поправил нагревшуюся подушку. Лань Сичэнь… На боку тоже было неудобно. Воздух в цзиньши казался спертым. Цзян Чэн сел и раздраженно скрутил волосы в узел, а затем плюнул на правила приличия и стянул чжунъи. Воздух скользнул, наконец, по разгоряченной мокрой коже. Цзян Чэн поежился и обхватил себя руками. Скверно. Как скверно. Как ему было скверно. Он снова упал на кровать, раскинув руки, и немигающим взглядом уставился в потолок. Так он пролежал до утра. *** Вокруг пылал закат. Цзян Чэн сидел, прислонившись спиной к дереву, согнув одну ногу в колене, и ждал. Яркие оранжевые всполохи перекликались с тем, что ему снилось ночью, заставляя пребывать в смятении. Лань Сичэнь должен был вот-вот появиться. Первый Нефрит всегда отличался пунктуальностью и, если его не затянут дела ордена, вскоре он отыщет Цзян Чэна, устроится напротив, снимет с пояса флейту. И тогда… Что тогда? Польётся прекрасная мелодия, и Цзян Чэн вновь погрузится в то сладостное серебристое небытие? Или это был дар, что приходит лишь раз в жизни? Цзян Чэн опустил голову. Пальцы его сами собой выдирали с корнем травинки, но он этого не замечал. Когда на вершине холма показался Цзэу-цзюн, по бокам от него образовались чёрные борозды голой земли. Цзян Чэн поднялся и отряхнул руки, недоумевая, почему они грязные. Под ногтями у него остались чёрные полумесяцы, и Цзян Чэн поспешил спрятать руки за спину, имитируя военную стойку. - Итак? - он прокашлялся, с каждым мигом чувствуя себя всё глупее. Цзэу-цзюн, уже подходя, не сводил с него взора своих прекрасных глаз, и, конечно, от него не укрылось безобразие, которое он учинил. Лань Сичэнь улыбнулся, не насмешливо, нейтрально, словно ничего не случилось, и поздоровался: - Добрый вечер, глава Цзян. Как вы себя чувствуете? "Отвратительно. Ужасно, - промелькнуло к голове у Цзян Чэна. - Всю ночь не спал, и рядом с тобой почти на грани паники. Глупо, недостойно, отвратительно!" Но он проглотил весь этот бессвязный жалкий лепет и твёрдо, даже несколько грубо отрезал: - Благодарю. Я в порядке. В глазах Лань Сичэня мелькнула тень. Цзян Чэн поймал себя на мысли, что не сводит с него взгляда, ловит малейшее изменение на его лице. Так глупо. Так стыдно. Так… хорошо. Словно ему сказали, что он больше никогда не увидит солнца, и он отчаянно пытался насмотреться напоследок, прежде, чем погрузиться в вечную тьму. Цзян Чэн отвернулся, разрывая зрительный контакт, убегая и от него, и от себя хотя бы так, если не мог сделать это иначе. Сорваться с места и скрыться, затеряться в тени деревьев, было бы куда как странно и стыдно. Цзян Чэн потом не выдержал бы этого позора и не смог больше никогда посмотреть Цзэу-цзюну в глаза. - Начнём? - достиг его ушей мягкий, звучный голос. И вдруг словно серебристой волной его окатило изнутри, унося смятение, ужас, стыд и отчаяние. Раз - и словно кто-то забрал всё это, смыл налипшую грязь, принося взамен умиротворение. Цзян Чэн удивленно постоял, прислушиваясь к себе, не в силах понять, как это происходит. Затем вспомнил, что ему задали вопрос, и было бы невежливо игнорировать того, кто пришёл помочь и зря отнимать его время. - Да, - он решительно вскинул голову. - Мы должны вернуться на ту поляну? - предположил Цзян Чэн. - Не обязательно. Мы можем остаться здесь или пойти куда-то ещё. Туда, где вы будете чувствовать себя достаточно расслабленно. Голос Цзэу-цзюна звучал спокойно и доброжелательно, обезоруживающе располагая к себе. На такого человека невозможно было злиться, повышать голос, перед ним стыдно было вести себя недостойно. Так было всегда, с самого детства, а Цзян Чэну в последнее время казалось, что он только и делает, что роняет себя в его глазах. "Я буду чувствовать себя расслабленно в Юньмэне, в сотнях ли от тебя" - подумал он в сердцах и буркнул: - Мне всё равно. Цзэу-цзюн огляделся и, видимо счёл место достаточно подходящим. Закат догорал, внизу уже опустились сумерки, но здесь синева ещё соперничала с солнечным светом. - Здесь очень красиво, - произнёс Лань Сичэнь, откровенно любуясь уходящим солнцем. - Мне нравится это место. Здесь приятно посмотреть и подумать о чём-то большом и мелком одновременно. Обо всём и ни о чем. Так славно иногда позволить себе это после тяжких трудов и забот. Цзян Чэн кивнул. Он и сам чувствовал то же, что Лань Сичэнь, и пришёл сюда как раз за тем же, зачем приходил он. Только не достиг желаемого. - И как часто вам это удаётся? - невольно вырвалось у него. Цзэу-цзюн вопросительно на него посмотрел, и Цзян Чэн нехотя пояснил: - Отрешиться от проблем и ни о чем не думать. - Чаще да, чем нет, - охотно ответил Лань Сичэнь. Казалось, эта маленькая несуразная беседа доставляла ему истинное удовольствие. Удивительно, как мало надо по-настоящему просвещенному человеку. - Но, - улыбка его чуть погасла, - у всех бывают плохие дни. Невозможно, чтобы всегда светило солнце, да и вредно, как для природы, так и для души. Цзян Чэн снова кивнул. "Должно быть, в такие дни само солнце прячется за тучи, повинуясь мановению его души" - подумал он про себя с горькой насмешкой. Цзэу-цзюн сам был, как солнце, и мог соперничать с ним на небосводе, даже имя блестяще отражало его суть. В то время как Цзян Чэн… Что ж, как бы ему ни хотелось думать обратное, но правда была такова, что он не мог считать себя даже луной, которой, несомненно являлся Второй Нефрит. А он… он был разве что облаком, которое заставляло небесное светило хмуриться. Что ж, он не станет дожидаться ветра жизненных невзгод, что прогонит его, и уедет сам, когда настанет день. Печально только было сознавать, что с каждым мигом этот день становился всё ближе. Некоторое время они ещё стояли на вершине горы. Цзэу-цзюн провожал уходящее солнце, Цзян Чэн просто стоял рядом, стараясь ему не мешать. Вскоре он и сам впал в бездумное созерцание. Ему вдруг пришла в голову мысль, что он хочет простоять так вечность, на вершине, глядя, как солнце устраивается в оранжевых облаках, плечом к плечу с Лань Сичэнем. Но это желание было столь же недостижимым, как скоротечен бег солнца. *** Когда на горы, наконец, опустилась тьма, вдруг подул холодный пронзительный ветер, привет со снежных вершин. Цзян Чэн разом очнулся и увидел, как Лань Сичэнь невольно сжался, обхватив себя руками, и его волосы вместе с концами лобной ленты, и широкие рукава, и подол мантии, всё это развевал ветер. Так, что могущественнейший из заклинателей казался совсем беззащитным перед внезапным натиском снега и холода. Его мантия, смутно белевшая в темноте, выглядела слишком тонкой для такой ночи. Цзян Чэн потянулся было сорвать со своих плеч одеяние и укрыть его, но вовремя опомнился. Это же Лань Сичэнь, Первый Нефрит, что ему какой-то ветер. Он вырос в этих горах и привык. Здесь был его дом. Организм его, несомненно, был крепок и закален, как и полагалось великому заклинателю. Не то что у Цзян Чэна. Он скривился и сложил руки на груди в попытках замаскировать неуместный порыв. Цзэу-цзюн глянул на него весело и рассмеялся, словно холод подарил ему желанную свежесть. Лицо его в свете луны цвело румянцем, глаза блестели. - Ох, пойдёмте! - воскликнул он, продолжая посмеиваться. Его рука, сама собой скользнула Цзян Чэну под локоть, словно так и должно было быть, и Лань Сичэнь поспешил вниз, увлекая его за собой. - Поищем место поукромнее. Цзян Чэн даже опомниться не успел, лишь перебирал ногами, чтобы не споткнуться, как адепт, делавший первые шаги в постижении боевых искусств. Вскоре они оказались у цзиньши, там, где плескался водопад. На него выходила небольшая терраса, где приятно было посидеть, помедитировать или выпить чаю. Лань Сичэнь завёл его туда, и лишь затем отпустил. - Надеюсь, вы не против, - произнёс он несколько извиняющимся тоном, словно сконфуженный собственным поступком. Безрассудно. Он вёл себя безрассудно. Они оба так себя вели, но было проще не обращать на это внимания, не придавать значения, чем… придать. Тогда… Цзян Чэн нахмурился, сердце словно зависло у него в груди в шаге от падения в пропасть. Нет, этого лучше не касаться. Спокойнее, правильнее. Не будет так больно, а Цзян Чэну и так боли было довольно. - Всё в порядке, - проговорил он, опускаясь на колени в приличествующую человеку его положение позу. Цзэу-цзюн грациозно опустился напротив и достал флейту. Полилась мелодия, переплетаясь с шумом падающей воды, шелестом листвы и лунным светом. Светом, который вновь наполнил душу Цзян Чэна. *** - Это цзиньши когда-то принадлежало моему отцу, - произнёс Лань Сичэнь. Цзян Чэн после сеанса из вежливости и снизошедшего благодушия пригласил его на чай. Тот заметил, наконец, что руки главы Цзян недостаточно чистые, чтобы прикасаться к чайной чашке, и предложил помочь их вымыть в чаше водопада. Цзян Чэн согласился, чтобы не спорить и ним и не разбивать воцарившуюся атмосферу покоя, хотя в другой ситуации отказался бы в весьма грубой форме. Цзэу-цзюн в самом деле помог ему вымыть руки, точно тот был неразумным ребёнком, но… это было приятно. Словно забота, которой в жизни Цзян Чэна было не так уж много. Он не умел и не хотел принимать её, но Лань Сичэнь обладал какой-то неизъяснимой магией гасить его возражения. "Не оскорблять же его из-за этого" - думал Цзян Чэн устало. А, похоже, только так и можно было его оттолкнуть. "Он просто хороший человек и привык заботиться о своих братьях". Позже они сидели на террасе. Лань Сичэнь собственноручно заваривал чай и рассказывал: - Мой отец жил здесь во времена своего уединения. Голос его негромко лился, прерываемый журчанием воды. Цзян Чэн нахмурился. Его вдруг посетило нехорошее чувство. - Здесь? - переспросил он. - Да, - Лань Сичэнь казался совершенно спокойным и расслабленным. Чайник его заботил куда больше, чем факт, что в этом доме много лет сам себя держал в заточении его отец. - Здесь неподалёку есть ещё одно цзиньши. Там жила наша мать. После кончины родителей мы с Ванцзы выбрали их для уединения и медитации. Он поселился в домике матери, он всегда был к ней ближе, а я - здесь. Он закончил, наконец, заваривать чай и разлил его по тонким чашкам. - Получается я выгнал вас из дома? - уточнил Цзян Чэн, чувствуя нарастающую неловкость. Как же так? Он… - Вовсе нет, - Цзэу-цзюн глянул на него, ласково улыбаясь. - Обычно я живу в одном из павильонов рядом с библиотекой. Цзиньши для особых случаев, когда хочется побыть наедине с собой. Нет никаких неудобств. Цзян Чэн кивнул, принимая чашку из его рук, стараясь не задеть и краешка рукава, но их пальцы всё равно соприкоснулись. "Лань Сичэнь сделал это намеренно". Цзян Чэн не нашёлся, что ответить и решил отложить случившееся к тем вещам, о которых не стоит думать. Теперь он посмотрел на этот дом другими глазами и испытал немного неприятное чувство. Он знал кое-что об отце Лань Сичэня и его истории, и это не казалось ему правильным. В Юньмэне никогда бы так не поступил ни один глава. Удивительно, что в ордене, который больше всех чтит правила, случилось подобное. - Должно быть, это цзиньши для вас особенно ценно, - произнёс он, не зная, какие эмоции должен испытывать по этому поводу. Лань Сичэнь улыбнулся чуть печально. - Мы с отцом не были особенно близки, - признался он уклончиво, - но я любил его. У нас была… необычная семья. Цзян Чэн утопил ответ в чашке чая. У них тоже была необычная семья. Впрочем, если так посмотреть, много ли найдётся семей, которые по-настоящему счастливы? Эта мысль заставила его вздохнуть. - Но все же я рад, что вы согласились приехать, и теперь живете здесь, - добавил Лань Сичэнь, и в сердце Цзян Чэна против воли разлилось приятное чувство. *** Юньмэн пылал. Вековые стены трещали, балки гудели, грозя вот-вот обрушиться на голову, коридоры сужались и нечем становилось дышать. Цзян Чэн бежал. Плечи его обгорели от тлеющей одежды, волосы нагрелись, грозясь вот-вот вспыхнуть. Последним отчаянным усилием он вырвался на улицу. Дом за ним рухнул, сложился, погребая под собой останки его отца (как такое может быть? Ведь он умер во дворе вместе с матушкой, до конца отражая атаки врага!) Воздух затопил лёгкие, выбил все мысли. Некоторое время Цзян Чэн стоял на коленях и дышал, забыв про всё на свете. А когда наконец поднял голову, увидел её. Мать. Она стояла посреди двора спиной к нему: в одной руке меч, в другой Цзыдянь (только теперь Цзян Чэн осознал, что его палец пуст, а он ведь так привык к этому серебристому потрескивающему холодку!). Стояла так словно готовясь отражать атаки врагов. Цзян Чэн рывком поднялся на ноги и кинулся к ней, чтобы встать рядом. - Матушка! - воскликнул он. - Я здесь! Я помогу! Он судорожно зашарил по земле в поисках хоть какого оружия, но всё, что он видел, были лишь трупы, трупы, трупы. С раздутыми животами, обожженые, изрубленные, словно извергнутые самим Диюем. Ничего, он найдёт что-то, что-нибудь найдёт… Он не сдастся, не бросит нян, как тогда! Отголоски отчаяния, вины и удара потери отразился в нём, а в следующий миг Цзян Чэна свалил на землю мощный, обжигающий удар. Она возвышалась над ним, его мать. Огонь бил ей в спину, и он совсем не видел её лица, отчего становилось ещё горше и страшнее. - М-мама, - заикаясь, выдохнул он, точно в раннем детстве, когда мать впервые на него рассердилась, впервые напугала его своей ненавистью. - Ты?! - прогремела она. - Поможешь?! Чем ты можешь помочь, жалкий червяк?! На него один за другим посыпались удары Цзыдяня. Цзян Чэн сжался, снова такой маленький, слишком маленький, чтобы держать удар, чтобы дать отпор. А перед матерью у него никогда не было и шанса. - Может, сгинешь, позор семьи?! Провалишься в бездну?! Перестанешь, наконец, существовать?! Удары продолжали сыпаться и сыпаться. Цзян Чэн пытался укрыться, уклониться от них, и не мог: руки, плечи, спина, - всё горело. Особенно доставалось пальцам, которыми он прикрывал лицо, но и на него легла жгучая полоса. - Ооо, сгинь! Сгинь! Стань сильным! Великим! Достойным! Боги, боги! За что мне такое наказание?! За что такая немилость?! Его мать страшно заревела, зарыдала, словно не в силах больше держать внутри скопившийся гнев, обиду, разочарование. И всё это, всё бесконечным потоком выливалось на Цзян Чэна. Тот замер, больше не закрываясь. Мать упала на колени рядом, придавленная собственным горем. Цзян Чэн, не размышляя, подполз к ней, обнял онемевшими руками. - Матушка, - прошептал он всхлипывая, глотая слезы. Как же ему было жаль! Как он любил её! Цзян Чэну, как никогда, хотелось, чтобы она это узнала, почувствовала, хотя бы сейчас. Больше шанса сказать об этом у него не будет, откуда-то он это знал. Но вместо этого… Вместо этого он залепетал, слизывая слезы: - Не переживай матушка, всё хорошо. Всё будет хорошо! Я возродил орден, он… с ним всё в порядке. - В порядке?! - взревела мадам Юй, словно очнувшись, выйдя из транса. - Да что может быть в порядке рядом с тобой, неумехой, бездарностью?! Она с силой оттолкнула его, вскочила и удары вновь посыпались градом. - Убирайся! Ничтожество! Мне нужен настоящий наследник! Её крики становились всё тише, словно уносясь вдаль. Цзян Чэн проснулся. *** Он лежал на полу, свалившись с кровати. Лежал в той самой защитной позе, которую помнил во сне. Тело его онемело, кожа горела, будто его и впрямь долго и жестоко хлестали. Цзян Чэн сел. В голове было пусто. Он поднял дрожащую руку и коснулся лица. Оно было мокрым от слез и… ох. Пальцы наткнулись на ссадину. И… он медленно опустил руку и взглянул на неё внимательнее. Левая покраснела и вспухла следами рубцов. На правой тускло поблескивал Цзыдянь. Она была девственно чиста. Цзян Чэн пошатнулся и оперся здоровой рукой об пол. Посидел некоторое время, собираясь с мыслями, затем снял мокрое от пота и крови чжуньи и отбросил в сторону. До утра упорно медитировал, чтобы от ран не осталось и следа. Кожа ещё оставалась красной и чувствительной, когда он вышел на негнущихся ногах, чтобы обмыться под ледяными струями водопада. Наконец, обессиленный, вернулся в цзиньши, рухнул на кровать и проспал несколько часов без сновидений.