Право на счастье

1520 г. Облачные глубины - Что с тобой? Над Облачными глубинами занимался рассвет. Лань Сичэнь провожал Не Минцзюэ, испытывая при этом смешанные чувства. Он и не хотел, чтобы брат уезжал, ведь он был единственным, посвященным в его тайну, и желал, чтобы все оставили его. Все, кроме Цзян Ваньиня. - Ничего. Не знаю, - Лань Сичэнь потер усталое лицо. Он так плохо спал в последние ночи, всякий раз его будто что-то подкидывало, а позже он лежал, рассматривая потолок, не в силах заснуть. - У меня такое ощущение, что я делаю все не так. Плечи его понуро опустились. Клубок эмоций не давал ни думать, ни дышать. Дело было не только в предательстве, ведь, как ни крути, он совершил нечто запретное без дозволения Цзян Ваньиня. С тех пор, как он перешел черту, Лань Сичэню казалось, что каждый его следующий шаг ведет в пропасть. Не даром Путь предполагал благочестие во всем, ведь всякое отклонение всегда выливалось в муки и страдания. Не Минцзюэ нахмурился. - Ты так и не поговорил с ним, - констатировал он. Лань Сичэнь невольно покраснел и еле, на выдохе, выдавил из себя: - Нет. - Ну и дурак, - грубо проворчал Чифэн-цзюн. - Скажи ему сам, пока это не сделали какие-нибудь доброохоты. С этими словами он посмотрел полным неприязни взглядом в сторону безмолвных павильонов, в одном из которых еще спал в этот час Мэн Яо. Сердце Лань Сичэня кольнуло горечью. Отношения между его названными братьями так и не потеплели, напротив, казалось, сделались еще напряженнее. Он совершенно не понимал, с чем это связано, ведь Мэн Яо был всегда безукоризненно вежлив со старшим братом и никогда не высказывал ему непочтительности. И последнее, что мог Лань Сичэнь представить, так это то, что Мэн Яо решит навредить ему. Но… Что-то было в словах Не Минцзюэ, что-то такое, заставившее Лань Сичэня испытать досаду и страх. Мэн Яо, несомненно, был человеком умным и проницательным, вопрос времени, когда он догадается о чувствах Лань Сичэня к главе Цзян, но почему-то ему вовсе не хотелось, чтобы младший брат об этом узнал. Но почему - здравого ответа себе Цзэу-цзюн дать не мог. - Ты прав, дагэ, - ответил он тихо. - Я скажу. Не Минцзюэ кивнул и ободряюще коснулся его плеча, но лицо его осталось мрачным и озабоченным. - Я не прощаюсь надолго, встретимся на состязании, но… - он снова тревожно оглянулся на спящие дома, - если что-то случится - пиши. Я приеду, не медля. Лань Сичэнь благодарно кивнул. - Спасибо тебе, дагэ, - искренне сказал он. - Пока не за что, - Чифэн-цзюн поджал губы, а затем поправил саблю и вышел за ворота. Лань Сичэнь смотрел ему вслед. В этот момент ему отчего-то очень сильно захотелось, чтобы вместе с Не Минцзюэ ушел и Мэн Яо. *** Когда Цзян Чэн снова открыл глаза, в окно уже во всю светило солнце. “Час Лошади” - определил он на глаз и с трудом перевернулся на спину. Лицо еще саднило. Цзян Чэн не решился бы посмотреть на себя в медное зеркало, он и так чувствовал, что выглядит скверно. Однако последнее, что ему хотелось, так это чтобы кто-то застал его в таком виде. Он заставил себя вскочить с кровати и принялся одеваться. Окровавленное чжунъи так и осталось валяться на полу, там, где его Цзян Чэн бросил прошлой ночью. Он поднял ком белой ткани, испещренной теперь бурыми потеками, и расправил ее. Плечи, спина, руки. - все разом загорелось и зачесалось. Нахмурившись, Цзян Чэн свернул чжунъи и убрал его в комод. Надо было улучить момент и сжечь неприятное свидетельство минувшей ночи. Кожа все еще была красная и чувствительная, несмотря на все приложенные усилия, но хотя бы рубцы сошли. По-хорошему надо было обратиться к целителю, то, что с ним происходило, определенно выходило за рамки нормы, но… Цзян Чэну было стыдно даже представить, чтобы он открыл рот и рассказал о том, что ему снилось. Это было так унизительно, так ослепляюще жалко, что вызывало тошноту. Цзян Чэн обхватил себя руками, на миг ощутив острый приступ отчаяния и беспомощности, словно часть его до сих пор находилась в том кошмаре. Почему именно здесь? Почему сейчас, когда ему следовало сохранять ясную голову и достаточную твердость, чтобы не упасть в грязь лицом перед Цзэу-цзюном? Одна мысль об этом человеке, одно воспоминание о его белоснежном, сияющем образе, вспыхнувшем на внутренней стороне век, всколыхнуло бурю в душе Цзян Чэна. Он поднял свою руку, коснулся лица и понял, что кожа его горит, не только от последствий удара, но и от жара, который затопил его целиком. Этот жар тоже был стыдный, унизительный и вызывал желание то ли побиться головой об стену, то ли утопиться в ближайшем пруду, лишь бы не дать и частице его выйти наружу. Ведь если Цзэу-цзюн узнает… Нет, этого позора Цзян Чэн не переживет. Он и так полночи думал, как бы было хорошо, если бы Лань Сичэнь пришел и просто лег рядом. Тихо, мучительно простонав сквозь зубы, Цзян Чэн рывками принялся одеваться. Он уйдет отсюда, уйдет куда подальше, спрячется и не покажется на глаза Цзэу-цзюну, пока вновь не овладеет собой, пока не сойдут следы минувшей ночи. Ему не хотелось ни расспросов, ни жалости, а то, чего ему хотелось, он никогда не посмел бы ни попросить, ни взять, потому что это было дико и неправильно, и в первую очередь в глазах самого праведного Первого нефрита. В дверь поскреблись. Цзян Чэн вздрогнул и разозлился. Меч сам собой влетел в его руку, и он раздраженно прицепил его к поясу. Судя по звукам, это был какой-нибудь адепт. - Я занят, - рявкнул он. По ту сторону двери на миг воцарилась тишина, а затем надломленный страхом голосок воскликнул: - Но глава Цзян… Глава Лань приглашает вас отобедать с ним. Цзян Чэн стиснул зубы так, что заходили желваки. Этого еще не хватало. - Скажи ему, что мне нужно помедитировать, - отрезал он и добавил более спокойным тоном, устыдившись собственного порыва: - Передай уважаемому главе мои извинения. - Да, глава Цзян, - в голоске адепта проскользнула неуверенность и нотка разочарования. Означало ли это, что Цзэу-цзюн не примет отказа и нарисуется на пороге цзиньши со своим участливым видом? Или он оскорбится и не появится вообще? Не в силах больше думать об этом, Цзян Чэн просто взял и сиганул в открытое окно. *** - Мы ждем кого-то еще, брат? Разве Чифэн-цзюн не уехал? Надо послать ему письмо с извинениями, что не смог проводить, - меж бровей Мэй Яо появилась складочка, но глаза его оставались ясными. Это опечалило Лань Сичэня. - Что такого случилось между вами, что вы никак не можете подружиться? - спросил он в сердцах. По губам Мэн Яо скользнула улыбка. - Не переживай об этом, - голос его смягчился. - Чифэн-цзюн непростой человек, вдобавок глава клана. Ему должно быть унизительно иметь в братьях такого человека, как я. Лань Сичэнь удивленно вскинулся. - Что ты такое говоришь? - воскликнул он. - Не Минцзюэ… Чифэн-цзюн благородный человек. Да, он порой бывает резок, но всегда судит людей по делам. А ты… Я обязан тебе слишком многим, чтобы он не мог этого не оценить. Вдобавок он согласился принять твою помощь в обряде успокоения. Неужели ты думаешь, что он бы сделал это, если бы не доверял тебе? Мэн Яо отвел глаза, но на его губах продолжала цвести неопределенная улыбка. - В самом деле, брат, я об этом как-то не подумал, - произнес он, как показалось Лань Сичэню, несколько сконфуженно. - Тем более мне следует написать старшему брату письмо с извинениями. - Да, пожалуй, - как только вопрос показался Лань Сичэню решенным, внимание его вновь сосредоточилось на другом. Он все поглядывал на дверь, ожидая звука твердых, уверенных шагов и того головокружительного, волнующего ощущения колючей, потрескивающей ауры, которое охватывало его всякий раз, когда Цзян Ваньинь входил в помещение. Но время шло, остывал в чайнике чай, а никто так и не появился. - Так кого мы ждем? - напомнил о себе Мэн Яо. Лань Сичэнь слегка смутился и ощутил укол вины оттого, что так легко забыл о его присутствии. - Я пригласил на обед главу Цзян, - ответил он, словно это была самая естественная вещь на свете. На самом деле так оно и было, но как сильно менялось понятие простой совместной трапезы, когда человек, который разделяет с тобой пищу, для тебя особенно дорог. Лань Сичэнь почувствовал, что начал краснеть, а Мэн Яо, как назло, все не отводил взгляда от его лица. Пауза между ними затягивалась, делая атмосферу все более неловкой. Положение спас быстрый топоток. Дверь распахнулась, и на пороге показался запыхавшийся адепт, которого Лань Сичэнь послал к Цзян Ваньиню. Миг в душе еще теплилась надежда, но вот адепт согнулся в почтительном поклоне и воскликнул: - Глава Лань, глава Цзян просил передать свои извинения. Он не сможет принять ваше приглашение. - Вот как? - вслед за мимолетным замешательством сердце кольнула тревога. - Он не назвал причины? Вдруг его состояние ухудшилось? Вдруг Цзян Ваньиню нужна помощь?!. - Глава Цзян сказал, что будет медитировать, - ответил адепт, снова поклонившись. - Хорошо. Спасибо, можешь идти, - произнес Лань Сичэнь, все еще хмурясь. - Что ж, давай начинать, - беспечный голос Мэй Яо вывел его из тревожного транса. - Да, конечно, - несколько замедленно ответил он и потянулся к чуть теплому рису. - Спасибо, что согласился подождать. И снова замолчал, делая вид, что поглощен едой, и вовсе не пытается закидать рисом воцарившуюся в животе сосущую пустоту. Это была самая тихая трапеза в его жизни. Он не чувствовал совершенно, что ест, и мысли его были далеко отсюда. - Прости, - покаянно произнес он, когда пришел слуга, чтобы сменить чайник. Мэн Яо буквально пронзил его пристальным взглядом. - Что тебя тревожит, брат? - спросил он с таким искренним беспокойством, что Лань Сичэню стало совестно. Он взял в руки чашку, чтобы хоть чем-то их занять, и покачал головой. - Все в порядке, не тревожься, - он слабо улыбнулся. - Просто задумался. - О чем? - проговорил Мэн Яо с явной настойчивостью. Лань Сичэнь слегка поморщился. - О разном, - мало ли тревог у главы ордена. Настойчивость Мэн Яо его не раздражала, он бы и сам в такой ситуации постарался докопаться до сути, понять, что тревожит близкого человека, и как он может помочь. Но проблема заключалась в том, что помочь самому Лань Сичэню никто не мог, оттого любой разговор казался ему бессмысленным. - О главе Цзян, не так ли? - голос Мэн Яо прозвучал как-то странно. Лань Сичэнь перестал наконец чувствовать на себе его давящий, всепроникающий взгляд, и заметил, что тот разглядывает узоры на столе. Улыбка на его губах держалась, как приклеенная. На миг чувство неясной тревоги охватило Лань Сичэня от этого его вида, но это длилось всего несколько ударов сердца. Словно камень упал в пруд, оставляя круги на воде, и вот они исчезли. Мэн Яо снова стал самим собой: спокойным и доброжелательным. Запоздало Лань Сичэня догнал вопрос. Он некоторое время молчал, глядя перед собой невидящими глазами, а затем ответил: - Да. Восстановление золотого ядра главы Цзян протекает хорошо, но есть некоторое трудности. Он мой гость, и я беспокоюсь о нем. Это была чистая правда, достаточно благовидная, чтобы произнести ее вслух, и достаточно очевидная, но Мэн Яо вскинул брови так, словно слова гэгэ его удивили. - Но что заставляет тебя тревожиться? - спросил он с искренним непониманием. - Разве забота о главе Цзян - не удел целителей? Ты сделал, кажется, все, что полагалось гостеприимному хозяину. Никто не упрекнет тебя в непочтительности и равнодушии, и никто не потребует большего. - Да, все это, конечно, так, но я помогаю целителю укреплять духовные каналы главы Цзян, оттого чувствую свою ответственность, - произнес Лань Сичэнь. И это тоже была правда, маскирующая собой куда более глубокие причины для тревоги. - Вот как, - меж изящных бровей Мэн Яо пролегла едва заметная складочка. - Это весьма… любопытно, - медленно произнес он, подбирая слова. - Пойми, - лицо его вновь оживилось, - случай главы Цзян довольно редок, если не сказать - уникален. Мне, конечно, любопытно узнать больше. Я не требую тебя раскрывать тайны Гу Су, - быстро добавил Мэн Яо, чувствуя, что Лань Сичэнь хочет возразить. - Но если в общих чертах?.. Лань Сичэнь подумал и согласился: - Ну, что ж, в общих чертах… Он и впрямь не собирался выдавать никаких секретов, но не хотел, чтобы Мэн Яо подумал, что он скрывает от него что-то. Не хотел нанести обиду и пренебречь их братскими чувствами. Мэн Яо такого не заслужил, он и так был достаточно терпелив, чтобы возможно было и дальше его игнорировать. *** За время своей жизни в Гу Су в качестве адепта Цзян Чэн неплохо успел изучить окрестности. Во многом это случилось благодаря неугомонности Вэй Ина, его неспособности усидеть на месте и вести себя прилично. Цзян Чэн ходил за ним почти везде, чтобы шисюн не натворил ничего, способного опорочить клан Юньмэн Цзян, но тот все равно находил способы это сделать. В такие моменты Цзян Чэн чувствовал себя особенно бесполезным и беспомощным, но, если быть честным, в глубине души ему нравилось проводить время с Вэй Ином, нравилась, хоть и тревожила, его безбашенность и обаятельная легкость. С ним всегда было весело и интересно, он давал Цзян Чэну возможность, вольно или невольно, выйти за рамки, установленные для наследника Великого ордена, расслабиться и побыть собой. Они много раз сбегали после наступления комендантского часа в компании Не Хуайсана, которому в Гу Су позволялось многое, чтобы поохотиться или распить тайком Улыбку императора. У них появилось несколько укромных местечек, где можно было укрыться от всевидящего взора Лань Цижэня и его нотаций, порезвиться и посмеяться вдосталь, или просто поваляться на траве, отдаваясь безделью, страшному греху в Гу Су Лань. Предаваться безделью Цзян Чэн не собирался. Он достаточно насиделся за время своих медитативных практик, и теперь чувствовал ,что ему необходимо размяться, сделать хоть что-нибудь физически, выпустить энергию и скопившийся пар, иначе он с ума сойдет. Может, и кошмары были продиктованы вынужденным бездействием? Ведь до приезда в Гу Су Цзян Чэн не мог себе позволить ни минуты покоя: война, дела ордена, - все это занимало его целиком днем и порой ночью, не позволяя задуматься о чем-то, кроме решения насущных проблем. Теперь же… Да, он определенно размяк и разленился. Цзян Чэн не собирался нарушать запрета целителя Лань на использование Ци. Он понимал всю важность соблюдения правил и дисциплины как в учении, так и в лечении. Он хотел просто хоть чем-то себя занять, чтобы его жизнь перестала крутиться вокруг Цзэу-цзюна. Тогда, может быть, его отпустит. И он был действительно счастлив, выполняя канон. Мышцы его тянулись с усилием и болью. Он сосредоточился на этих чувствах, на ощущениях своего тела, полностью в них погрузился, следя за тем, чтобы правильно поставить руку и ногу, до конца повернуть корпус, точно выполнить мах. Постепенно напряжение, скопившееся в нем, выходило вместе с тяжестью, тело становилось пластичнее, вспоминало, как нужно работать, и уже лучше поддавалось контролю. Ох, как он был счастлив! Некоторое время Цзян Чэн перетекал из одной позы в другую, наслаждаясь обретенным контролем, затем этого стало ему мало. Он достал меч и принялся тренировать удары так, словно у него никогда не было духовных сил. Так, словно он был совсем маленьким ребенком, и они с Вэй Усянем дрались на деревянных палках, воображая себя великими заклинателями. Время пролетело незаметно. Солнце переместилось из центра поляны в макушкам деревьев и налилось вечерним медовым цветом, когда Цзян Чэн, наконец, остановился и упал на траву, раскинув руки. Он был весь мокрый, тело его ныло, но он чувствовал себя куда живее, чем прежде. Кровь гудела, сердцебиение постепенно успокаивалось. Цзян Чэн понял, что зверски хочет пить, и добрался до ручейка. Там напился и умылся студеной горной водой, от которой зубы сводило. Отряхиваясь и морщась, он снова вернулся на поляну и улегся под деревом. Можно было соорудить силки и поймать парочку кроликов, провести ночь под открытым небом. Возвращаться в цзиньши отчаянно не хотелось. Цзян Чэн боялся, что там его нагонят мысли, кошмары и страхи, от которых он столько времени пытался избавиться. Да, остаться здесь было бы прекрасно. Сейчас он только немного полежит, отдохнет, и пойдет добывать себе ужин. Стоило попутно запасти побольше хвороста: ночи в горах все еще были холодные. Уже предвкушая, как приятно проведет грядущую ночь, Цзян Чэн представил, каким окажется небо в обрамлении деревьев, как можно будет лежать, смотреть в синюю бездну, любоваться мерцанием звезд и просто быть, плыть сквозь пространство и время. И звезды здесь, в Гу Су, не похожи на те, к которым он привык в Пристани Лотоса. Они ближе, оттого кажутся большими и яркими. Как глаза Лань Сичэня. Ругнувшись, Цзян Чэн вскочил, как ошпаренный, и в ярости принялся рубить окружавшие его деревья так, словно это были воскресшие ублюдки из клана Вень, словно от его силы и мастерства зависела жизнь его семьи. Щепки летели во все стороны, золотое ядро вспыхнуло и запульсировало, разгоняя по телу Ци. Меч выскользнул из пальцев и привычно взлетел, покорный воле хозяина. Цзян Чэн оскалился в свирепом восторге, чувствуя, как сила наполняет его. С яростным рыком он посылал Саньду в разные стороны, отбиваясь от невидимых монстров, нещадно рубя вековые стволы. Листья и ветки летали вокруг в абсолютном хаосе, скорость была сумасшедшая. Только она позволила вновь опустошить голову, взять над собой контроль, оскалиться от какого-то неправильного, злого счастья. Он сможет, он… В нем поднималось что-то, темное и мрачное. Весь тот грязный ком из ужаса, боли, вины и отрицания самого себя. Все, что он копил и держал в себе долгие годы, что тайно взращивалось и крепло, обвивая его легкие и сердце, подобно ядовитой лиане. О, да, теперь он вдруг почувствовал, понял, что это неплохо. “Ты мечтал о силе - так вот она, стоит руку протянуть. Она рядом. Всю жизнь дремала в тебе. Ты силен. О, как ты невероятно силен!..” Золотое ядро пронзило болью, но что эта боль по сравнению с силой? Ничтожная цена. Голова горела и кружилась от сознания собственного могущества. Цзян Чэн скалился, не понимая, что его лицо искажает отвратительная гримаса. Вся его грязь и слабость теперь были перед ним, как на ладони, и они же стали его силой. Оттолкнувшись от земли, Цзян Чэн взвился в небо, посылая наугад свой меч. Цзин-н-ь! Неожиданная преграда, сопротивление чего-то мощного, кристально-чистого, не запятнанного грязью. Его грязью, его слабостью. Меч ударился об меч. Два заклинателя застыли на поляне, затерянной в горах, и Цзян Чэн, конечно, узнал, понял с первого мига, кто был вторым. - Ваньинь! - крик Лань Сичэня звучал так отчаянно, полный невообразимого ужаса. Цзян Чэн медленно обернулся. Он все еще улыбался, но понимая, не видя себя, только перекошенное болью и страхом лицо Лань Сичэня. Такого чистого, могущественного, недосягаемого, но теперь… И теперь ему по-прежнему больше всего на свете хотелось сбежать. Жжение в груди нарастало, Саньду пришел в движение, скрежеща об Шоюэ, искры посыпались в разные стороны. Деревья стояли, будто в огне, подсвеченные закатным солнцем. Такой же огонь пылал в душе Цзян Чэна. В смятении, он снова, усилием воли попытался разжечь в своей душе этот мрачный огонь, недавно дававший ему такую невероятную силу… - Ваньинь! - голос Лань Сичэня звучал надсадно, словно от напрягался изо всех сил, чтобы сдерживать… себя? Или своего противника? - Ваньинь, нет! Остановись! Цзян Чэн склонил голову на бок, Саньду словно в стену, уперся в чужую силу. Отчаяние, стыд, голод, все смешалось в нем воедино. В попытках, вытолкнуть, отторгнуть, отринуть эти чувства, Цзян Чэн послал их вовне. Лань Сичэнь вскрикнул, выставил перед собой руку. Мощная серебристая завеса вспыхнула над ним, отражая удар. “Так вот, что это было… - пронеслось в голове Цзян Чэна. - Тот серебристый свет… Как хорошо там было, ни боли, ни страданий, ни слез…” Что-то внутри него, бесконечно раненое и измученное, потянулось к этому свету с бесконечной жадностью, жаждой погрузиться в то самое чистое, безбрежное блаженство. Цзян Чэн дрогнул, ослабил напор. То, что пылало в нем, пожирая заживо его самого, вдруг погасло, влекомое этим светом, как змея - умелым заклинателем. Жжение в груди усилилось. Всхлипнув, Цзян Чэн обессиленно упал на колено. Черное пламя вокруг погасло. - Ваньинь! Мечи с глухим стуком упали в траву. Лань Сичэнь кинулся вперед. Миг - и Цзян Чэн уткнулся лицом в белую мантию. Чужая ладонь легла ему на затылок, надавила. Несколько ударов сердца они замерли на коленях подле друг друга, а затем Цзян Чэн отстранился, оттолкнул. До него медленно начало доходить, что произошло, откуда взялась эта его сила, и чем она была. И его охватил, затопил ужас. Неужели… Неужели он стал таким же, как Вэй Ин? Нет, еще хуже. Марионеткой зла, глупой и жалкой. Лань Сичэнь все пытался притянуть его к себе, но Цзян Чэн отталкивал его руки. - Не надо, - хрипло выдохнул он. - Не пачкайся. Взгляд Цзэу-цзюна сделался таким несчастным, словно ему вонзили в сердце нож. - Ваньинь, - снова позвал он, на этот раз умоляюще. - Успокойся! Все хорошо, все закончилось! Цзян Чэн помотал головой. Ничего не закончилось. Она еще была, эта зараза, и только вопрос времени, когда Тьма, живущая в нем, поднимает голову снова. Ну почему! Почему столько лет ему удавалось противостоять искушению! И в голову не приходило! А тут! Почему? Почему он сорвался?!. - Ваньинь… - голос такой ласковый, надтреснутый болью. Касание пальцев к лицу бережное, едва ощутимое, но такое приятное. - Ваньинь… Я люблю тебя. Цзян Чэн застыл, оглушенный, а затем отпрянул. Боль в груди сделалась невыносимой. Он согнулся и закашлялся дурной чёрной кровью. Затем тьма поглотила его целиком.