Зверь

Харрис быстро мерял шагами комнату; сегодня он решил не оставаться на ночь в академии, а поехал к себе домой на другой конец города, подальше ото всех. Добираться обратно долго, но сейчас ему катастрофически нужно было полное уединение... Одна рука мужчины стискивала бокал виски – рыжая жидкость подпрыгивала и чуть не выплёскивалась наружу, переливаясь тонами от лимонно-жёлтого до тёмно-коричневого – а другая то и дело проводила по крепкой шее, иногда забираясь дальше на ещё влажные каштановые кудри. Глаза затравленно блуждали. Она видела его. Элен смотрела, как он бьёт курсанта. Харрис содрогнулся при воспоминании о той волне ужаса, которая захлестнула его из приоткрытого окна. Эти сверлящие, испуганные глаза… Почему она так важна для него? Ведь он вообще не знал эту девушку всего пару дней назад! Шаги лейтенанта стали ещё торопливее. И тут он резко остановился. Да, вот именно – не знал. Они разговаривали только два раза. И Элен отнеслась к нему не так, как остальные. Она доверилась ему, единственная из всех. Она не смеялась над ним, не лгала… Она… всё же считала его человеком. Несмотря ни на что. Харрис не помнил, когда Элен появилась в академии. Знал лишь, что девушка здесь уже давно – шесть лет точно. Всегда прямая, уверенная, даже слегка величавая – она проходит под окнами его кабинета, дымя сигаретой, золотые волосы откинуты назад, чёлка небрежно заправлена под фуражку, руки по-мужски засунуты в карманы. Длинные сапоги до колена щегольски блестят чёрной лакированной кожей. Вокруг неё всегда роятся кадеты – ни одному из них не было ей сказано ни одного дурного слова; сплошные ласковость и терпение! Мужчину всегда это раздражало, но сейчас, вспоминая об этом, он с изумлением понял, что досады не чувствует. И усмехнулся. Доброта девушка была не наигранной, как он всегда считал, а вполне искренней. Даже к таким, как он. Это раздирало душу… Харрис скривился и устало сел на диван, поставив стакан на письменный стол, расстегнул несколько пуговиц рубашки, тяжело и мучительно вдыхая воздух. Тучи снаружи рассеялись; теперь медово-кровавый свет заката настойчиво бил в глаза, и мужчина нервно зажмурил их, закрываясь ладонями. Лицо мучительно горело. В темноте вновь появился тусклый силуэт, исполненный непонимания и отторжения. Мужчина испустил протяжный стон и согнулся, упираясь локтями в широко расставленные колени. Это было невыносимо… Но откуда она может знать, почему он это делает? Разве Элен имеет хотя бы малейшее представление, что пришлось пережить ему, прежде чем попасть сюда, на расправу этим молодым недоумкам, которые не желают делать ничего, кроме как бить баклуши? Которые вообще не пригодны к службе, а возомнили, что им кто-то чем-то обязан? И разве они думают, когда измываются над ним, что может быть за его плечами!.. Харрис почувствовал, что готов разрыдаться от ярости и боли, накрывших его плотным, непробиваемым слоем. Застарелые раны вскрылись вновь и нестерпимо ныли; нахлынувшая из глубин памяти прошлая жизнь всей своей неподъёмной тяжестью навалилась на него и прижала, медленно удушая. Харрис не сопротивлялся, безвольно отдаваясь отчаянью и страху минувших лет. Он не может больше бороться с ними, он слишком слаб… Слишком устал… Разве Махоуни знает?.. Махоуни! Это имя, точно калёным железом, обожгло лейтенанту мозг. Он зарычал, отнимая ладони от лица и стискивая до хруста челюсти. Свет снова ударил мужчину по глазам, но теперь он нетерпеливо бросился вперёд и задёрнул штору, едва не оторвав её от колечек наверху. Ангел с дьявольскими рожками! Подлая собака! Прохвост! Подлиза! Щёголь! Растлитель! Садясь обратно на диван, лейтенант не мог подавить гневную дрожь, вибрировавшую в его теле. Его выводило из себя всё, связанное с этим молодым сорванцом. Его вид, его походка, его широкая до ушей улыбка, такая милая, такая ласковая и невинная… Но приносящая с собой дыхание ада. Все любят Махоуни, восхищаются им – а это же первый вредитель во всей академии! Каждый проступок сходит этому гадёнышу с рук; он катается как сыр в масле под тёплым крылышком Лосарда, этого выжившего из ума старика, которому давно пора на пенсию. Впрочем, на него как раз Харрис не злится – он добрый человек, пускай и недалёкий… А молодой подлец здорово окрутил того вокруг пальца, да и рад. Всё ему даётся легко… Легко! Вот именно! Ему самому, Харрису, никогда и ничего не давалось легко. Всё приходилось выгрызать зубами, всех умасливать; унижать и унижаться до плинтуса, чтобы получить хотя бы незначительную подачку! До всего доходить потом и кровью, молча терпеть кнут на своей спине… Так почему бы и ему теперь не отыграться? Не отомстить этим довольным сытым рожам, каждый проклятый день ухмыляющимся Харрису в лицо, за его стыд? Чтобы другие поняли, каково это – быть вторым сортом!? Почему не дать осознать, что жизнь – не игра, не шутка, не ночной клуб, куда вы пришли с друзьями потусоваться и немного пошалить – а жестокая мясорубка людских судеб? И нужно быть достаточно сильным, чтобы пройти через неё, не потеряв разум… Солнце, наконец, село. Харрис тупо пялился в чёрный рваный квадрат шторы, из-за которой протягивало руки-лучи голубоватое-лиловое сияние близящейся ночи. Становилось холодно. Ему не удалось. Ему никогда не стать таким же свободным, как Махоуни. И Элен никогда его за это не простит.