Зверь

Харрис и Элен неслись по широкой пустынной дороге на восток. Пестрящий разноцветными огнями центр города давно уже скрылся из виду; по обочинам возвышались, точно гигантские сахарные кубики, частные дома, утопавшие в обильной зелени палисадников. Лейтенант, уже без фуражки, вёл машину спокойно и умело, то и дело сканируя глазами спидометр; лицо, суровое, каменное, было непроницаемо и мертво, но в то же время поразительно естественно, как хорошо прилаженная маска. Элен искоса поглядывала на него; мужчина не проронил ни слова с тех пор, как они сели к нему в авто на стоянке академии и явно не собирался начинать разговор. Он даже не сказал, куда они держат путь. Не то чтобы девушка особенно волновалась – на самый крайний случай приёмы борьбы всегда помогут… Но что всё-таки у него на уме? Машина выбралась на самую дальнюю улицу города; на это указывали замелькавшие по краям кипы рощиц, малая плотность застройки и развернувшиеся вдали обширные ковры зреющих полей. Они стелились на горбах холмов точно квадраты гигантского лоскутного одеяла. Наконец, пропустив ещё несколько домов, пара подъехала к небольшому, аккуратному двухэтажному особняку, выкрашенному в бледно-голубой цвет и окружённому идеально подстриженным газоном, однако не было заметно даже намёка на сад или хотя бы клумбы. Сбоку примостилось грубоватое, солидное здание гаража, а возле кирпичного крыльца высился небольшой столбик с нахлобученным наверху объёмным, добротным почтовым ящиком. Свернув на подъездную дорожку, Харрис подкатил вплотную к автоматической двери гаража, затем вышел и, введя код сигнализации, открыл. Элен заметила, что, нервно набирая цифры, он пару раз подозрительно прищуривался, оглядываясь. Когда заслон со скрежещущим стуком поднялся, открывая огромную чёрную пасть-вход, снова сел в машину и въехал внутрь. Глаза девушки на мгновение были ослеплены тьмой, которая обрушилась мрачной стеной со всех щелей и углов и буквально осязалась через метал автомобиля. Стёкла были спущены, и посему в нос Элен мгновенно ударил запах свежей краски, смазки, бензина, древней пыли и бог знает ещё чего, однозначно неприятного. Однако темень стояла недолго – уже через пару секунд треснул рубильник и помещение озарилось мягким, желтоватым свечением потолочных ламп. Их лучи открыли взору множество громадных стеллажей, которые, точно рождественские ёлки, были заставлены, увешаны, завалены бессчётными жестяными банками, склянками, шлангами и верёвками; кое-где к стенам прислонились шины, вперемежку с ржавыми лопатами и граблями, а возле огнетушителя, в углу на гвоздях красовались дрель и шуруповёрт, слегка прикрываемые высокой ручкой газонокосилки. Харрис подошёл и молча открыл для Элен дверцу. Когда та выбралась, громко захлопнул её; после, выведя девушку опять наружу, закрыл гараж и активировал сигнализацию. Когда звуковой сигнал оповестил мужчину, что его добро теперь в безопасности, он качнул головой в направлении особняка и быстро зашагал по посыпанной чистым речным песком тропинке к парадной двери. Девушка поспешила следом, предварительно сняв неудобные здесь туфли – начавшие ныть ступни были несказанно рады ощутить свободу. Она застала лейтенанта за поиском ключей – тот долго шарил по узким карманам, пока наконец не вытянул связку из брюк. - Это – мой дом. – Только и пробормотал он, открывая замок. Они уже стояли в тесном длинном коридоре, отделанном простой, но вполне приличной лепниной, приятно сочетавшейся с лаконичными бежевыми обоями. Коврик, две пары сменной обуви, старая деревянная вешалка с растопыренными руками-крючьями, корзинка для зонта и несколько тумбочек и полок, забитых всякими необходимыми мелочами вроде гуталина и щёток – довольно банальный набор предметов, встречаемых в любом доме. К нему, однако ещё прибавлялось небольшое фото в грубой раме, сделанной скорее всего вручную – оно висело на самом видном месте, совершенно, казалось, лишнее, но, по-видимому, упрямо сохраняемое здесь владельцем. С поблёкшей поверхности смотрели четверо: высокая улыбчивая женщина, чьи волнистые каштановые волосы мило растрепались летним ветром, рядом – плотный брюнет с задоринкой во взоре, а меж ними – двое ребят: один – крепкий юноша, весь в отца, другой же – худенький головастый мальчик с сияющим, открытым лицом и смешными русыми кучеряшками на макушке. Тот, кто ныне стоял рядом с Элен, поправляя полицейскую форму. Без слов хозяин прошествовал далее в глубь дома. Девушка нагнала мужчину в кухне – в меру просторное, уютное пространство сразу ограничивалось большим лакированным столом посередине, окружённым плеядой резных стульев. Далее можно было видеть плиту, несколько шкафов с посудой и объёмный старый холодильник, который вряд ли собирались менять. Всё было достаточно чисто и опрятно, хотя женские руки точно не притрагивались ни к чему уже долгое время. - Выпьете что-нибудь? – Коротко спросил Харрис, возясь возле кухонных столешниц и доставая что-то из ближайшего ящика. - Чаю… Если можно. Лейтенант безразлично пожал плечами, вставляя в розетку вилку электрического чайника. - Я буду виски. Надеюсь, вы не против. Не дожидаясь ответа, он вытащил откуда-то пузатую прозрачно-бурую бутылку, в которой, стеклянно шелестя, булькал алкоголь. Марку Элен не могла толком разглядеть, но напиток явно был не из дешёвых. Налив полную рюмку, Харрис осушил её одним жадным залпом, чуть поморщился – и тут же наполнил следующую. Но пить не стал, а развернувшись на каблуках, отошёл и присел на стул. Потом, смерив свою гостью взглядом, отодвинул второй неподалёку. - Садитесь. – Девушка послушалась. Они – рядом, одни в пустом доме… Девушка как-то сразу поняла, что больше тут никого нет, несмотря на то что обилие предметов подразумевало большую семью. Она невольно содрогнулась при мысли о том, как здесь должно быть… одиноко, когда Харрис возвращается с работы по вечерам. Ни кошки, ни собаки – ни даже соседей неподалёку, то и дело заглядывающих поболтать… Пусто. Протяжно засвистел закипевший чайник. - Заварка на полке слева. – Пробормотал мужчина, когда Элен поднялась, чтобы отключить прибор. – Чашки – с права. Наблюдая, как красновато-бордовые струйки, разворачиваясь, точно языкообразные лепестки неизвестных водяных цветов, растворяются в кипятке, девушка слышала, как лейтенант, стянул с плеч пиджак и повесил его позади себя на спинку. Его глубокое дыхание отдавалось в ледяной светлой тишине, как шум морского прибоя – этот шум и сухое поскрипывание сиденья под мужчиной только и выдавали присутствие другого человека помимо Элен. Она знала, что в любую секунду может взглянуть назад и убедиться… Но как в этом месте быстро забываешь… Как мгновенно пустота и беззвучие засасывают тебя внутрь… Непостижимо. Когда девушка взяла чашку в руки, то поняла, что та прыгает у неё в пальцах. - Вы хотели что-то рассказать мне… - Слова сорвались с губ нерешительно, почти принуждённо. Она заставила себя обернуться. Харрис продолжал сидеть, глядя на рюмку и слегка поворачивая её по кругу то в одну сторону, то в другую. Рукава рубашки были закатаны до локтя; оголённые предплечья, обильно покрытые волосами, резко контрастировали своим глубоким тоном с молочной поверхностью стола. Шея лоснилась от выступившего пота – видно было, как капельки сбегают из-под полуседых волос за шиворот. Ноги крепко прижались к полу от каблука да носка – будто приваренные. - Да. Разумеется. – Механически безэмоционально прозвучал стальной голос. Лейтенанта била дрожь. Два раскалённых буравчика сверлили сзади ослабевшую спину, всё ближе подбираясь к сердцу, вытягивая душу, заглядывая в самые сокровенные уголки. Он сам сделал выбор… Зачем? Она всё равно ничего не поймёт. Впрочем, не он один виноват – она настаивала, так пусть получит сполна! Чтоб на всю жизнь хватило… - Вы желаете знать причину, по которой тот кадет был избит?.. Хорошо. Я отвечу. - Лейтенант медленно, угрожающе медленно развернулся… Два неописуемых угольно-чёрных глаза пригвоздили Элен к столешнице. – Но в начале прошу вас ответить на один вопрос. Вы верите в справедливость? Элен бросило в жар. О чём это он? - Я… Думаю… - Не мямлить! – Зашипел Харрис, сжимая до хруста собственные пальцы. Остервенело блеснули зубы. – Итак? - Да. – Девушка ощутила, как её ноги делаются ватными. Она всерьёз боялась упасть в обморок. - Вот как? – На мгновение мужчина отвёл взгляд в сторону. Седина на висках делала его почти стариком. – Хм. Тогда вы не должны осуждать меня за то маленькое наказание. - Маленькое? – Пересиливая ужас и подстёгиваемая им, закричала Элен, срываясь в фальцет. – Он почти потерял сознание! Неужели вы не видели, как этот бедняга мучался!? Не то что бежать – он встать не мог! А вы… Вы… Били его – и наслаждались… Неужели вам сдача нормативов дороже, чем здоровье собственных подчинённых… - Как красноречиво! - Харрис вновь смотрел девушке прямо в глаза. Удушье вернулось и мешало говорить. В точности как в день дождя. Только монстр, которого Элен видела в окне, сидел всего в нескольких дюймах, готовый прыгнуть в любой момент.  – И главное – совершенно верно. За исключением того, что в гробу я видел этот чёртов норматив! Неожиданно он поднял рюмку и, посмотрев на ту с неописуемой ненавистью, одним движением раздавил – скрежет сминающегося стекла и вид медовой жидкости, перемешанной с кровью, распластавшейся округлыми каплями на кафельном полу, вызывал дурноту. - Эти безмозглые щенки… Вы знаете, как они издеваются надо мной. Пройдя через такое, любой другой офицер подал бы в отставку, но я не готов просто распрощаться с местом, которое досталось мне таким трудом… Посмотрите! – Харрис молниеносно поднялся со стула и лихорадочно завертелся перед Элен, стуча кулаком в грудь. – Мой рост не выше ста семидесяти сантиметров!.. Когда я поступал в академию, наша обожаемая дама-мэр ещё лишь выпускалась из колледжа! Меня взяли только потому, что по всем, даже самым незначительным экзаменам в моём табеле значилось: «Отлично»! Но даже когда пропускная комиссия подписывала мои документы, а председатель жал руку, на этих толстых, надутых от гордости рожах не отразилось ничего кроме жалости и отвращения! Всю грёбаную жизнь я был изгоем, последним в списке, шутом, козлом отпущения! В школе на переменах одноклассники клеили на меня бумажки с оскорблениями, клали кнопки на мои стулья, подливали снотворное и слабительное в мой чай, склеивали листы тетрадей – даже поджигали волосы!.. Но я не сдавался – ни один другой ученик не проводил столько времени за учебниками, сколько я; ни один учитель не нашёл у меня даже одной шпаргалки – потому как их не было в помине. Все звали меня крысой, доносчиком – но скажите, разве это хорошо, когда ученики из кабинета химии воруют этиловый спирт, а потом разливают его малолеткам? Или стирают отметки в дневниках, чтобы выгородить себя перед родителями, хотя из себя не представляют ничего, кроме как болванов и пустозвонов. Разница в том, что их любили – девочки, учителя, общество… Этих раздолбанных гуляк с сигаретами во рту, спортивным торсом и похотливой улыбкой! Прилизанные, вежливые, когда это необходимо, красивые, обеспеченные ублюдки! У них всегда, всегда всё было хорошо… Чем дольше мужчина говорил, тем выше поднимались у Элен брови. Пелена спала – Господи, что, кто был сейчас перед ней… - Ни один из них не знал, каково это, видеть, как твою мать сбивает поутру грузовик и, даже не притормозив, уносится прочь – а потом слушать, что убийцу так и не удалось установить! Не приходил домой, гадая, надерётся ли сегодня безутешный горе-отец, и не замазывал старым тональником рассыпанные по всему телу синяки от побоев! Не донашивал одежду за старшим братом, залатывая ту самостоятельно по ночам, так как о новой даже мечтать было смешно! Не краснел перед полицейским приставом за украденную шоколадку, которую стащил просто потому, что у него тупо не было денег, чтобы её купить! И вы ещё смеете говорить мне, что в мире существует справедливость!? Харрис выпрямился и пошёл на девушку, весь красный, как рак; огромные слёзы катились из его вишнёвых глаз, а в горле жалобно клокотало. - Я старался как мог! Работал на износ, соблюдал закон, чтил мораль! Ничего не менялось. Тогда я стал прислуживаться. Лгать… Вы не представляете, как это омерзительно, низко; но я хотел лишь одного – признания, которое я пытаюсь выторговать у судьбы всеми правдами и неправдами уже двадцать лет!.. Я уже давно понял, что никто никому ничего не обязан в этой жизни, и, если сам не откусишь себе кусок – это сделают за тебя другие… Сейчас в полицию поступают все кому не лень – и к ним вдруг совсем иное отношение, чем в года, когда за то, что ты ниже на сантиметр, тебя вышвыривали без всякой жалости! Да, я бью учеников, втаптываю их в фекалии, изживаю со свету наглостью и скотским обращением, потому как они должны понять – жизнь - не супермаркет! Служба – тяжкий труд до потери пульса, а не красивая картинка из фильмов и комиксов! Эти выскочки должны заслужить себе право носить мундир так же, как я в своё время боролся за него! Потому как именно это и будет справедливо! Харрис рухнул на стул, хватая ртом воздух, пытаясь перевести дыхание. Каждая морщинка на его лице мучительно изогнулась в жалобный, немой укор. - Быть может в будущем, они поймут, что я желал им только добра… Этим зелёным новичкам будет гораздо легче потом, когда суровая школа останется позади… Но пройдут её по-настоящему достойные. Я не жестокий человек, Элен – я всего лишь не понимаю, почему одним, обласканным – всё, а другим – ничего. Тем не менее, я принял этот закон мироздания, и к размазням не будет пощады. - Но ректор Лосард справляется с отбором и без жестокости. Мужчина разочарованно улыбнулся. - Лосард – выживший из ума древний башмак. Он жалок, и потому его терпят. Но дело в том, что под его командованием академия превращается из благопристойного, высококвалифицированного учебного заведения – в самый настоящий разбойничий притон!.. - Вы говорите всё это потому, что хотите занять его пост. Мужчина хохотал долго и раскатисто, но в его позе сквозило отчаяние. - Если честно… - Харрис наклонился вперед, маня пальцем девушку, дабы та нагнулась к нему. – Да. И это было бы прекрасной и самой полной платой за всё, что я пережил. Опустошённый и измотанный, лейтенант сейчас безмолвно наблюдал, как, ошеломлённая его последней фразой, Элен, покачивая просторной юбкой, обходит стол, присаживается, пригубливает уже давно остывший отвратительно горький и вяжущий чай. Девушка напоминала вылезшее из потаённого чулана привидение, непонятно зачем влетевшее сюда. Он не чувствовал триумфа или облегчения – бесконечная, космическая тоска разрывала мужчину изнутри на мелкие, трепещущие кусочки. Глупо… Харрис не помнил, когда последний раз был столь глубоко подавлен. - Я пойду наверх. Спать. – Как ни в чём не бывало, он спокойно снял со стула пиджак, перебросил через плечо и направился к лестнице. - Так… Не должно быть. Он подумал, что упадёт. - Что? - Разве это действительно правильно? – Робкое шлёпанье босых ног; шорох бордового платья. – Наказывать других за то, в чём они не виноваты? Мужчина закатил глаза. - Я знал, что для тебя это слишком сложно… - Ошибаешься. Харрис покосился на девушку, слегка повернув массивный торс. - Мне тоже пришлось несладко. Родителей не стало, когда мне было четырнадцать – я осталась на попечении бабушки и тёти; пришлось идти работать в ближайший магазин, где платили хоть какие-то гроши, чтобы помочь обеспечить семью. В старших классах мальчишки часто звали пигалицей и подшучивали из-за низкорослости. Девчонки выделывали вещи и похуже… Но… - Элен закусила губу. – Именно поэтому я не хочу, чтобы мои товарищи страдали. Я не имею никакого права осуждать тебя. Каждый выбирает свой путь. Я лишь хочу, чтобы ты подумал – зачем причинять боль, когда можно от неё оградить? Зачем другие должны проходить по этой тропе, если ты знаешь, как жестоко обжигают на ней камни? Ведь ты теряешь даже то немногое, что мог бы иметь… - Что например? – С едва ощутимой издёвкой осведомился Харрис. - Любовь и уважение своих людей. - Я не обязан потакать им! Офицер в первую очередь строгий начальник, а не нянька. - Согласна. Но он также и отец, к которому можно прийти без опаски – и найти ту самую справедливость, о которой ты говорил. Если подчинённые не могут обратиться к тебе за помощью, как простые граждане будут доверять тебе? Харрис нахмурил брови, но промолчал. Его тяжёлые набухшие веки почти полностью сомкнулись – лишь тоненькая влажная полоска ещё поблёскивала меж них, словно жидкая слюда. Во дворе оглушительно стрекотали цикады. Луна, круглая и светлая, как начищенный медяк, висела над домом и пялила свой единственный взгляд вниз, через частые жалюзи в тихую кухню, на мужчину и женщину, которые всё ещё не спали, пусть время уже перевалило за полночь. Их неясные силуэты неподвижно замерли в жёлтом прямоугольнике окна. - Мне нужно время, чтобы подумать над твоими словами. – Наконец произнёс лейтенант, поводя усталой шеей. – Но это не значит, что я изменюсь или желаю измениться. Скорее всего, всё останется как есть. - Мне этого достаточно. Вновь воцарилась тишина. Ветер свистел в раме. Из крана упала одинокая капля и громко плюхнулась в раковину. - О боже! - Что такое? – Мужчина бросил испуганный взгляд вокруг. – Твоя рука… - Элен бросилась вперед, хватая того за локоть. – Я осмотрю? - Не стоит труда… - Нет стоит! Туда может попасть инфекция… - Ну, хорошо, хорошо!.. – Только теперь Харрис обнаружил, что порезы, излохматившие всю внутреннюю сторону ладони, здорово ссаднят. – Аптечка вон в том шкафчике… Да не в этом, прямо перед тобой… Морщась от пронзающей боли, лейтенант терпеливо ждал, пока девушка обрабатывала раны и наматывала бинт от костяшек до запястья. Слишком серьёзный вид, который она при этом на себя напустила, заставлял его внутренне посмеиваться, хотя, честно сказать, он не мог не любоваться её милым участием. - Элен… Можно мне к тебе так обращаться? – По тому, каким жарким стал воздух вокруг щёк, Харрис осознал, что краснеет. - Разумеется. – Та невольно улыбнулась. Её золотые волосы подчёркивали манящие радушие и доброту прелестного лица; они обвивали тёплую, нефритовую шею девушки пушистыми, шелковистыми лентами и чарующим потоком стекали на высокую грудь. - Пожалуйста… Зови меня Тадеуш. Её улыбка стала ещё шире и прекраснее. - А ты можешь продолжать звать меня Элен. Сияющие зелёные озёра её глаз до краёв наполнились нежностью. - Ну, раз мы стали так близки… Думаю, тебе уже поздно ехать к себе. – Сказал мужчина, стараясь держаться как можно непринуждённее и безразличнее, что, однако, не помешало мышцам напрячься до предела. – Оставайся у меня. Комната для гостей пустует уже давно… Там можно очень неплохо переночевать. - Если ты настаиваешь… – Девушка, убрав мази, перекись и остатки бинта обратно в коробку с красным крестом и оставив её на столе, плавно приблизилась к Харрису, потирая бледные, замёрзшие плечи. Замявшись на мгновение, тот нерешительно приобнял её, трепеща каждой жилкой от прикосновения к упругой, чистой коже. - Пойдём. Она на втором этаже. Вместе, почти одновременно ставя ноги на ступеньки, они молча поднялись; в течение всего короткого пути лейтенант не мог не прислушиваться к ритмичному, живому, ласковому стуку сердца своей спутницы, которая охотно, по-детски льнула к нему, проводя пальцами по его обширной спине, словно не было ни разговора, ни танца, ни ливня… Словно он был знаком с Элен целую вечность – и даже дольше... Да разве и могло быть иначе?.. С трудом отпуская её облечённый в бордовые полупрозрачные волны стан, Харрис со скрытой тоской наблюдал, как она, по-кошачьи бесшумно переступая маленькими ступнями, готовится исчезнуть в бархатисто-синем входном проёме. Ему вдруг показалось, что именно в то самое мгновение, когда силуэт девушки скроется в непроглядной тени комнаты, она будет безвозвратно потеряна для него; будто она исчезнет и уже никогда не выйдет, не предстанет перед его взором, растворится в тягучей, студенистой мгле, точно та состояла из серной кислоты… - Элен… Её мило вздёрнутый носик клочком летнего закатного неба зарозовел с сиреневом полумраке. - Помнишь, я сказал, чтобы ты не позволяла никому называть себя непривлекательной? Бесконечные шторы ресниц стыдливо опустились; алый всполох губ теплился на белом холсте лица кровавым огоньком. Харрис неспеша сокращал расстояние меж ними, пока не ощутил на себе её затаённое, неровное дыхание. - Ты сама не представляешь, насколько красива. Глаза Элен были всё ещё потуплены; лейтенанта бросило в озноб от внезапного испуга. Он показался себе последним дураком, идиотом, стоеросовой дубиной – он надеялся на любовь такой женщины!.. Какое самомнение, какая наивность… Бессмыслица и фарс. Харрис уже открыл было рот, чтобы извиниться за свою дерзость, когда ледяные, нервные пальцы начали томно перебирать его пепельные, вьющиеся кудри. Он утонул в её колодцах-зрачках, распахнувшихся навстречу так стремительно, так жадно, как раскрывается перед альпинистом клыкастая воронка бездны в последние, роковые секунды падения… Хищное сияние эмали… Лёгким не хватало кислорода; слишком страстный, слишком длительный поцелуй, выстраданный, неправдоподобный, словно приставили нож к горлу – такой дарят на прощание… Он уже не колеблется – тянет её за собой, в спальню, на ходу стягивая непрочную, аморфную ткать с жемчужного тела; пуговицы под её ногтями послушно вылетают из петель, галстук безвольно ослабевает и соскальзывает – дверь оглушительно хлопает, ставя неловкую, жирную точку для всего, что снаружи. …………………………………………………………………… … Харрис и Элен лежали друг на против друга в голубой прохладе предутренней зари, закутанные в толстое пуховое одеяло. Его рука мирно покоилась у девушки на бедре, а её –  на его тлеющей жаром шее. Настойчивая трель надоедливого жаворонка щекотала уши. Сон пришёл слишком поздно, чтобы ему можно было отдаться, а посему они просто ждали рассвета, отдыхая после ночной бури, всё ещё распираемые эхом дикого, неконтролируемого шквала. Голова была словно накачана гелием – мысли распались на отдельные атомы, невесомые и незначительные. Через час первые копья лучей солнца пронзят девственно-синее небо, раскалывая его ровную поверхность на витражные полосы рыжего, зелёного и фиолетового; через час она, скромно отвернувшись, накинет бесцеремонно раскинувшееся на ковре платье, а он будет бормотать под нос что-то о курсовых и физической подготовке, безуспешно обшаривая комнату в поисках потерянной рубашки, вместо которой, в конце концов, напялит другую – свежую; они будут варить кофе, разговаривая о каких-то несущественных мелочах, и смеяться не впопад. Затем Харрис заведёт автомобиль, Элен бросит благодарный взгляд на строгие стены особняка, и, удивляясь, как она прошла вчера по песку на каблуках, умчится прочь, дрожа счастливой слезой в прищуренных вишнёвых глазах. Но всё это случится только через час…