Зверь

Рядом с закрытым бараком толпились люди. Нос резал противный, душный, всепроникающий запах хлора; все прикрывали лица тряпками, но в действительности это было бесполезно – зараза везде пролезет... Кто-то кричал, причитая, кто-то просто безмолвно уставился на два тела, оттащенные подальше от серого, похожего на снятый с колёс трейлер, зданьица, распростёртые на траве. Некоторые метались, желая помочь, но, застигнутые врасплох, оторопевшие, не знали что делать. Кругом повисли непонимание и замешательство. Харрис тоже был здесь. Он, растолкав зевак, стоял теперь ближе всех, в шоковом отупении глядя неподвижным взглядом на Элен – она с трудом дышала, блуждая слезящимися, воспалёнными глазами по сторонам. У уголка её посиневших губ ползла пенящаяся алая полоска. Рядом, кашляя, хватал ртом воздух молодой парнишка лет двадцати, испуганно выпучив свои зерцала в толпу, силясь то приподняться, то что-то сказать. Всё произошло быстро. Он не видел, как группа курсантов входила в газовую камеру, где должна была тренироваться надевать противогазы. Не видел, как вернулись все, кроме одного. Тадеуш, прогуливаясь по гравиевым дорожкам академии, случайно зашёл в эту зону. Но первое, что он услышал, был истошный вопль: «…Мэтью!» - заставивший лейтенанта мгновенно повернуться. Кто-то с золотой, как лучик апрельского солнца, головой, прямо перед его взором бросился вперёд, без какой либо защиты, под дикий гвалт присутствовавших влетел в барак, откуда вырывались клубы кислотно-желтого, плотного газа и через несколько мгновений появился вновь, тяжело таща на спине слабо шевелящуюся тёмную фигуру. Кто-то из тех, кто был тут же, догадался подбежать и захлопнуть дверь, из которой безнаказанно вылетала вонючая смерть. Но в эту самую секунду ноги несущего безвольно подкосились, а из горла вырвался жалобный, хрипящий стон, смешанный с диким кашлем… Теперь Харрис, беспомощный, немой, замер возле женщины, из которой медленно, с каждым болезненным выдохом выходили остатки жизни. Он знал, что нужно звать, бежать, делать что-то… Но его словно прибили гвоздями к земле. Ядовитый хлор, слабый дух которого теперь витал повсюду, отравляя присутствующих, мало интересовал Тадеуша. Для него всё было, точно в лихорадке – люди, звуки, небо, птицы, здания словно замерли, перестали существовать – только она… Зачем она это сделала? Зачем?.. Его толкали, ругали, трясли – но мужчина только непонимающе смотрел на бледные, позеленевшие щёки, покрытые капельками кислотного пота, в расширенные, как у наркомана, зрачки, неожиданно уставившихся на него дезориентированных, потерянных глаз; на эту бедную, но такую страшную струйку крови. Её трясло; она с видимой мукой кривила мертвецкие губы – он безмолвно кричал от ужаса, читая в этих движениях своё имя. А она всё шептала, шептала, шептала, пытаясь из последних сил дозваться, дотянуться до него… Он не слышал. В его ушах пульсировал гвалт переполненных трибун вчерашнего вечера; топот разгорячённых скачкой гигантских лошадей, взмыленных, пахнущих потом; гиканье всадников. И её лучезарный смех. Свист ветра в растрёпанных волосах. Страдальческая маска воспалённого лица заменялась в его воображении румянцем раскрасневшихся скул, сверканием счастья в хризолитовых радужках, оглушительным криком победы… Но это уже была не она… Элен лежала здесь, изнемогая от боли и удушья. Появились тени в белом – должно быть, кто-то всё же догадался несмотря на всеобщую суматоху привести санитаров. Только тогда он очнулся; заплетающимся языком начал бормотать неясные, едва слышные фразы, хватать тех за плечи, тащить к ней. - Помогите… Прошу вас… Помогите ей. Ей!.. Хлор… Они пугались его серого, безумного лица, не узнавая, но покорно шли – вскоре обоих пострадавших погрузили на носилки. Харрис было бросился вслед медикам, но его бесцеремонно оттолкнули – от неожиданности мужчина чуть не рухнул. Шатаясь, точно пьяный, лейтенант стоял, остолбеневший, безмолвный – казалось, он сейчас потеряет сознание. Перед ним не переставая плавали мутные бурые круги – только процессия в белых халатах, маячащая впереди на дороге выглядела отчётливо – и выжигала ему глаза. Где-то за спиной каркал отвратительный, ненавистный молодой голос. Лейтенант схватился за сердце. - Хватит! Неожиданно для всех маленький, странный человечек с ошалелой физиономией, в офицерской форме, отдалённо напоминавший Харриса, бросился прочь, размахивая руками. …Махоуни, бордовый и злой, брызжа слюной грозил ему кулаком, удерживаемый Хайтауэром от того, чтобы броситься следом. ………………………………………………………………………………………. В приёмном покое потушили лампы. Тёмный, словно покрытый полиэтиленовой плёнкой проход коридора глянцевито мерцал, отражая мягкий свет ночника дежурной медсестры. Запах болезни, стиранных старым порошком простыней, спирта и лекарств здесь перемешался в знакомый каждому приставучий, характерный аромат больницы. За высоким бортиком стола в хорошеньких, но грубых пальчиках скрипел кончик шариковой ручки. Изредка шелестела переворачиваемая бумага. Было пусто и тихо – только холодный полночный воздух шумел в створке приоткрытого окна, да билась о стекло пушистая, корявая ветка тополя. Мужчина, устало откинув голову на холодную поверхность стены, стянул, наконец, без нужды болтавшийся, давно развязанный галстук. Шея и спина невыносимо ныли. Он как мог боролся со сном, но влажные от слёз веки всё равно слипались. Харрис провёл здесь весь день, ожидая возможности попасть в палату к Элен. Врачи не пускали, а только сокрушённо покачивали головами и тихонько вздыхали, по чему можно было легко понять – состояние оставалось тяжёлым. Медсёстры с удивлением и жалостью смотрели на смешного человечка в полицейской форме, упорно, час за часом, почти не меняя положения сидевшего на железном дырявом стуле возле заветных дверей, то и дело поворачивая голову к их полупрозрачным, рифлёным створкам, за которыми стояло неестественное молчание. Если бы здесь был кто-нибудь знакомый, то не смог бы не поразиться тому, какой немощный, старый и слабый сейчас это был человек. Где былая наглость? Где беспечный, раздражённый вид? Ничего не осталось. Спелые вишни глаз потускнели, почернели и ввалились; суровые морщины очертились явственнее, разрезая окаменевшее лицо на землистые, толстые куски. Он ощущал сосущую пустоту меж рёбер, словно кто-то выкорчевал оттуда ломоть мяса и оставил рваную, широкую дыру, в которой теперь гулял холодный и бесстрастный сквозняк. Его томила неизвестность. То и дело в воспалённое сознание возвращался простой и отвратительный образ этого дня. Но не было возможности даже поморщиться. И лейтенант послушно смотрел в своё беспощадное сознание, каждый раз содрогаясь всем телом и лишь теперь улавливая ушами тот сипящий шёпот: «Тадеуш, Тадеуш…» Он ненавидел себя. За всё: за бездействие, за малодушие, за трусость. Но главное – за всю свою жизнь. Она знала, что, возможно, умрёт. Забыв о собственной сохранности бросилась в этот дьявольский барак, полной грудью вдыхая опаснейший яд – и вытащила нерадивого паренька, спася его чёртовы лёгкие, хотя за такую халатность того вообще нужно было бы оставить там подыхать... Сделал бы он, Харрис, то же? Пожертвовал бы своим здоровьем ради другого человека? Ведь в принципе – это его прямой долг… Мужчина кусал сухие, коричневые губы, порой слишком впиваясь в клеёнчатую, тугую кожицу. «Если подчинённые не могут обратиться к тебе за помощью, как простые граждане будут доверять тебе?» Эта фраза продолжала звенеть в его свинцовой голове непрестанно, колотя по и без того истощённым мозгам. Элен тоже пришлось не сладко в этой жизни; но она, женщина, была храбрее, лучше, сильнее его – и ей словно и не нужно было прилагать никаких усилий. Никогда жестокие мысли будто бы не касались её доброго, щедрого сердца, неведомо откуда черпавшего тепло и ласку для каждого. И Элен всё ещё верила в какую-то справедливость, пыталась доказать её существование ему – ему! Последнему негодяю. И как давно он стал так думать о себе?.. Однако Харрис понимал, что это было не так. Доказательством служили три бутылки дрянного красного вина, которые она отправила себе в желудок неделю назад, сведшие их – одинаково несчастных, но таких разных людей. А как она была прекрасна тогда, в саду – румяная, всё ещё словно бегущая в его руках, прижимающаяся всем своим горячим, мягким телом, и одновременно ускользающая, неосязаемая, как лесной дух. Или в парке – на скамье, участливая, кроткая, так судорожно, но ласково схватившая его нечестивую руку. Как много бы он отдал сейчас только за то, чтобы ещё хотя бы раз подержать её розовою ладонь, поцеловать, ощутить вкус солёной, гладкой бархатной кожи … Но теперь она – там… Харрису чудилось, что он слышит беспорядочное, болезненное дыхание, шипение кислорода, судорожно входящего в обожжённую грудь, в эту самую секунду продолжающую саднить и кровоточить. Тадеуш сжал кулаки. - Прости меня. – Бормотал он, не заботясь о том, что его могут слышать. – Прости, что был таким мудаком… держись – только держись; на зло мне, на зло всей этой трижды проклятой земле – держись. Я так виноват перед тобой… Господи, не забирай её у меня… Хотя бы её – не забирай… С детства Харрис не молился так горячо и искренне как в тот мутный и чёрный вечер. Он с небывалым жаром бубнил, бубнил святые слова, прижимаясь затылком к тонкой каменной преграде между ним и высокой кушеткой, обставленной громоздкими аппаратами, на коей, посреди чистых хрустящих подушек, плотно закрыв глаза, лежала Элен. Даже задрёмывая, он продолжал бормотать, пока, наконец, скрещенные руки его не обмякли, шея не скосилась на бок, а одеревеневший язык не замер на полуслове. Лейтенант погрузился в беспокойный и вязкий сон без сновидений, словно в ванну дёгтя; он не принес ни успокоения, ни облегчения, а стал лишь прелюдией к следующему - не менее жуткому - дню…