Зверь

Он бежал. Ноги уже еле несли его; в ушах стучало так, что казалось – в следующее мгновение лопнут вены, и раскалённая кровавая жижа брызнет наружу. Крик безумной лавины человеческих тел позади затих ещё пару кварталов назад, но Харрис продолжал бежать сломя голову, стремясь выбраться на площадь, где остался автобус. Чёртов Лосард – тупица, гадёныш, безмозглый старый пень!.. Надо будет пристрелить его, как только они вернуться в академию… Если будут живы… Кругом стояла злая, горячая желтизна – дома буквально плавились под лучами солнца; жёсткая, колючая дорожная пыль резала нос и сухое горло. Лейтенант ощущал, как плавает на теле насквозь промокшая одежда. Он почти ничего не видел в слюдяном пылающем воздухе, инстинктивно выбирая путь, словно зверёк, спасающийся от лесного пожара. Впрочем, это и был самый настоящий пожар – только в головах жителей города. С чего начался бунт?.. Кому он был нужен? А! Не всё ли равно – люди такие существа; если они хотят драться – то они будут, даже если поводом станет курящий на балконе сосед или брошенное случайным прохожим яблоко… остальные, те, кто вообще был ни при чём, примкнут, как стадо, превращая обычную уличную потасовку в восстание. Обывателю скучно, он ищет приключений на свою задницу в каждой мелкой заварушке за углом… Что требуется народу? Хлеба – теперь он получил его сполна, безнаказанно громя магазины и убивая продавцов. И зрелищ… Так вот вам – самое страшное и будоражащее зрелище из возможных… Впереди замаячило синее пятно – наконец-то! Но едва лейтенант, затормозил, отдуваясь, возле машины, то услышал писклявый, свистящий визг, который заставил его бессознательно вжать голову в плечи и упасть на землю – под защиту крашенного метала автобуса. Трость жалобно звякнула о твердь. Пуля! Кто-то тошно, с идиотским гоготом засмеялся. Только в это мгновение, прижавшись грудью к шершавой, пахнущей горелой резиной поверхности дороги он увидел вокруг себя напряжённые, удивлённые лица. Лосард, пялящийся на него с тупым остолбенением, дёргающий губами Джонс… И Махоуни. Белый и строгий, как саван. - Что… здесь? – С трудом пробормотал Харрис, натужно, сухо сглатывая. Сердце, словно спеша куда-то, захлёбывалось ударами, стуча неровно и с видимой натугой. – Где Кэлахан? Джонс молча указал рукой на зеленную лавку слева по улице; на тёмно-синей веранде, за деревянными подпорками жестяной крыши он разглядел грудастый силуэт женщины, стискивавшей пистолет. Рядом угадывалась кругленькая и низенькая Хукс, сиротливо прижавшаяся к бортикам загородки. - Остальные где? - В городе; но они вне опасности. - Ясно… - Выдохнул мужчина, подползая к слоёному капоту и принимая сидячее положение. – Нападающие? - Один. – Ответил также Джонс, глядя куда-то вверх. – На крыше дома; чуть далее вправо, сэр. Лейтенант, дрожа от волнения, вогнав в лёгкие побольше воздуху, молниеносно высунулся – пришедшие в себя глаза тут же запечатлели на подкорке высокий силуэт бугая с вытянутой рукой, в которой сияло что-то маленькое и опасное – пистолет. Но другая рука… Она придерживала большое, явно обладающее немалым весом тело, барахтающееся в стальной хватке, похожее на… Однако заглядываться было нельзя – как только Харрис откинулся обратно, грянуло целых три новых выстрела. - Что не нравится, легавые? А-ха-ха!.. Ублюдки! – Завыл скрипучий, ехидный голос, похожий одновременно и на несмазанную дверь, и на скрябание об линолеум половой тряпки. - Потери? – Тадеуш смотрел прямо на Махоуни, который отрешённо, сосредоточенно уставился себе под ноги – желваки на его щеках так и плясали ямочками. Он словно бы решался на что-то. Почувствовав на себе пристальное внимание, юноша повернулся к начальнику – глаза из-под тёмных кудлатых кудрей выкатились вперёд и, казалось, готовы были разорвать его. - Он утащил, Кера… Простите, курсанта Томпсон. Сколько ненависти, вызова в этом взгляде! Харрис на миг зажмурился, стискивая до хруста зубы. Теперь всё понятно… Он быстро просканировал улицу. Так. Дорога открытая, будь она не ладна – придётся поднапрячься… Дальше, у дома – забор. С него удобно незаметно забраться по пожарной лестнице наверх. А там уж… Господи, но как страшно!.. Меж лопаток ныло и трепетало. Лейтенант уже давно ни в чём подобном не участвовал. Было пару раз по молодости, ещё в бытность его сержантом – но разве такое считается! Много бы он дал, чтобы оказаться за несколько миль, в промозглой своей комнатке, в мягкой кровати – и не думать о том, как бы, проскакав под носом у верзилы-головореза, и буйну голову сохранить, и ещё вырвать у него из лап неудачливую девчёнку-мажорку… Дьявол… Но что значила эта слабость по сравнению с чужой жизнью? Никто не принуждал его выбирать такую профессию – он сам пошёл, прекрасно зная цену. И Элен тоже. Харрис протянул Джонсу трость. - Подержи. Затем, вытерев под фуражкой солоновато-горькую, маслянистую влагу пота, вновь повернулся к своему заклятому врагу. - Курсант Махоуни – пойдёте со мной. Парень оторопел. Этого он никак не мог ожидать. Да и кто это перед ним? Те же омерзительные черты, та же фигура, те же холодные глаза. Но выражение... небывалое. Чужое. Словно на него смотрит кто-то другой. - Что, сэр? - Ты слышал, Махоуни. – С расстановкой, железным тоном проговорил человек губами Харриса. – Мы идём наверх. Пускай я и последний мерзавец, но я ещё на работе, и она заключается в спасении людей! Тут уж оторопели все. Джонс, сверкая бельмами белков, приоткрыв рот, без зазрения совести пялился на лейтенанта; даже для его «высокоскоростного» умственного процессора эта информация оказалась не по зубам. Лосард не смог сделать ничего, кроме как кивнуть – его словно совершенно не смущало, что всем командует Харрис, а не он. Последний же осторожно, чуть отодвинувшись от единственной своей защиты, занял позицию низкого старта – при его маленьком росте она была самой выигрышной. - Приготовься. Махоуни, всё ещё в недоумении, сделал то же. - Как только я шепну «три» - беги, что есть мочи! Теперь молодой человек не видел его лица, только чёрную, мокрую, сгорбленную спину – ту самую, которую он больше всего на свете хотел бы огреть девятихвосткой. За всё хорошее. Она поднималась каждый раз всё выше и размереннее, пока, наконец, не замерла на вдохе неподвижно, едва колышась. Послышалось: - Раз! Голова кружилась; руки сделались слабыми, ноги дрожали; в горле застрял пульсирующий ком. Юноша внезапно осознал всю мощь подступившего осознания опасности. - Два! Интересно, что чувствует сейчас Харрис? Он ведь трус, подлец! И как такой ублюдок способен?.. - Три! Все мысли стёрлись – ослепительно сверкнуло солнце в рыжем, опалённом небе. Мышцы вместе разом напряглись и толкнули Кэрри вперёд под град пуль и брани. Его глаза, ища за что бы зацепиться, остановились на широкоплечем, маленьком теле офицера – он привычно, как бы шутя, подскакивал на каждом шаге; и всякий раз под каблуками его туфель взметалось крошечное белёсое облачко. Со стороны это выглядело бы смешным, если бы Махоуни не знал, что вызывает эти забавные прыжки; он сам не переставая взмывал в воздух, слыша, как трещит об асфальт свинец. Да, не зря, оказывается, он так мучился, тренируясь на шинах!.. Они влетели в полосу тени, исчезнув из поля обзора бандита. Можно было спокойно двигаться. Не сбавляя темпа, коротконогий лейтенант, подтянувшись на руках – парень буквально увидел, как вздулись под рубашкой круглые, крепкие мускулы – забросил себя на узкий забор. - Не отставай! Юноша поднялся следом, не переставая дивиться, как ладно, ловко, умело и энергично двигается его начальник. Без ошибки ставя ногу как раз на бетон, он, как мальчишка, бежал так же уверенно и свободно, как по широкой степи. Вот и лестница. Харрис, совершив ещё два гигантских прыжка, оказался прямо на нижней перекладине. И полез вверх. «Что же это?» - спрашивал себя юноша, только хватаясь руками за горячие стальные прутья. … Ему было дурно. Очень дурно. Тадеуш легко прошёл первые стадии – помнит, шельма – но лазание по отвесной стене на пятый этаж без страховки… Смотреть вниз означало смертоубийство – потому мужчина устремил взгляд в небосклон, раскрывший ему свой голый и бесконечный зев. «Пресвятая дева! Господи всевышний…» - беззвучно лепетали его белые губы. Тем не менее, споро сгибая немеющие колени, он по-матросски карабкался ввысь, едва ощущая, как обжигает загрубевшие пальцы перегретый металл. Лестница казалась бесконечной – Харриса несколько раз был готов хватить инфаркт, когда мужчине чудилось, что ладонь соскальзывает и замирает в пустоте. Но вот и последний рывок. Гоп! – невесомость парения над краем. Оп-ля – кувырок и боль в плече от удара о зернистую, твёрдую поверхность. Сзади слышна возня. Махоуни. Повернувшись, лейтенант увидел, как юноша, повиснув на одной руке, тщетно пытается зацепиться второй за перекладину – по-видимому, ноги тоже уже лишились опоры. Подскок. Рывок. Ух, ну и откормился же ты на казённых харчах, прохвост! - Осторожнее, парень! Вперёд! – Шепчут губы. …Это случилось внезапно. Махоуни не успел толком осознать своё бедовое положение, когда бронзоволицый мужчина одним махом выдернул его наверх, втащив на бетон крыши. А ведь он висел на одной руке на высоте метров десяти – не меньше… Безумие какое-то… Время поджимало. Они крались. Держа оружие на изготовку, ступая на самых носках предательски поскрипывающих свежей кожей ботинок, полицейские, как тени, скользили по ослепительному сахару крашеного искусственного камня. Маленький офицер, точно леопард, почуявший добычу, прижимаясь к каждой выступающей над этой гладью стеночке, ведёт за собой длинного кудрявого молодца, согнувшегося в три погибели. Мозг перегружен. Органы чувств мобилизовались на полную, фиксируя малейшее изменение среды. Здесь. Бандит был здесь вместе с жертвой. Махоуни видит, как Харрис вытянувшись в струнку, замер за очередной возвышенностью – одним из внутренних входов. Вдох. Выдох. Выпад… - Чёрт! Уже начавший засыхать красновато-бурый след тянется меж горошин гильз куда-то дальше, за угол трубы. - Гляди в оба! Снова бег. Кэрри уже знает, где находится каждое мельчайшее волокно его двигательного аппарата, каждое сухожилие… Набухшие артерии неимоверно давят кожу на лодыжках. Тело молодого человека обратилось в ходячий комок нервов. Дышать больно и жутко. Страх бы совсем парализовал его – но напряжение, азарт и ещё что-то, неестественное, противно-тёплое, связанное с мужчиной рядом с ним, заставляют юношу продолжать погоню. Он почти забыл, что это Харрис – тот самый подонок, избивший его почти до потери сознания. Это был… товарищ. Трубы мелькали без счёта. Антенны задевали поля фуражек. Свет, отражаясь от белизны, палил и колол глаза, вызывая слепоту. Новая тень – другой вход. Резкая остановка – лейтенант схватил Махоуни за грудки с цепкостью бойцовской собаки, прижимая к опоре. Шаги. Стоны. Рокот грязного, похотливого, садистского ржания. Продолжая держать Кэрри за горло рубашки, Харрис бесшумно подался назад, отстраняя напарника подальше от критической зоны. Затем, знаком приказав застыть, вернулся. Слушал; к несчастью, было что. Достал какой-то маленький прямоугольный предмет и, расположив тот под углом, заглядывал в него. Махоуни казалось, что лейтенант простоял там час, пока в конце концов, не прокрался вновь к нему. Он убирал в карман зеркальце. - Этот гад держит её у края. Пистолетов два – один в руках, другой на поясе. Тяжёлый случай… Харрис говорил быстро, с несвойственной ему торопливостью. Заглядывая в его вишнёвые зрачки, кадет не замечал ни презрения, ни самодовольства. Это были странные, чужие, больные глаза, полные скорби и боли. Где тот безжалостный зверь? Где чудовище? Исчезло… - План такой – я отвлеку его, а ты подберись сзади и бери на мушку. Кэрри тут же протрезвел. - Вот как? Оставляете себе самое лёгкое, сэр? Вспышки гнева не последовало. Только ледяной укор, смешанный с величайшим измождением. - Дурак… Я ниже. В этой фразе заключалась вся суть, которая сейчас же заставила юнца залиться стыдливым румянцем. Разумеется – мужчине из-за роста невозможно будет хорошо осуществить захват. Зато в случае чего спереди он может ввалиться преступнику в живот или хорошенько врезать в пах. Однако размышления парня были прерваны видом того, как Харрис, прислонившись к стене, начал неспеша, вяло сползать по ней на пол. Его взгляд остекленел, как у мертвеца – лицо разгладилось и посерело. - Присядь, Махоуни. – Произнёс офицер одними губами. Он сел. Лейтенант собирался с духом. «Боже мой, как же горько, как неподъёмно!.. Вот он здесь – буравит меня своими фарами… Он вовсе не дурак, нет. Это я. И ведь он добрый малый. Не ныл, не испугался. Молодец. Как я раньше не отмечал?.. Старый осёл, не о про то, не про то мыслишь!.. Говори, говори, покуда не вышло время…» Тадеуш облизнул уголки рта. Ладно. - Пока мы оба живы… Прости меня. Кэрри подумал, что не разобрал правильно. - Сэр? - Прости, за всё то зло, что я причинил тебе. Всем вам. Я знаю, что не заслужил этого. Но хотя бы потом, в будущем… Прости. Он ненадолго замолчал, устало упирая небольшую, покрытую обильной испариной голову, облепленную спутанными, почерневшими волосами, в покрытую врезающимися оспинами бугорков стену. - Я никогда не изменюсь. Мой характер уже не сломать – обучающиеся всегда терпели и будут терпеть от меня. Однако я могу поклясться на распятии – унижений не будет. Кошмар кончился. Как для вас, так и для меня… Пауза. Дрожь в ключицах делается всё мельче и чаще. Хочется плакать. - Я люблю Элен. И хочу, чтобы ты знал это. И, если я не вернусь… - Он судорожно сглотнул. Кэрри только тут осознал, как нещадно мужчину трясёт. Бедняга… - Что даже, может быть, и лучше… Передай ей это. И передай, что она была права… Всегда… Пусть она будет счастлива. Всё время своего монолога Харрис смотрел в сторону, и лишь окончив, повернулся к Махоуни. Кэрри не знал, что ответить – да и нужно ли. Но чем больше Харрис говорил, тем глубже, настойчивее, сильнее он хотел обнять его. Юноша был поражён честной, надрывной мольбой, излучавшейся на него, исходящей от того, кого юноша считал нижайшим ничтожеством, саранчой, бесполезным и бессердечным палачом. Он впервые видел перед собой не стену из ханжества и нездорово разросшейся гордости, а дышащего, чувствующего, настоящего – и голого, открывшихся до самых корней, обыкновенного человека. Он молча улыбнулся. И взял офицера за плечо. - Конечно, сэр. Но, я думаю, вы сможете сделать это сами. И добавил как-то многозначительно-просто: - Прорвёмся… ………………………………………………………………………………………. Бандит молниеносно обернулся на выкрик, вначале продолжая держать на мушке курсантку, с потерянным и перепуганным выражением лица сидевшую у бортика. Её скулы и губы были разбиты, тело ломало от бесчисленных синяков, а ближе к виску красовалась рана в фиолетовом обрамлении отёка. Ей было уже всё равно – ужас давно безраздельно завладел разумом Томпсон, и единственное, чего она желала – это быстрой и лёгкой смерти. Подонок, наконец, отвёл оружие от своей жертвы и начал постепенно подвигаться к входу, из-за которого слышал голос. - Эй, ты! Кто там? Выходи, иначе пристрелю девчонку. Он не сомневался, что пришли за ней. Внутри Харриса что-то оборвалось – то ли страх, то ли остатки чёрствости. Но он выскочил вперёд, как раз перед дулом мужлана – теперь лейтенант видел его небритое, в уродливых шрамах землистое лицо, украшенное тупыми быдлячьими зерцалами – держа и свой пистолет наизготовку. На несколько секунд бандит чуть опешил, но потом лишь опустил свой кольт ниже – теперь целясь Тадеушу прямо в сердце. - Отпусти её. Бандит самодовольно захохотал. - Ишь, чего захотел! – Он вытащил из-за ремня вторую пушку. – Мне кажется, ты не в том положении, чтобы здесь распоряжаться. Краем глаза Харрис следил за Махоуни – тот по-кошачьи бесшумно приближался к преступнику. Но он ещё слишком далеко. Надо ещё немного потянуть кота за хвост. Тадеуш изобразил смятение и в притворном поражении поднял руки. Что-что, а жалкость сымитировать он мог бескомпромиссно хорошо. Хотя в то же время прекрасно осознавал – с этой минуты он ходит по ниточке, которая каждый миг готова оборваться. - Я сделаю, что ты хочешь, только отпусти. Бугай обнажил гнилые, нечищенные, должно быть, лет сто, зубы. - Зачем? Лучше пусть у меня будут двое – больше веселья!.. Больше мишеней, по которым можно всласть побахать! А с девчонкой – и ещё кой-чего поделать наперёд… Бандит уже собирался бросится к Харрису, но замер – ледяной металл пистолета курсанта впился в его лохматых затылок. Немытая рожа негодяя исковеркалась ещё страшнее от удивления и ужаса. - Брось оружие. – Тихо, даже ласково проворковал Кэрри, для весомости тюкнув своего противника дулом. – Руки за голову. Тому не оставалось ничего больше, как повиноваться. Зыркая подслеповатыми, бесцветными глазами, он с грудным рычанием опустился на колени. Харрис, для подстраховки угрожая и своим оружием, спокойно подошёл, отдал пистолет Махоуни и защёлкнул наручники на сухих, волосатых запястьях злодея. Всё было кончено. - Кэран! Харрис не успел заметить, как былая взрослость, собранность слезла с паренька, как с жука негодная личина – нетерпеливо сунув оружие начальнику, он бросился к возлюбленной и полностью закрыл, обволок собой, одновременно и смеясь и плача. Она, на первых порах не понимая, что происходит, забилась и закричала в его объятьях, но, вдруг узнав, прижалась, содрогаясь до кончиков волос; цепляясь за него жадными руками, впиваясь тупыми ногтями в спину и слипшиеся кудри. - Где ты был!? Негодяй… Милый мой… Махоуни… Как же я тебя люблю… Они смотрели друг на друга – и не могли наглядеться. Опасность позади. Они живы. Господи, как великолепен этот мир!.. Харрис, держа сопящего от гнева и презрения преступника за шкирку и приставив один из пистолетов к его виску, не мог оторвать глаз от представшего пред ним зрелища. Глядя на их по-детски сияющие, красивые, пышущие юностью лица, лейтенант словно сам сбрасывал с своих усталых, напряжённых плеч несколько десятков лет, и воздух в лёгких пах как тогда – свежо, вольно. Хоть кто-то был счастлив – здоров, любим, свободен… Он невольно вспомнил их первую – и последнюю – ночь с Элен. И радость за молодую пару ещё более расширилась в нём за счёт жестокой, безудержной надрывной ноты страдания, заняла каждый уголок, окрыляя и мучая своей томительной, острой сладостью – как можно оставаться равнодушным, когда даже один человек на земле возвращается из лап смерти к своим близким? Он не знал, каково это. Его мать раздавил грузовик. Его женщина умирает, отравленная хлором. Но его курсанты здесь; и он незаметно, беззвучно пустил слезу вместе с ними, за всех погибших и за всех выживших. За горе потерь и восторг обретений. За этот мир. И собственная боль Тадеуша словно бы стихла, отошла в прошлое, где ей и было самое место. Пора отпустить. Пора двигаться дальше.