Возможно
25 января 2025 г., 11:08
Примечания:
Кусок из огромной работы, которая никогда не будет дописана.
Но этот кусок мне нравится слишком сильно, чтобы я могла оставить его пылиться в черновиках
Таймлайн: спустя три года после событий работы The Lightning Strike
Motosport.com: «Шок на трассе: Джексон Шторм попал в серьезную аварию на гонке NASCAR!»
NBC Sports: «Джексон Шторм в критическом состоянии после жесткого столкновения на трассе!»
ESPN: «Крушение скорости: звезда NASCAR Джексон Шторм перевернулся в аварии на высокой скорости.»
Fox Sports: «Фаворит плей-офф Джексон Шторм терпит аварию, под угрозой его карьера.»
Top Gear: «Скорость, риски и трагедия: авария Джексона Шторма потрясла плей-офф NASCAR.»
TMZ Sports: «Джексон Шторм покидает трассу на носилках после жесткого столкновения на финальном круге.»
ESPN: «Сложности скорости: как страшная авария Джексона Шторма изменила ход NASCAR плей-офф?»
USA Today: «Карьера Джексона Шторма под угрозой после страшной аварии в плей-офф NASCAR.»
TMZ Sports: «Молчание команды: Джексон Шторм в больнице, будущее его карьеры остается неизвестным.»
— «На данный момент наша главная задача — это здоровье Джексона. Он находится под наблюдением луших врачей, и мы сделаем всё возможное, чтобы он получил необходимую помощь и поддержку», — слова Карлоса Эрреро. — «Я не могу раскрыть детали его состояния, но он борется, и мы все надеемся на лучшее».
— «Сможет ли Джексон Шторм продолжить карьеру после этой аварии?»
— «Сейчас рано говорить о его возвращении. Мы сосредоточены на его восстановлении и пока не делаем никаких прогнозов о дальнейших планах. В данный момент нам важно дать ему время и пространство для восстановления.»
— «Принимает ли INGTR участие в помощи и реабилитации Джексона?»
— «INGTR полностью поддерживает Джексона в этот сложный момент. Мы остаёмся с ним на каждом этапе восстановления и будем принимать решения, исходя из его здоровья и рекомендации врачей. Джексон — часть нашей семьи, поэтому для нас важнее всего его благополучие.»
— «Есть ли вероятность, что авария произошла по вине команды или самого Джексона?»
— «Мы все видели, как произошла эта авария. Расследование продолжается, и мы доверяем работе NASCAR.»
— «Каковы точные медицинские диагнозы Джексона? Какие травмы он поулчил?»
— «Без комментариев. Мы уважаем его частную жизнь и медицинскую конфиденциальность.»
— «Может ли Джексон завершить свою карьеру?»
— «Сейчас главное — его здоровье, а не предположения о будущем.»
— «Что вы можете сказать о возможной замене Джексона в команде?»
— «Вы из Нью-Йорк Таймс? (усмехается) Мы сосредоточены на поддержке Джексона, а не на спекуляциях. Поэтому без комментариев. Мы благодарны фанатам за их поддержку и слова ободрения. Это очень важно для Джексона и для всех нас. Поэтому я прошу вас всех уважать личное пространство Джексона и его близких в это непростое время.»
(Комментарий Карлоса Эрреро для New-York Times)
— «Что, по вашему мнению, стало причиной аварии? Это была ошибка Джексона, техника или действия другого пилота?»
— «На данный момент я могу только сказать, что на трассе всегда есть много факторов: высокая скорость, борьба за позицию и в том числе человеческий фактор. NASCAR пока ведет расследование. Это гонки, и, к сожалению, такое иногда случается, — коментарий Рэя Рэверхема, главного механика Джексона Шторма.
— «Вы говорили с Джексоном после аварии? Как он себя чувствует?»
— «Я пока не имел возможноости поговорить с ним лично, но врачи делают всё возможное. Джексон всегда был бойцом, и я уверен, что он справится с этим испытанием.»
— «Каково было наблюдать за этой аварией?»
— «Это всегда тяжело. Я видел много аварий за свою карьеру, но когда это касается твоего пилота, это совсем другое.»
— «Может быть, Джексон сам виноват в этой аварии? Нам всем известен его агрессивный стиль вождения на трассе.»
— " Джексон — один из лучших пилотов NASCAR. Ошибки случаются у всех, но винить его в том, что произошло без рассоедования — это непрофессионально и недопустимо.»
— «Считаете ли вы, что гонки NASCAR стоят риска для здоровья, который мы видим на примере Джексона?»
— «Гонки — это не прогулка в парке, и все участники это понимают. Джексон прекрасно знал, на что идет, как и любой из нас. Но это не значит, что мы перестанем стремиться к безопасности и совершенствованию.»
— «Если Джексон не сможет вернуться, кто займет его место? Вы уже ищете нового пилота?»
— «Джексон — наш единственный пилот, и мы не планируем его заменять. Такие вопросы задают те, кто понятия не имеет, что значит работать в одной команде.»
(Комментарий Рэя Рэверхема для ESPN)
— «Вы сами пережили серьёзную аварию, которая закончила вашу карьеру. Видя, что случилось с Джексоном Штормом, это возвращает болезненные воспоминания?
— «Безусловно, такие моменты заставляют задуматься о прошлом, но это не о моих переживания — это о Джексоне. Сейчас моя задача поддерживать его и всех, кто близок к нему, — комментарий Маршалла Маккуина.
— «Как вы поддерживаете Джексона в этот сложный момент?»
— «Я стараюсь быть рядом, насколько это возможно. Иногда человек просто нужно знать, что у него есть поддержка, чтобы справляться с такими ситуациями.»
— «Вы близки с Джексоном. Считаете ли вы, что это может повлиять на вашу объективность как наставника Круз Рамирез?»
— (грубо) Мои отношения с Джексоном никак не влияют на мою работу с Круз. Это два совершенно разных аспекта моей жизни, и я одинаково предан каждому из них.»
— Ваши поклонники вспоминают вашу собственную аварию. Как вы думаете, у Джексона еесть шанс избежать того, что случилось с вами?»
— «Каждая авария индивидуальна. Моя ситуация не имеет отношения к тому, что произошло с Дежксоном. Ему нужно время на восстановление, и я уверен, что он сделает всё, чтобы вернуться.»
— «Если Джексон не сможет вернуться, заменит ли его Круз в команде INGTR?»
— «Как вы это связали? В любом случае, это не моя компетенция.»
— «Как вы эмоционально справляетесь с этой ситуацией, учитывая вашу связь с Джексоном?»
— «Без комментариев. Это слишком личный вопрос.»
(Комментарий Маршалла Маккуина для NBC Sports)
***
Он втапливает педаль газа в самый пол, когда машину неожиданно ведет вбок. — Джек, что там у тебя? Он даже не успевает ответить. Машину резко тянет к борту и удар выходит такой мощный, что все тело пробивает мощным импульсом, едва не опрокидывая его на руль. Шторм выходит на внутренний радиус… похоже, у него небольшие проблемы с управлением! Машина начинает вилять… и Джексон теряет контроль! Он влетает в борт! Жесткий удар в защитный барьер на втором повороте! — Педаль в пол! Педаль в пол, Джек! Затем происходит второй удар — дикий, кажется, выбивающий из него всю душу. Камера, закрепленная на раме кокпита едва не выбивает защитную сетку и боль — режущая, с щелчком, сровно разрывает его шею, когда лобовое стекло осыпается осколками в салон. …в его бок влетает другой автомобиль! Номер 22! Колоссальный удар в бок Шторма! Машину переворачивает! В какой-то момент ему кажется, что голова отделяется от шеи. Звон в ушах, заглушающий собой все звуки вокруг, топит его в боли и вони. Он словно пьян — он даже не чувствует лица, не чувствует рук, осознание практически не настигает его, когда он оказывается на мгновение в невесомости — грудь парализует, голос Рэя теряется в шуме и оглушительном скрежете, взрывающем его голову. Очередной удар погружает его в глубокую тьму. Один оборот… два… и он влетает кузовом в борт! Его автомобиль буквально изуродован… Полный хаос на трассе! Мы надеемся, что с Джексоном всё в порядке. Медицинская бригада уже направляется к месту аварии. Такое зрелище… Напоминаем, что безопасность пилотов в NASCAR — приоритет, но такая авария всегда вызывает шок. …оставайтесь с нами. Как только у нас появится информация, мы сразу вам сообщим. Пробуждение было похоже на вспышку света в темной комнате. На секунду все очертания объектов становятся яркими, хоть и не четкими, а затем исчезают, заставляя тебя гадать, лежишь ли ты на узкой постели или это был гроб? Свое пробуждение из комы Джексон помнил особенно хорошо. По заверениям врачей этот эпизод должен был со временем рассеяться, стать неясный и четким, но он помнил: это чувство, когда ты открываешь глаза, а тебе кажется, будто на веках лежат тяжелые мешки с камнями. Когда тишина — вязкая и глубокая, — прорывается звуками приборов и тянущим гулом, который стоит в ушах. Это похоже на рождение. По крайне мере он решил, что именно это и ощущают младенцы — желание вернуться обратно в тишину и тесный порядок, избавить себя от необходимости дышать и этого жуткого ощущения, когда собственное тело кажется тебе чем-то инородным. Запах антисептика и едва уловимый привкус пластика во рту, сковывающая тяжесть на шее — душащая и жесткая, словно его удерживают чьи-то сильные руки не давая пошевелить головой. Половину тела ты не чувствуешь, а другую — ощущаешь слишком остро, будто кто-то прилепил на тебя огромный стикер, наличие которого ты не можешь игнорировать на своей коже; горло саднит, хочется вдохнуть и вытошнить часть себя одновременно. И эта паника. Сковывающая вязкая паника, которая накрывает тебя интерьером больничной комнаты, силуэтами людей за матовой стеклянной дверью и абсолютным непониманием: кто ты? Что ты такое? И где вообще твой руль, который ты секунду назад сжимал в руках, пытаясь вернуть подлетевшую машину на трассу? Попытка пошевелиться заканчивается ничем: ты все еще не уверен, что ты — это ты. Не видя своего тела из-за невозможности наклонить голову, ощущая яркое жжение в легких и желание выплюнуть из горла что-то пластиковое. Малейшее движение причиняет боль. Стоит тебе пошевелить рукой и кажется, будто кто-то стреляет в тебя. Все это, иными словами, было похоже на ночной кошмар. Реально существующий, настигший тебя вместе с чувством абсолютной потерянности, когда какой-то парень смотрит на тебя обеспокоенным взглядом, едва ощутимо сжимая твою ладонь. — Вы помните, как вас зовут? Если да, то сожмите мою руку один раз, если нет — два. Когда-то он думал, что подобные вопросы существуют только в мелодрамах и в унылых сериалах про врачей и неудачных пациентов. И какого же было его удивление, когда подобный вопрос вызвал в нем не ироничный смешок, а тревожную мысль, что имя-то свое он может вспоминть с трудом. Но руку парня он сжал один раз. — Прекрасно. Джексон, меня зовут доктор Хансен. Я ваш лечащий врач. Сейчас вы находитесь в больнице Дайтона-Бич, во Флориде. Сегодня третье марта дветысячи двадцать четвертого года. Я знаю, вы можете чувствовать себя немного растерянным, но это нормально. Вы в безопасности. Вы помните, что с вами произошло? Один раз да, два раза — нет. Он сжал его ладонь два раза. — Вы попали в серьезную аварию во время гонки. У вас было несколько травм, включая повреждение шеи и головы. Мы сразу же доставили вас в больницу и провели все необходимые процедуры, чтобы вы поправились. В тот момент его слова показались ему какой-то чушью. Он не то что не помнил аварии, он с трудом мог вспомнить как провел все свои последние дни? Помнил лишь, как ехал в своей легковушке по ЛА и было хлодно, что он впервые вспомнил что в ней предусмотрена печка, а не только кондиционер. Парень, тогда, слабо сжал его руку в ответ на молчание. — Джексон, если вы понимаете, что я говорю, сожмите мою руку один раз. Он сжал. — Сейчас вы подключены к апарату, который вентилирует ваши легкие, потому что дыхательные мышцы пока нуждаются в поддежке. Это временная мера, и мы будем помогать вам на каждом этапе, пока вы не восстановитесь. Удар во время аварии привел к сотрясению мозга. Это вызвало отек и временно нарушение работы вашего организма, из-за чего вы находились в коме. Вы были без сознание примерно две недели. Он моргнул. Слова Хансена как будто пролетали мимо него. Он готов был искренне поверить, что всё это какой-то розыгрыш, идиоткая шутка, которая вышла из-под контроля. Настоящая сцена из фильма, участником которого он невольно стал — не бывает же так, что секунду назад ты ехал по трассе Лос-Анджелеса, а теперь лежишь в больнице — в Дайтоне, — и едва соображаешь? Кто бы поверил? Да любой бы на его месте считал, что всё это несерьезно и какой-то несвязный бред, не имеющий ничего общего с реальностью. И только жуткая боль во всем теле, воротник на шее и гудящая голова смогли убежить его в том, что всё это не шутка. Хансон продолжал: — Сейчас опасности для вашей жизни нет, и вы идете на поправку. То, что вы пришли в себя — это прекрасный знак, что ваш организм наконец начал восстанавливаться. Но вам все равно потребуется некоторое время, чтобы полностью восстановить силы. Давайте начнем с простого, — точно по моновению рядом с ним выросла медсестра. Почему-то при виде неё, первое, что пришло ему на ум, было «пушистая». Хотя её волосы были собраны, а лицо спрятано за медицинской маской. — Попробуйте пошевелить пальцами ног. Это может быть довольно неприятно. По правде, неприятным было вообще всё вокруг. Ему отчаянно хотелось проснуться, открыть глаза в своей квартире, с Маккуином под боком и пошутить про дурной сон, который никак не хотел заканчиваться. И Хансон не врал — это малейшее усилие, попытка не то поешевелить, не то поднять ногу вызвала в нем острое чувство тошноты. Краем глаза он видел, как «Пушистая» от его ног метнулась с приборам, что-то записала — он слышал шорох ручки и снова оказалась рядом, внимательно наблюдая за ним своими карими глазами. — Если вы чувствуете боль, сожмите мою руку два раз, — он сжал его руку так сильно, насколько это позволяли одеревеневшие мышцы. Передать иначе без слов, что все его тело ощущалось как один огромный синяк было невозможно. — Хорошо. Вы отлично справляетесь, Джексон. Если вы чувствуете себя слишком беспокойно, сожмите мою руку один раз и мы подберем вам успокоительное. И он не станет лукавить — он сжал его руку этот один чертов раз, просто надеясь, что ему вколят какое-нибудь снотворное в следующий раз он проснется уже дома, а не в этой больничной палате. На его попытку в очередной раз пошевелить головой — Хансон едва не навалился на него всем телом вместе с «Пушистой», удерживая его голову ровно. Он объяснял: — У вас повреждены связки шеи. Поэтому мы с вами должны избежать любых лишних движений, чтобы все зажило правильно. Воротник необходим как раз для того, чтобы ваша шея оставалась в нужном положении. Это временная мера, со временем мы избавимся от него, не переживайте. — Рефлексы на левой руке ослаблены, — сказала Пушистая. — Частота пульса повышена — сто два удара в минуту, но он стабильный. Ритм синусовый. Давление в норме, сто двадцать на восемьдесят. — Пять миллиграм диазепама внутривенно, медленно, — Хансон, наконец отпустив его руку, шагнув в сторону изголовья. Он с трудом разглядел, как он вперился взглядом в его медкарту. — Это должно помочь с тревогой. И двадцать пять микрограм фентанила. Это снимет вашу боль, мистер Шторм, — он снова обратился к нему. Парню, на вид, было не больше чем ему самому — лет двадцать восемь, может, двадцать девять. Та же медсестра выглядела гораздо старше из-за своих тонких морщин вокруг глаз. — Я ещё зайду, а пока — приходите в себя. И прошу вас — не делайте лишних движений головой. Едва ли вы хотите задержаться здесь еще на несколько недель. Вовзращение воспоминаний после комы — это как медленно выплывание из густого, вязкого тумана, где реальность и прошлое перемешаны в хаотичном клубке. Всё начинается с обрывков — неясных, смутных образов чего-то незначительного, вроде оставленной на столе бутылки или невыносимой жары внутри салона. Потом возникают звуки. Скрежет, шипение шин по асфальту, оглушительный треск. Мгновени назад он учился заново дышать, когда ему вытащили трубку из легких, а теперь сидел, пытаясь вспомнить, откуда ему знаком этот шум. Затем возникают образы — внезаные и резкие, как удары по вискам. Фары, слепящий свет. Ускорение. Удар. Момент, когда крыша оказывается под тобой, воняет дымом, маслом и сожженой резиной, а ты видишь только осколки стекла под собой. Стекло мелкое, переливается огнями и кровью, что заливает глаза. Смысл всего этого дерьма складывается лишь постепенно. Ты не просыпаешься в один чудесный день со знанием того, что влепился в борт на неадекватной скорости. Нет всей этой драматичной херни, когда впихивая в себя жидкую пищу на тебя вдруг снисходит воспоминание о том, как ты чуть не отъехал на тот свет; кто-то упоминает аварию, разрыв связок, сотрясение, и слово «авария» находит в тебе особенных отклик. И так, со временем, образы становятся отчетливее. Мозг вытягивает из памяти все больше и больше деталей: вот тачка, вот скорость, вот чей-то крик — то ли в наушнике, то ли кого-то с трибун, уже не разообрать. В конце концов, когда воспоминания возвращаются — Джексон перестает думать, что спит. Воспоминания возвращаются вместе с обычной палатой и облегченным вздохом Маршалла на пороге. Воспоминания возвращаются вместе с сочувствующим взглядом Рэя и вердиктом, что, возможно, это «всё».***
Жизнь имеет удручащее свойство ставить тебя на место, когда мир кажется тебе идеальным. Всего пару месяцев назад ты считал, что наступило лучшее время, что теперь-то всё будет хорошо, что это та самая белая полоса которую ты так долго ждал. Джексон верил, что за свою жизнь пожрал столько дерьма, что теперь судьба была ему попросту обязана. Слава, деньги, тачки, море внимания, признание — всё, о чем когда-то парень с гетто мог только мечтать, — было прямо у него в руках. Не нужно больше считать деньги и сводить концы с концами, не нужно переживать, что когда-то ты станешь заложником кредитов и ипотеки в не самом лучшем районе, у тебя есть отношения где ты главный вредитель и где, удивительно, тебя ценят и любят. У тебя есть друзья, ты не подвергаешь сомнению их верность тебе и сам верен как собака. Стоит кому-то позвонить и ты тут же запрыгнешь в тачку или выпишешь им чек на крупную сумму. Ты знаменит, у тебя толпы фанатов, ты звезда автогонок и каждый, кто хоть немного погружен в этот мир, знает твое имя и хочет твой автограф. Тебе двадцать семь и жизнь кажется пройденной. — И как там в Спрингсе? — Все так же, — Маршалл сонно улыбнулся, облокотившись на не самое удобное кресло и слабо зевнув. — Многие спрашивают как ты себя чувствуешь. Например, Мэтр очень хотел поехать со мной, но я убедил его, что ты в принципе сейчас не в восторге от чьей либо компании. И от моей в том числе. — Я, кажется, этого не говорил. — До этого не сложно догадаться, Джек. Он слабо ухмыльнулся, прокатив мячик в ладони. Это уже не та просторная и воняющая лекарствами палата в реанимации. И даже не та узкая палата, в которую его перевели после — это был родной Лос-Анджелес за окном, мыльный рассвет и пятый этаж какой-то там престижной больницы, от которой репортеров держали как можно дальше и пускали только по пропускам. Но воротник все еще давит, периодически возникающие головокружения — вызывают тошноту и навязчивое желание закрыть глаза, чтобы проспать еще несколько часов, пока мир не придёт в себя. Еще и это прозвище — «Джек». В одно время так его называл только Рэй, скорее из-за образовавшейся привычки, когда орать в наушник его полное имя было не к месту. Потом, каким-то образом, это прилепилось и к Маршаллу. Просто однажды, спустя четыре года отношений, он вдруг вспоминает что тебя зовут не «придурок» и вот в суматошном порыве по звонку ты становишься «Джеком». По правде — ему не нравилось, и Маршалл прекрасно об этом знал, однако не брезговал напоминать ему об этом идиотском сокращении. — Все очень ждут, что как только тебя выпишут — ты приедешь к ним. Поможешь, так сказать, убедиться, что с тобой и вправду все в порядке и что ты не прикован к инвалидному креслу. — Забавно. — Забавно? — Я имею в виду, — он качнул ладонью с мячиком. — Не знаю. Когда-то они меня терпеть не могли. — Когда-то и я тебя не мог терпеть, — Маршалл слабо пнул его матрас, усмехаясь. — Как видишь, многое изменилось. И нет ничего удивительного в том, что тебя хотят видеть целым и невредимым после всего. — Вообще-то удивительно. — Нет, — настоял Маршалл. — Это нормально. Выключи этот пессимизм. — Прости? Я буквально лежу без возможности даже сходить и нормально отлить? Боюсь это чудо не прибавляет мне счастья в данный момент. — Чудо, Джексон, что ты вообще жив. Так что, на твоем месте я бы вполне себе был счастлив. — Ну, тебе-то известно каково это быть на моем месте. Маршалл закатил глаза. Вообще-то это удивительное терпение и выдержка — слушать все его нападки, когда он в настроении лишь кого-нибудь послать лишний раз, и при этом не огрызаться в ответ, не разгонять, не превращать ситуацию в поистине плачевную. Он вообще не должен был здесь быть. Он в курсе, что Маккуина уже как несколько часов должны были ждать во Флориде: кто-то из спонсоров, наверное. Вполне вероятно, что та же Рамирез, которая опять что-то учудила за то время, что он здесь валяется. Но Маршалл был здесь. Маршалл скрашивал его будни уже вторую неделю, иногда исчезая на пару часов, иногда наоборот — оставаясь рядом, поддерживая, пусть и не говоря вслух тех вещей, о которых он ничего не хотел слышать, но о которых постоянно напоминали все, кому не лень. Начиная от врачей и заканчивая самим Рэверхемом. И что бы Маршалл там не думал — Джексон был рад, что он рядом. Маршалл в курсе, что он не мастер слова и что порой его «спасибо» может звучать как «пошел ты на хуй» — он был благодарен. Потому что если бы не Маккуин со всей той остальной частью компании, что так любит сюда захаживать, то он наверняка бы уже давно поехал крышей. Он выглядел уставшим и измотанным. Сонно подпирал голову, его светлые волосы были небрежно причесанны, а голубые глаза смотрели на него взглядом усталости сквозь привычные прозрачные авиаторы. — Как я тебе ещё не надоел? — Что значит «не» надоел? — но он улыбается, растягивает губы в ленивой улыбке, отчего едва заметные морщинки проступают от уголков его глаз. — Я только и мечтаю как бы по-быстрее отсюда сбежать и оставить тебя с твоим цинизмом наедине. — И почему ты тогда еще здесь? — и он тоже лениво улыбается, роняя мячик на постель и протягивая ладонь к его колену, цепляя невидимые пылинки. Маршалл на его жест реагирует только вскинутой бровью. — Дверь открыта. Да и тебя наверняка уже заждались в твоей Флориде. — Ну, подождут. Никуда не денутся, — он проговорил это так, будто это было самым очевидным фактом. — Меня бы Норман уже прибил, если бы я выдал такое. — Я думаю, они все-таки предпочитают живого пилота, а не мертвого. Всё же он вздыхает, с трудом поворачивая голову, чтобы окинуть Маршалла цельным взглядом. Слова выходят сами по себе: — Ты плохо выглядишь. Маршалл коротко рассмеялся, хотя его смех скорее звучал как вздох. — Спасибо за комплимент. Ты всегда знаешь, как поднять мне настроение. — Я серьезно, — настоял он. — Ты выглядишь так, будто вообще не спал последние две недели. Все в порядке? Маккуин посмотрел на него внимательно, словно что-то обдумывая, и откинулся назад, цепляя пальцы на животе с тяжелым вздохом. — В последнее время слишком много всего, — наконец сказал он, чуть пожав плечами. — Сезон продолжается, и конечно мое временное отсутствие никому не нравится. Диноко трясет, старший механик, что меня пока заменяет, звонит мне каждую ночь и требует проработки стратегии. И еще Тех умудрился усторить мне лекцию о том, как нужно планировать свое расписание. В общем, — с очередным вздохом, его ладонь прокатилась поолосам. — Дел хватает. Еще и… Он качнул головой, словно сбивая себя с какой-то мысли: — Мне просто некогда нормально спать. Пока только и делаю, что мечусь между городами, звонками и попытками отвязаться от всех этих репортеров. — Маршалл Маккуин растерял свою способность находиться в трех местах одновременно и слать к черту репортёров, какая трагедия. — Конечно. Только всех их интересует не «Маршалл Маккуин», а Джексон Шторм, от которого уже месяц не слышно никаких новостей. Хочешь знать? В некоторых заголовках уже начинают светиться мысли, что ты парализованный инвалид который питается через трубочку. — Мне даже нравится. — И это я еще не говорю о том, сколько сил у меня уходит на то, чтобы сидеть здесь и развлекать тебя, — Маршалл на его самодовольную ухмылку реагирует прищуренным взглядом, когда отвлекается на уведомление на мобильном. — И это еще мягко выражаясь. — Вариант просто послать всех к черту ты даже не рассматриваешь? Маршалл поглядел на него чуть скептически, оторвав взгляд от телефона. — Конечно, прекрасный план. Сейчас встану, пошлю всех, кто мне звонит, «к черту» и просто скину все на какого-нибудь бедолагу. Я ведь мастер дипломатии. — Ну, вставать для этого не обязательно. Но с другой стороны, что еще им останется? Все поблагодарят и извинятся за то, что вообще тебя побеспокоили. А потом начнётся: «Маршалл Маккуин не выдержал тяжести наставничества и закончил свою очередную карьеру». — «Маршалл Маккуин сошел с ума, пока отвечал на все эти звонки», — и вставить какую-нибудь колкость он не дает ему принципиально, тут же отвечая на звонок. — Да? Нет, я еще в Калифорнии. Я же говорил, что самолет только вечером, — в ответ на его заинтересованный взгляд Маршалл только мило улыбается. — Да, Тех, я помню. Я перезвоню, если что-то узнаю. Хорошо? Я передам. До встречи. И сбросил звонок с таким обречённым видом, что Джексону оставалось лишь усмехнуться, проклиная невозможность посмеяться нормально. — На что ты уже подписался, пока я здесь валяюсь? — На очередной контракт. Меня хотят видеть старшим механиком по меньшей мере еще у двух гонщиков в течении следующих пяти лет. «Привет» тебе от Диноко, — он вдруг поморщился, убирая мобильный и потирая переносицу. Спрашивать о том, откуда в Маккуине столько сил ему не приходилось — Маршалл как минимум выглядел глубоко озадаченным, чем счастливым. — До тебя когда-нибудь снизойдет умение говорить людям «нет»? — Сразу, как только ты научишься говорить кому-нибудь «да». — Это хорошо, что мы идеально дополняем друг друга, но в остальном — по-моему ты перегибаешь, Маршалл. — Может быть немного, — признал он. — Но кто-то же должен портить мне жизнь, пока ты валяешься здесь и усиленно делаешь вид, что тебя не бесит этот воротник. — В какой момент отношений мы перешли от задирок к подколам? Я как-то упустил это событие. — Я слишком устал, чтобы думать, — он подтверждает это очередным вздохом, запрокидывая голову на спинку кресла. — Давай, у тебя есть ещё целых пять часов, чтобы рассказать мне в сотый раз, как сильно ты ненавидишь эту палату, медсестр и все прочее. — Ну основное ты уже перечислил. Маршалл понимающе промычал. Еще несколько раз он продолжает поправлять свои очки, пока в какой-то момент не скидывает их на тумбочку рядом. Признаться, говорить-то особо и не хотелось: он и так с трудом выдавливал из себя хоть какие-то слова, упорно пряча головную боль и тошноту за попытками отвлечься ненужными расспросами. Из всего, что Маршалл перечислил, его волновало разве что его состояние и невозможность вернуться в квартиру как минимум еще несколько недель. Все остальное: больница, медсестры, унылый облезлый вид за окном — были меньшей головной болью по сравнению с реальной. Баллов ко всему этому не добавляло и наличие Маршалла рядом — он благодарен, конечно, но знать, что он чем-то жертвует ради него, оставляет Рамирез разбираться с не самым лучшим механиком Диноко… Это было бы весело или как минимум забавно, но на деле только тяготило. Он чувствовал себя, мягко говоря, ужасно. Не в привычном для него смысле, когда можно было на ходу сбросить усталость или раздражение парой кругов на треке или саркастичным замечанием. Это было какое-то тягучее, липкое ощущение беспомощности, словно он застрял в паутине, из которой нет выхода. И пусть врачи говорили, что он идет на поправку, это совсем не помогало. Каждое их ободряющее слово звучало как издевка, как пустое «всё будет хорошо», которое никак не подкреплялось ощущением реального прогресса. В любое другое время он мог бы посчитать это своеобразным отпуском. Никаких гонок, никаких звонков от спонсоров, никаких глупых вопросов журналистов. Только он сам, бесконечная тишина палаты и возможность хоть немного передохнуть. Но сейчас это всё напоминало скорее ловушку. Изолированный от всего мира, допущенный только для двух человек — Маршалла, который оставался с ним чаще, чем должен был, и Рэверхема, который появлялся время от времени с короткими отчётами и новостями. Остальное пространство будто перестало существовать, и это сводило с ума. Он ненавидел больничные стены. Эти выцветшие, однотонные тона, которые будто специально созданы, чтобы стереть из памяти любые эмоции. Ненавидел вид из окна — унылый, дождливый, пустой, с редкими машинами, будто весь город отражал его состояние. Ещё больше он ненавидел это чувство собственной слабости, которое каждый раз накатывало волной, стоило только попытаться что-то сделать. Даже просто сесть без помощи вызывало боль и раздражение. — Ты и сам выглядишь вымотанным, — наконец сказал Маршалл и Джексон бросил на него короткий взгляд. — Потому что я вымотан. Я ощущаю себя самым большим куском дерьма, который бросили под машину. Маршалл не ответил сразу. Он некоторое время просто смотрел на него, словно переваривая сказанное, а потом вздохнул и чуть подался вперёд, сцепив пальцы на коленях. — Джек… — начал он, но Джексон резко перебил его, не давая вставить ни слова. — Нет, правда. Я валяюсь здесь, как бесполезный идиот, не могу даже сесть нормально. Всё болит. Я не знаю, что происходит в мире, не знаю, что с командой, не знаю, как долго это ещё будет продолжаться. И каждый раз, когда ты входишь сюда, я вижу, как ты устаёшь из-за этого дерьма, из-за меня… И это не помогает. Ничего не помогает. Маршалл снова вздохнул, но не от раздражения — это был долгий, глубокий вдох человека, который собирался говорить искренне, даже если это было сложно. — Ты не дерьмо. И ты точно не бесполезен, — его голос звучал спокойно, но твёрдо, с той привычной уверенностью, которая всегда немного раздражала Джексона. — Да, ты сейчас не в своей лучшей форме. Да, тебе тяжело. Но это не делает тебя хуже. Это просто часть жизни. — Прекрати. — Нет. Ты думаешь, я здесь потому, что мне жалко тебя? Ты ошибаешься. Я здесь потому, что хочу быть рядом. Потому что ты мне важен. Даже если ты сам об этом забываешь. Он горько усмехнулся. — Я даже не уверен, что смогу вернуться на трек после всего этого. Может, мне «стоит уступить дорогу молодым». Ты же любишь это говорить. «Нужно знать, когда остановиться». — Молодым? — перебил его Маршалл, подняв бровь. — Джек, тебе двадцать семь. Ты сам ещё молод. — Смешно звучит, когда вокруг появляются новички, которым только-только выдали права. По сравнению с ними я чувствую себя стариком. Он глубоко вздохнул, сложив руки на груди. Его голос прозвучал твёрдо, но мягко: — Ты знаешь, это совсем не то, почему я ушёл. Авария была просто последней каплей, — продолжил Маршалл. — Я много раз говорил: я уже тогда знал, что моя карьера заканчивается. Я сделал всё, что хотел. Я уже не чувствовал того огня, который был раньше. Это решение зрело во мне долго, Джек. Авария просто ускорила его. Сотни гонщиков до тебя попадали в аварии и спокойно возвращались на трек. Да, может, не сразу, может, им приходилось долго восстанавливаться, но они возвращались. Сколько раз я сам получал сотрясение? — он усмехнулся, прокатив ладонь по лицу. — Больше, чем мне хочется вспоминать. И это не мешало мне продолжать. — Серьёзно? — Джексон наконец поднял взгляд, иронично скривив губы. — Может, ты хочешь рассказать это медикам НАСКАР? Они нынче абсолютно другого мнения на этот счёт. — Да, они сейчас осторожничают, — признал он. — Может, и правильно делают. Но это не значит, что они тебя списали. Это значит, что они хотят убедиться, что ты будешь действительно готов, когда вернёшься. — Если вернусь. — Не если, а когда, — поправил его Маршалл. Его голос звучал твёрдо, но в нём была та теплая, поддерживающая интонация, которой он периодически пользовался. — Что вообще говорят врачи? Или Рэверхем? Они хоть что-то конкретное тебе озвучили? Джексон хмыкнул, его губы дрогнули в горькой усмешке. — Все только и твердят, что то, что я выжил — это настоящее чудо, — сказал он, зацепив пальцем край воротника. — Будто мне этого напоминания недостаточно. Маршалл кивнул, его лицо стало серьёзнее, но в глазах мелькнуло что-то мягкое. — Знаешь, их излюбленная фраза — «возможно». Возможно, я смогу продолжить карьеру, возможно, снова выйду на трек. Но знаешь, что ещё возможно? — он поднял взгляд, иронично прищурившись. — Возможно, я и не смогу. Разрыв связок, оказывается, редко заживает полностью. Сотрясение средней тяжести — это вообще чуть ли не приговор. Он усмехнулся. — Они говорят об этом так, будто читают статистику из какого-то учебника. И каждый раз напоминают, что «всё индивидуально». Как будто это должно как-то облегчить то, что я даже не могу повернуть голову нормально, не говоря уже о том, чтобы вернуться на трек. Маршалл ничего не сказал. Он молчал, задумчиво переведя взгляд на окно. Его профиль казался особенно усталым — глаза чуть прикрыты, а уголки губ были напряжённо опущены вниз. Джексон наблюдал за ним несколько секунд, чувствуя, как что-то странное, почти невыносимое, сжимает грудь. Ему внезапно захотелось оказаться не здесь. Он на мгновение представил: он и Маршалл дома, в родной квартире. Тот самый диван, на котором они проводили вечера. Одеяло, которое Маршалл всегда тянул на себя, словно это его личная собственность. Хотелось просто взять его в охапку, обнять так крепко, чтобы забыть обо всём — о боли, о воротнике, о врачах с их бесконечным «возможно». Залезть под это дурацкое одеяло и лежать так, пока весь этот кошмар не закончится. Несколько лет назад подобные мысли показались бы ему тошными от количества сентиментальности. В общем-то, несколько лед назад Джексон был стойко уверен, что проведет остаток жизни в холостяцком подобии, отгоняя от себя всех потенциальных пассий. Наличие Маршалла в его жизни было сродни тому самому «чуду» о котором он слышал все последнее время. Прежде ему не приходилось задумываться, каким образом жизнь вообще свела их в такие позиции: не соперники, не конкуренты, а люди, которые без фальшивого «люблю» готовы многим пожертвовать ради друг друга. Но в больнице других развлечений просто не было — телефон и прочая техника под запретом, громкие звуки противопоказаны, яркие экраны — тем более, а любая информация, которая может вызвать эмоциональный всплеск должна строго фильтроваться, чтобы не вызвать осложнений. Иными словами, все, что ему оставалось — так это считать дни и бесконечно пялить в потолок, стену или окно, размышляя над тем, как он докатился до такого. Рефлексии, в общем-то, ничем не помогали. Помогал Маршалл. И Рэй. И периодически появляющийся на фоне больничного интерьера Трэвис, который таскал ему передачки как в тюрьме. Карлос, туда же — каким бы безнравственным ублюдком тот ему не казался, но свою работу он делал превосходно: любые поползновения журналистов пресекались, любые вопросы он брал на себя и порой составлял ему не самую худшую компанию, подкармливая мелкими незначительными новостями касательно того, как сейчас обстоят дела у спонсора. Маршалл всё ещё молчал. Он предпринял слабое движение, здоровой рукой накрывая его колено, ощущая шероховатость светлой джинсовой ткани под пальцами, твердую коленную чашечку, которую едва ощутимо обводит — и вправду, ему бы хотелось уехать куда-нибудь с ним. В ту же Флориду, даже если не в качестве участника, то хотя бы своеобразной группы поддержки, которая проследит за тем, что Маккуин начал нормально высыпаться. Несколько лет назад он бы посчитал себя ебланом за подобные мысли. — Хватит молчать, — наконец произнёс он. — Скажи уже что-нибудь умное. — Знаешь, — начал он медленно, подбирая слова. — Может, всё это и не звучит утешительно, но… ты справишься. И даже если всё это «возможно» кажется сейчас раздражающим, это лучше, чем «невозможно». Мы со всем разберёмся, — Маршалл произнес это, накрывая его ладонь своей. — То ли это от всех этих чёртовых лекарств, то ли мне и вправду отшибло голову во время аварии, но я сейчас чувствую себя чертовски сентиментально. Маршалл улыбнулся едва заметно, с той почти домашней теплотой, которую редко можно было увидеть у него на лице, — в этой улыбке не было и намёка на насмешку. Он добавил: — Хочу домой. — Я понимаю, — кивнул Маршалл, с этой искренней понимающей улыбкой. — И, если верить врачам, уже совсем скоро тебя отпустят на домашнее лечение. Они почти уверены, что тебе уже не нужна круглосуточная палата, так что… дом ближе, чем кажется. — Да уж, — Джексон усмехнулся, но в этой усмешке было больше усталости, чем сарказма. — Значит, дома я буду сидеть один, смотреть гонки, как Рамирез выписывает круги, и, возможно, даже не сойду с ума. Звучит? — Ты же сам когда-то говорил, что тебе нужен отпуск. Ну, вот, можешь считать, что это такой… вынужденный отпуск. Джексон поднял на него взгляд, и его бровь дернулась с привычной иронией. — О да, прямо мечта всей жизни. Лежать пластом, смотреть в потолок и любоваться, как медсестры выкатывают тележки с лекарствами. — Ну, тебе ведь всегда нравилось жаловаться, что у тебя слишком плотный график. «Как же меня достали все эти интервью и тупые журналисты», — процитировал он его фразу, сказанную однажды. — «Как же меня достал Норман и его ошейник, за который он меня вечно тягает». — Ага, — фыркнул Джексон, вернув ладонь на свою грудь, вытянув её из-под руки Маршалла. — Теперь-то у меня есть ошейник покруче.
