Rose Garden Dreams

pov: Чайльд 

Тарталье как-то думалось, Люмин не слишком любила прикосновения. Она всегда держалась на расстоянии, не была особо ласкова — и это его устраивало. Слишком закрыта, слишком осторожна. Но с течением дней он стал замечать задержавшиеся на мгновение пальцы, касающиеся его запястья. Как она проходила мимо и невзначай задевала плечом. Он мог бы подумать, что это просто совпадение. Но вряд ли. Предвестник ранее не чувствовал того ни к кому. Может быть, он лишь заурядно после падения в Бездну в таком не нуждался. Может быть, ныне понимал, что больше такого никогда не найдёт. Чайльд любил столь много вещей, что иногда он сомневался, понимал ли вовсе значение слова «любовь». И любовь к семье, людям, что дали ему жизнь, была для него совершенно непохожей на то, что разливалось на душе сейчас — два абсолюта чувств, что обретали смысл с одними мыслями о Люмин.  В часы, когда он обращался к холодным взглядам Её Величества или других Предвестников, Чайльд учился смотреть на людей через призму прожитых лет и увиденных судеб. Знал, что ни один человек не будет с ним вечно, и со временем каждый из них исчезнет. Он принимал и то, что люди способны предавать и ударять в спину, а их жадность иногда не имела границ. Но Тарталья уверен в одном — ни к кому из живущих он не располагал тем, что связывало его и Люмин. Само время не родит такого человека, что сможет ослабить хватку Одиннадцатого Предвестника Фатуи на естестве Путешественницы. — Что-то ты призадумался. — Джехт вдруг щёлкнула пальцами у него пред самым лицом. Сощурившись, Предвестник прямее сел на нагретом камне.  Песок под сапогами уже остывал, но воздух всё ещё густой, пропитанный жаром уходящего дня. Горели костры, растянуты потрёпанные знамёна и пестрили цвета — люди племени тихо переговаривались, отойдя от обыденных дел к ужину. Одни медленно точили кинжалы, кто-то на каменных строениях сверху лениво перебирал струны ребаба. Ожидание затягивалось. Джехт сделала глоток с узкого горлышка и, не морщась, передала бутыль Предвестнику. По языку разлилась крепкая настойка, от которой вязало челюсть.  — Думаю, чем бы себя занять, пока вы тут сидите без дела. Джехт фыркнула. — Не волнуйся. — она вдруг вытянула руку с прошением вернуть ей найденную в подземельях Танит настойку. — Если заскучаешь — могу предложить тебе спарринг с одним из наших воинов. — С радостью. — Чайльд ухмыльнулся шире. — Но вряд ли им это понравится. — Тщеславный северянин. — с улыбкой закатила глаза Джехт. И свободной рукой хлопнула его по плечу. Предвестник вновь на мгновение задумался. Касания людей почти не имели для него значения — рабочая необходимость, тактика, случайность. Но ныне они ощущались иначе. Чайльд замечал. Запоминал. Взгляд невольно скользнул на Люмин, что сидела неподалёку, задумчиво перебирая пальцами песок, пока Паймон трещала без умолку. — Человек Ледяной Императрицы во всей красе. Когда солнце окончательно скрылось за скалами и дюнами, небо ещё какое-то время тлело, переливаясь густыми оттенками — от алых бликов на горизонте до глубокого фиолетового, разливающегося над головой. Жар дня упорно не отпускал землю: камни под стать нагреты, пока песок хранил в себе последние отсветы солнца. Ветер проходился по открытому пространству, ласково касаясь кожи — ещё тёплый, но с примесью ночной свежести. Племя понемногу расходилось. Первыми встали дозорные, заступая на ночную службу, их силуэты заскользили по верхушкам скал, ловко обводя линии троп. Остальные же медленно уходили в шатры или терялись во тьме под каменными сводами. Смех и разговоры угасли, оставляя за собой лишь мягкое потрескивание догорающих сухих веток. Обострялись мелочи: глухой стук кинжала о камень, шелест ткани, колышущейся от ветра, далёкий голос, пропевший несколько протяжных нот и тут же стихший… — Ладно, я пойду. — Джехт зевнула, потягиваясь. — Утром будет весело, если «Соколы» наконец-то вернутся с хорошими новостями. Она забрала бутыль и, не дожидаясь ответа, скрылась в ночи. Тарталья остался сидеть, глядя на то, как тени от костра плясали.  Он заметил Путешественницу прежде, чем та подошла. Тихий шаг, лёгкое движение в воздухе. — Не ушла с остальными? — спросил Чайльд, не оборачиваясь. В ответ — тишина. А затем — лёгкое движение. И тепло. Люмин опустилась рядом и, прежде чем он успел что-то сказать, мягко обняла его. Неожиданно. Ласково. Тарталья ощутил, как её руки обхватили его, как она безмятежно прижалась, словно то совершенно естественно. Как будто так было всегда. Он моргнул, на мгновение застыв, но потом улыбнулся, качая головой. — Не терпится меня сразить? — усмехнулся Тарталья, но не двинулся, позволяя ей делать то, что она хотела. Люмин тихо фыркнула. Она чуть сильнее сжала объятие, пока в груди становилось теплее. Чайльд поднял руку, нерешительно касаясь её плеча, а потом всё же заключил её в ответное объятие. На коже её волосы щекотали, дыхание ровное, спокойное. — Спокойной ночи. — прошептала Люмин. Тарталья прикрыл глаза. — Спокойной, принцесса.

***

pov: Люмин 

Люмин провела рукой по ткани, расправляя складки. В комнате тихо — за каменными стенами звуки лагеря заглушались, оставляя лишь далёкий шорох песка за пределами. Прохлада строения смягчала растворяющийся в ночи зной, но воздух всё ещё хранил тёплое дыхание пустыни. Из приоткрытого окна доносился запах специй. Паймон спала, свернувшись клубком на постели. Люмин скользнула взглядом по её безмятежному лицу, затем невольно посмотрела на свою ладонь, лежащую на покрывале. Она задумчиво провела пальцами по ткани, пытаясь разгладить собственные мысли. — Раньше ты так не делала. — произнесла Лилупар легко и ждала, что слова обратят к ней внимание Путешественницы.  — Что не делала? — тихо уточнила Люмин. — Не прикасалась к вещам, как если бы они имели для тебя значение. — джинн усмехнулась. — Неужто боишься, что, отвернувшись, они исчезнут? Люмин вздохнула, но промолчала. Боялась ли она? Возможно. Всё донельзя легко могло рухнуть. Одна ошибка, неверный шаг — и то, что казалось прочным, окажется зыбким, как песок под ногами. — Греет госпожа простыни бывшему врагу, а всё по титулу кличет. — Лилупар сделала паузу с ленной смакующей манерой. — Неужто настоящее имя так и не доверил? Люмин замерла. — Это неважно. — губы норовили скривиться от того, что джинн пыталась давить. Голос не дрожал, но Путешественница знала, что сердце её выдаст. — О, но ведь ты уже спрашивала, не так ли? В тропическом лесу, после Источника Мараны. — продолжила джинн, обращаясь к увиденным воспоминаниям. И должно от этого тона стенам пойти трещинами. Вдалеке мерещился рокот чудовищ. Люмин сжала пальцы, ощущая под подушечками шершавую ткань. — И он лишь отшутился. Собственный взгляд дёрнулся. Она помнила тот разговор. Помнила, как небо стремилось к рассветному часу, а она нашла себя сидящей возле кромки чистого озерца в Ванаране. Вопрос… вышел просто так. Тарталья только усмехнулся, стряхивая невидимую грязь с перчатки. Угадай. Сделай так, чтобы захотел рассказать… Люмин не повелась, лишь отмахнулась, ведь настаивать было глупо. Но имя у её монстра из Бездны всё же человеческое… — Ты правда не хочешь знать? — спрос ядом сорвался. Люмин не ответила. Лилупар усмехнулась. — Интересно. — Прекрати со мной играть, Лилупар. — Люмин подняла взгляд. Губы поджались от ядовитой правды о том, что у джинна были погубленные ею кровные дети. Путешественнице это представало диким и несвязным — действом, которое она не способна понять. Разве оно стоило того? Столько пролитой крови, трагедий, страданий Сирин и ужасных смертей, чтобы Лилупар закончила заключенной в стеклянных стенах. Её амбиции обошлись всей пустыне немалыми потерями. Очередное напоминание, что о древности Люмин не известно и малое. — Может, ты и нашептала Сирин искажённых истин, но я не побоюсь подобного пресечь. Либо твоя бутылка будет валяться в пещерах, где компанией станут лишь песчаные змеи. Либо эту стекляшку я разобью. В комнате повисла тишина. Лишь приглушённое дыхание Паймон нарушало её, да слабый ветер лениво шевелил полупрозрачную ткань занавесок. — Ты всегда так горячишься, моя госпожа. — Лилупар зазвучала мягче, но своей коварной игривости не утратила. — Будто хочешь доказать мне что-то… или себе? Люмин промолчала. Спорить с Лилупар бессмысленно. Джинн ловко натягивала нити, пытаясь вызвать хоть тень сомнения.  Но не в этот раз. Люмин поднялась, не удостоив взглядом, и вышла наружу, прикрыв за собой дверь. Свежий воздух ночи охладил кожу, забирая с собой остатки злости. Люмин глубже вдохнула, ощущая лёгкий привкус дыма в воздухе. Остановилась на ближайшем из ветхих помостов, оперевшись ладонями на поручень. Пока сухое дерево скрипело под ногами, по округе разносилось тихое шуршание песка. Внизу, подле темнеющей линии Зар’ах, виднелись огоньки — дозорные переговаривались.  Люмин прижала руку ко лбу, закрывая глаза. Сорочка липла к телу и норовила сползти с правого плеча. Лилупар… Она не вовсе глупа. И то, что джинн умела проникать в самую суть — тревожило. Люмин могла её игнорировать, могла делать вид, что слова ничего не значат. Но это не свидетельствовало о том, что они не оставяли след. Лилупар поселяла эту отраву в сердце своей госпожи, и она открывала изнанку мира, что принимала людей теплом древних знаний и жестокостью расправ. Вздох вышел прерывистым, и впору вернуться, когда Путешественница ощутила на себе взгляд. Непривычное, но оттого не менее явственное ощущение. Люмин обернулась. Выше поднимая голову к строениям, что уходили в песчаные скалы, верилось, тишина стала звенящей. Пустые лестницы, ведущие наверх, сыплющиеся колонны, аккуратные ряды окон… В том, что находилось подле библиотеки и принадлежало комнате Тартальи горела свеча. И ныне тёплое пламя освещало часть его лица, очерчивая линии скул и тень ресниц. Он смотрел прямо на неё. Она не отвела взгляда. Мгновение тянулось, пока Чайльд не пошевелился. Молчание, что они делили, казалось Люмин странным, и в тот же час она нашла в нём наибольшее спокойствие. Едва заметное движение — Предвестник исчез из поля зрения. Через минуту силуэт появился внизу, ступая по лестнице. Люмин не двинулась. — Она сводит меня с ума. — Люмин не сразу поняла, что сказала это вслух. Расположившись рядом, Тарталья чуть повернул голову, скользнув по ней внимательным взглядом. — Лилупар? Она кивнула, опуская руки на поручень. — Её слова, манера… — Люмин вздохнула. — Она говорит так, словно знает меня лучше, чем я сама. Будто с воспоминаниями, что удалось прочитать в Храме Молчания, ей теперь известны все мои страхи, все сомнения. — Она умеет заглядывать в душу. — мирно ответил Чайльд во мраке ночи. — Вопрос в том, что ты ей показываешь. Люмин задумчиво повела плечами. — Тогда моя ненависть её только позабавит. — остывающий воздух обрек плечи продрогнуть. Противоположно этому чувству рукава рубашки Предвестника подкатаны к локтям, обрекая зайтись лёгкой дрожью вновь. — Ты ей веришь? Тарталья не ответил сразу. — Верить — не то слово. Но я слушаю. — И что она тебе сказала? — Люмин чуть наклонила голову, изучая его профиль. Исторические события и правды, которые избирала Лилупар, редко бывали неприглядными, и сколь бы Путешественница не противилась, она находила большой интерес в том, что сама джинн видела в людях. Иногда ей с большими усилиями давалось не просить её говорить ещё. Желание испивать древние истины с уст велико и вряд ли Люмин сможет насытиться, вкушая ядовитый нектар. Тарталья усмехнулся, но не посмотрел на неё. — Нашептала одной ночью, будто я тону. Люмин не сразу поняла. — В чём? На этот раз он всё же повернулся к ней. — Угадай. — с тем, как голова Предвестника склонилась набок, его голос прозвучал ниже, обернулся бархатным окрасом. — Ты не серьёзно. — Люмин скрестила руки на груди, чуть склонив голову набок. — Вполне. — Чайльд приподнял бровь. — Ты же понимаешь, что это не поможет. — Ну, если хочешь, могу просто вынести Лилупар подальше. — он усмехнулся. — Но не думаю, что это её остановит. — Это весь твой гениальный план? — Люмин хмыкнула, покачав головой. Забава пришла на место скверных разсышлений. — Теряешь хватку, Предвестник.  — Нет, мой гениальный план — уложить тебя спать. — он наклонился чуть ближе, голос стал тише. — Если ты настолько не можешь от неё, сегодня ночуешь у меня. Люмин не сразу ответила, а затем вдруг усмехнулась. — Тарталья… — Что? — Ты слышишь себя? — отрезала Путешественница недовольно. — Если бы ты знал, какие пытки от Джехт меня ждали после моего «таинственного исчезновения» из архивов… — Разумеется. — он склонил голову набок, изучая её взглядом. — Ты не выглядишь так, будто хочешь возвращаться. Люмин опустила взгляд на перила, потом чуть повернула голову к нему. — Завтра, если «Соколы» вернутся с разведки, мы, возможно, отправимся за третьим осколком. Тогда всем придётся терпеть Лилупар. — Ещё один повод, чтобы ты выспалась. — Тарталья оттолкнулся от перил и развернулся к ней, подставляя локоть. — Так что? Люмин покачала головой, но всё же взяла его под руку. Босые ступни обожгло холодом, когда Люмин сошла на полы, расправляя подол сорочки. Тонкий топот ног тянулся под сводами из песчаника, пока они вдвоём миновали широкие лестницы. — Не думал, что доживу до такого. — играли слова Предвестника с его выдохом, когда Путешественница прошла внутрь комнаты. — Ты в моей постели, и на этот раз даже не дерёшься. — Дурак ты. — Люмин покачала головой, но всё же легла, устраиваясь в простынях. — Вечно заставляешь меня краснеть.  — Но тебе так идет румянец, милая леди. — поддразнил Предвестник, подняв руку, чтобы погладить ее волосы, пальцы запутались в шелковых прядях, наслаждаясь мягкостью, текстурой. — Хочется дразнить тебя ещё больше, чтобы просто видеть, как этот нежный розовый оттенок разливается по твоим щекам, по шее… — Льстец! — в наигранном неодобрении фыркнула Люмин, придвинувшись ближе. Голова ныне покоилась у него на груди, пока Тарталья продолжал неспешно водить пальцами по её волосам, задерживаясь у затылка. Невесомо, лениво, но от этого лишь больше ощутимо тепло. Движение столь просты, будто то не требовало ни мысли, ни усилий — просто естественное продолжение их близости.  Веки закрылись. Широкая грудь размеренно поднималась и опускалась под щекой, слышен стук сердца — ровный, сильный, обволакивающий. На мгновение показалось, что этот ритм способен заглушить всё. Даже собственные сомнения. Этому дóлжно быть иначе. Их дороги не должны были сходиться, и уж точно Путешественнице не пристало лежать вот так... Потому что за пределами пустыни реальность будет другой. — О чём думаешь? — голос Чайльда низкий, чуть хрипловатый, пропитанный дремотной ленцой. Люмин не сразу ответила. — О том, что всё это не навсегда. Его рука застыла на мгновение, но затем он снова проводит пальцами по её волосам, чуть сжимая пряди. — Тогда просто спи, принцесса. Она не ответила, но чувствовала, как он чуть сильнее прижал её к себе, словно пытаясь оставить её здесь, в этом мгновении, где ничего больше не существует. И кто знал? Возможно, всему есть причина. Каждое испытание, каждый триумф, каждая случайная встреча, которая привела их к этому моменту. Как в тот день, когда Люмин впервые увидела Предвестника в Ли Юэ, стоящего пред ней с этой уже такой обыденной, приводящей в ярость ухмылкой и пронзительными синими глазами, где самые глубины морей плескались... Возможно, уже тогда Путешественница поняла, что жизнь никогда не будет прежней.

***

— «Спи, спи, засыпай…» Сказания гласили, ​будто в первую эпоху пустыни джинны вели беззаботную жизнь во дворце: пели с соловьями и беседовали с розами. Прекрасные времена... Тогда под их покровительством рождались поэты и влюблённые. В те дни казалось, будто весь Город Лунной Девы заключён в бутылке, и любого пьянила даже безвкусная родниковая вода.​ И в самом начале начал пир принадлежал Хозяйке Цветов и Лунных ночей, власть — Повелителю Пустыни, а жизнь — Хранительнице Растений. Подобные серебряной луне, золотому солнцу и изумрудному оазису, три божественных правителя заключили священный союз, став друзьями, связанными клятвой.  — «Оазис вечный влечет скитальцев…» Повелительница Цветов была Владычицей Радости и Счастья. Чистый ключ, бивший из её рукава, напитал пустыню, и в ней расцвёл цветущий оазис. Там, где ступала её нога, распускались цветы и зеленели травы, а путь ей устилал серебристый лунный свет. В горькие дни, когда небо отвернулось от земли, Владычица Цветов осеняла смертных своей милостью, дабы к ним вернулось понимание радости и эго, дабы они снова зажили в покое и довольствии. — «Чистые воды несутся вдаль…» ​Но кто будет поклоняться умершему божеству? Как земле мало одного палящего солнца и проливного дождя, так и народу Повелительницы Цветов было мало силы и разума, столь же важны для каждого стали радость и любовь, пение и музыка… ​То роза, жизнь чья коротка поздней весной. Хоть и покрыта вся шипами, не утаить её прекрасный аромат. Цветы её срывали и создавали духи, а стебель служил фитилём для ламп. Во все века она опьяняла любовников, и даже король в алых одеждах был пленён её красотой. — «Здесь память не тронут любые несчастья.» — закончила тянуть Джехт. — Твое пение немного нагнетает, знаешь ли. — заметила Паймон.  Песок хлестал шквальный вечер, пока они пересекали дюны. Изредка посматривая на карту, Люмин знала, что они всё ещё не достигли даже храма под названием Сафхе Хатрандж. Дни для всех становились длинными и тягучими в знании, что «Соколы», которых отправила Бабель на разведку, не вернулись. Четверо ассасинов и ни единого следа… Они должны были прибыть в племя ещё несколько дней назад, но этого так и не случилось.  — Поговаривают, будто Властительница Руккхадевата вела свои последние бои на севере от Гюрабада. — пробубнил Азарик. Пустынник крепок в плечах. Его взгляд серьёзен, Люмин бы даже сочла лицо «левой руки матриарха» приветливым. «Он с вами для безопастности» — так объяснилась Бабель, хоть Люмин не была доподлинно уверена, кого их новый знакомый должен оберегать. Их? Или саму экспедицию — от них? — Почему она боролась с катастрофой с пустыне? — закономерно спросила Паймон. И правда, когда небо окрасилось в багровый цвет пятьсот лет тому назад, аранары не смогли удержать Ванарану прошлого в одиночку, и ныне она лишь земля средь кошмаров. — Разве не стоило защищать собственные владения?  — Возможно, потому что монстров здесь было особо много. — Джехт пожала плечами. — Либо таким образом она решила отдать дань былой дружбе.  — Дань, умоляю. — вмешалась Лилупар. Голос джина по обыкновению мягок и лукав, заставляющий извечно обратиться к изреченным словам. — Если ходившие слухи по Гюрабаду правдивы, Повелительница Цветов даровала ей часть своих сил. Потому не удивлюсь, что по этой причине Властительницу Трав после ухода Повелительницы зачастую изображали с заостренными ушами. За такое она должна была быть обязанной по самую смерть.  — Хочешь сказать, их связывали не только лишь воспоминания о былой дружбе? — Люмин перевела взгляд на Лилупар. — Разве ты не знаешь, дорогая госпожа, — джинн усмехнулась. Заключение пришло подобно холодной волне. — долги между богами редко списываются добровольно.  Полуулыбка, что застряла в словах Лилупар, заставляла ждать очередное слово, но выжидающая мера точно дразнила, звала потребовать ответ. Насколько размыты понятия джинна о цене? Людская боль её не достигала, пред всеми древние неприступные стены выстроены, точно щитом укрывали, чтобы не достали — не поставили на колени пред ранами, что наносили шипы вечной жизни. — Не нравится мне всё это. — пробормотала Джехт, оглядываясь. — Пусто. Слишком пусто. — Ветер уносит следы, но здесь не было ни караванов, ни даже шакалов. — Азарик закономерно кивнул. Люмин чувствовала то же самое. Тишина давила, казалась слишком глубокой, слишком застывшей. Тарталья, шагавший рядом, чуть повернул голову: — Ждём засаду? — Если бы только её. — мрачно отозвался Азарик. — Ну вот, теперь нагнетаете вы. — Паймон поёжилась. — Соколы не вернулись не просто так. — ровно сказал пустынник. — Гюрабад — место, куда давно не суются ни одна живая душа. — Тогда, возможно, нам стоило бы последовать их примеру? — усмехнулась Люмин. Азарик не ответил, но взгляд его сказал достаточно. — О, теперь поздно. — Лилупар рассмеялась. — Если ты идёшь туда, где спит прошлое, будь готова, что оно может пробудиться. И тогда ты увидишь не только его призраков, но и тех, кто никогда не собирался уходить. Запустение — не всегда означает пустоту. Иногда оно просто ждёт, когда кто-то войдёт в его объятия. Может, потому оно так звало Алого короля и Повелительницу Цветов. — Ты хочешь сказать… — Паймон замешкалась, оглядываясь на остальных, — Что сами запретные знания тянулись к ним сильнее, чем к другим живым существам? — Или же они — к скверне. — джинн слегка замерцала в стенах бутылки, и голос её сделался почти задумчивым. — Что может быть сильнее, чем зов того, что пришло из-за грани мирского сознания и понимания? Люмин чуть нахмурилась, но промолчала. В этом было нечто-то… знакомое.

***

Минуло ли три дня, или прошла неделя, Люмин нашла себя в холодном поту после короткого сна, распахивая глаза от не покидающих её кошмаров. Она надеялась, что дурные сны уйдут под властью окружившего подобия покоя, но с близостью Гюрабада они становились только ожесточённее. Люмин не смыкала глаз до самого утра — не могла себя заставить, ворочалась, но не нашла для себя это чувство, что в обыкновение утягивало ко сну. Путешествие продолжилось, и чем ближе они подходили к Гюрабаду, тем тяжелее становился воздух. Он был насыщен пылью и чем-то ещё — неуловимым, пронзающим кости на уровне инстинктов. Расщелины в песчанике сузились, вынуждая идти один за другим. Свет солнца оставался позади, уступая место прохладному полумраку. Собственный взгляд собирался на шероховатых стенах, точно Люмин могла заметить мгновения, в которые тени замирали. Тысячелетия назад эти тропы были не пустыми, а наполненными жизнью. Миновали ли минуты, а, может, часы, но вот все шестеро вышли к вратам. Гигантские каменные двери вздымались ввысь, их поверхность покрывали старые символы, почти стёртые временем. Два каменных стража замерли по сторонам — колоссальные статуи, высеченные в виде людей с головами животных. Один — с ликом сокола, второй — с головой шакала. Их глаза из чёрного обсидиана блестели в полумраке, наблюдая за гостями. — Это… Аж страшно становится. — пробормотала Паймон, дрожаще вздохнув. — Древняя власть. — голос Лилупар ленив, но в нём звучало нечто тягучее, как в меду, перетёкшем через край чаши. — Повелители двух миров, того, что при солнце, и того, что скрыт во тьме. Люмин скользнула взглядом по символам. Один из них она узнала — знак, означающий переход. Порог между жизнью и смертью. — И что, мы просто войдём? — хмыкнул Тарталья, скрестив руки. — Вопрос не в том, войдём ли. — объяснилась Лилупар. — А в том, захотят ли они нас впустить. Древние властители не покидают свои чертоги, даже когда мир забывает их имена. Они спят, но их воля всё ещё тянется через века. Эти ворота — не просто камень и песок, они — печать, удерживающая сны и тени за гранью времени. Если они распахнутся, значит, нечто по ту сторону жаждет встречи не меньше, чем вы. Люмин напряглась. — То есть, — медленно произнесла Паймон. — мы не только идём туда, откуда никто не возвращался, но ещё и сами рискуем стать частью этих древних… снов? Лилупар усмехнулась. — О, дитя, разве это не в вашей природе — нарушать покой? — Прошлое здесь крепко сплетено с настоящим. — Лилупар скользнула вперёд, звуча мягко, но слышалось в тоне нечто точно… голодное. — Если его звали Алым королём, а её — Повелительницей Цветов, то меня, дитя, называли Хранительницей Тайн. Люмин и глазом моргнуть не успела, как песок завился у джинна, клубясь, обвиваясь вокруг бутылки, и в следующее мгновение прах веков скользнул по высеченным вратам. Те дрогнули. Сначала едва слышно — словно кто-то в глубине храма шевельнулся во сне. Затем сильнее, будто внутри пробудилось нечто живое, пробирающееся к свободе через цепи времени. Камень содрогнулся, по массивной кладке побежали золотые линии, впитывая свет факелов. — Открывайтесь, врата древнего города. — голос Лилупар звучал почти благоговейно. — Да услышит вас тот, кто несёт в себе жажду знать. Раздался глухой, тягучий гул, и ворота, простоявшие запертыми невесть сколько столетий, медленно разошлись в стороны, открывая путь во тьму. Воздух внутри тяжел, пропитанный древностью и чем-то неуловимо знакомым — смесь каменной пыли, застоявшегося песка и еле заметного, почти угасающего благоухания, которое однажды могло принадлежать цветам. Тени окутали их стремительно, погружая в мрачную мглу. Страх уколол лишь на мгновение. Это владения джиннов — место, что даровало ем жизнь и некогда взращивало, точно любимое дитя. Факелы, которые не зажигались веками, вспыхнули сами собой, едва они пересекли порог. Тёплый свет отразился на резных стенах, скрытых под слоем песка и времени. Колонны уходили ввысь, где терялись в тени, а под ногами раскрылся мозаичный пол — потрескавшийся, но всё ещё хранящий былую роскошь. Люмин растерянно обернулась на Джехт, что, виделось, не знала, куда положить взгляд. Тень делали её глаза печальнее. Легко представить, как она задавала десятки вопросов о быту, строительстве, оружейных, поддержании жизни... Но дитя Танит не сможет — потому что мерзость тяжкой судьбы славного города застыла в воздухе меж ними. Когда Люмин сбежала по первой дуге лестниц, она непременно заметила, что к низу ходы всё больше ветвились и уходили дальше вглубь…