Старейшина Илин

Вэй Ин вышел из дома Хуайсана и остановился, разглядывая фигуру, облокотившуюся на капот припаркованной машины. Лань Сичэнь, кажется, не сдвинулся с места. — Меня ждёшь? — Усянь небрежно засунул руки в карманы брюк, но в его позе не было расслабленности. — Ты же сейчас в больницу? — Да. Но тебя к нему я не пущу. Даже не надейся, — отрезал Усянь. Сичэнь вскинулся, чтобы что-то возразить, но Вэй Ин остановил его взглядом — холодным, пронзительным, лишённым обычной иронии. — Повторюсь: ты же понимаешь, — произнёс он тихо, но отчётливо, — что, если бы я не знал наверняка, чьих рук это дело… твоё появление сегодня выглядело бы как идеально подстроенное. Слишком вовремя, Сичэнь. Слишком. — Я… клянусь, — мужчина выпрямился, и в его голосе впервые зазвучала не защита, а твёрдая, почти яростная уверенность. — Я никогда — никогда! — не причиню Чэну вреда. Ни умышленно, ни по неосторожности. Усянь ещё несколько секунд молча его рассматривал, будто взвешивая эти слова на невидимых весах прошлого и боли. Потом, не говоря ни слова, подошёл ближе. — Хорошо. Отвези меня в больницу. Но увидеть его ты сможешь только тогда, когда он сам об этом попросит. Это не обсуждается. Сичэнь нехотя кивнул, признавая это условие. Мужчины молча сели в машину. Дорога прошла в тяжёлом, давящем молчании. Вэй Ин прислонился лбом к холодному стеклу, прикрыв глаза. В висках пульсировала боль, а к горлу подкатывала тошнота. Он открыл глаза, лишь когда машина плавно остановилась у знакомого здания Центрального госпиталя. Задумчиво, почти отрешённо посмотрел на освещённые окна. — Я ещё раз повторяю, — тихо, но настойчиво произнёс Сичэнь, не выключая двигатель. — Я никогда не причиню ему вреда. Умышленно. Усянь невесело усмехнулся, медленно переведя взгляд на водителя. Улыбка не тронула глаз. — Даже ты признаёшь, что отвечать за своё… окружение не всегда можешь. Ты же сам сказал — мимо проезжал. А мог бы и не проезжать. Или проехать с кем-то. Сичэнь сжал руль так, что его костяшки побелели. — Я думал, что он мёртв! — вырвалось у него, и в голосе прозвучала давно скрываемая мука. — Все говорили, что вы все погибли! Я не виноват, что пытался как-то жить дальше, не зная… Усянь отвёл взгляд от напряжённого лица мужчины, уставившись куда-то в темноту за окном. — Я тебя ни в чём не обвиняю, Сичэнь. Всё мы крутимся, как можем, лишь бы выжить. Но сегодня Чэн… сегодня он обнажил своё самое уязвимое место перед всем миром. Или перед тем, кому это было нужно. Это плохо. Очень плохо. — Я никому не скажу! Ни слова! — горячо выпалил Сичэнь. — Это уже не важно, — устало махнул рукой Усянь. — Слухи в этом городе расползаются быстрее чумы. К утру об этом будет знать полгорода, а к полудню — все, кому это выгодно. — Я смогу его защитить! — сказал Сичэнь с такой внезапной, почти отчаянной решимостью, что Усянь наконец полностью повернулся к нему. — Вы, Лани, — произнёс он, и его голос стал низким, налитым старой горечью, — умеете красиво и убедительно говорить. И ещё лучше умеете с помощью правильных слов… выкручиваться. Уходить в сторону. Прикрываясь своим мнимым благородством и чистотой принципов, вы возвышаетесь над всей грязью, а нам, простым смертным, приходится в ней барахтаться! Или пресмыкаться у ваших ног, вымаливая хоть каплю снисхождения!!! — Я уже не Лань! — выкрикнул Сичэнь, и это прозвучало как клятва и как боль. — Это только слова! — парировал Усянь, и его глаза в полумраке салона вспыхнули лихорадочным, нездоровым блеском. — Цзяны… Цзяны приняли меня, когда я был нищим, сломленным, всеми отвергнутым оборванцем. Оклеветанным, без профессии, без будущего. С ребёнком на руках, который тоже никому не был нужен. Им было плевать, что говорило «общество». Им было плевать на моё прошлое. Они дали мне кров. Дали имя. Дали семью. И я никогда не предам их доверие. И никогда, запомни, никогда не позволю никому из своей семьи снова пресмыкаться перед кем-либо из Ланей. Как когда-то пришлось мне. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Говоришь, ты не Лань? Прекрасно. Докажи это. Делами. Не словами. Докажи, что ты достоин моего брата. Только тогда… только тогда мы сможем разговаривать на равных. Не раньше. На этом он открыл дверь и вышел. Но прежде чем хлопнуть ею, наклонился, бросив последний взгляд в салон. — Я люблю Чэна. Поэтому если он захочет — ты с ним увидишься. Но не раньше, чем я сам буду уверен, что он в здравом уме и твёрдой памяти, чтобы принимать такие решения. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Усянь, не оглядываясь, направился к освещённому входу в госпиталь. За его спиной хлопнула другая дверь. — Вэй Ин! — позвал Сичэнь, выйдя из машины. Усянь замедлил шаг, потом обернулся. Его лицо в свете уличных фонарей было усталым и непроницаемым. — Я не причастен к тому, что случилось с Цзянами! — крикнул Сичэнь через пустое пространство тротуара. — К тому пожару! Я бы никогда… Я бы помог, если бы мог! Вэй Ин смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, очень медленно кивнул. — Я знаю, — сказал он тихо, но так, что слова долетели сквозь вечерний воздух. — Иначе… ты даже не смог бы приблизиться к Чэну. Развернувшись, он исчез в автоматических дверях госпиталя, оставив Лань Сичэня одного на парковке — с его клятвами, болью и необходимостью наконец-то начать что-то доказывать. Не словами. Делами. Только зайдя в здание, в стерильную прохладу холла, Вэй Ин позволил тошноте и головокружению наконец взять верх. Волна темноты накатила на глаза, и он инстинктивно прислонился к холодной кафельной стене, зажмурившись, пытаясь отдышаться. Его тут же окружили. Белые халаты, встревоженные лица, щебет голосов. — Доктор Мо! Доктор Мо, что с вами?! — Вам плохо? Садитесь! — Давайте поможем… — Мне норм… — пробормотал он, пытаясь отмахнуться от мельтешащих рук. Но голос звучал слабо и хрипло. Он заставил себя открыть глаза и, пробиваясь сквозь пелену, вычленил из вереницы обеспокоенных лиц одно — со сведёнными бровями и холодным, оценивающим взглядом. — Цин, — выдохнул он, цепляясь взглядом за её фигуру, как за якорь. — Где Чэн? Он как? — Сейчас ты к нему поедешь, — сухо бросила она, не отвечая на вопрос, и резким жестом отсекла медсестёр. За её спиной уже маячили санитары с каталкой. — Да я… я дойду сам… — попытался он возразить, оттолкнувшись от стены, чтобы доказать свою состоятельность. И тут же пошатнулся, мир поплыл, ноги подкосились. Он удачно (или неудачно — с его точки зрения) приземлился на жёсткое полотно каталки, которое санитары ловко подогнали в последний момент. — Поедешь как миленький, — констатировала Вэнь Цин, без тени сочувствия. Она уже доставала шприц и ампулу из кармана халата. — Сейчас ещё укольчик сделаем. Для твоего же блага. — Не надо укольчик! — заёрзал Усянь, пытаясь приподняться, но крепкие руки санитаров мягко, но неотвратимо прижали его. — Всё со мной в порядке, просто голова кружится немного, это пройдёт… Он увидел, как Вэнь Цин ловким движением наполняет шприц, стучит по нему пальцем, выпуская пузырьки воздуха. Её лицо было сосредоточенным, профессиональным и совершенно бесстрастным. — Цин, я серьёзно… — начал он, но тут почувствовал холодное прикосновение спиртовой салфетки к внутренней стороне локтя. — Расслабься, доктор Мо, — сказала она, и в её голосе прозвучала тонкая, едва уловимая насмешка. — Профилактика — лучшее лечение. Игла вошла почти безболезненно. Но укола, который должен был последовать, Вэй Ин уже не почувствовал. Тёмная, тёплая волна накрыла его с головой ещё до того, как Вэнь Цин успела нажать на поршень.