Старейшина Илин

Тишина в подвальной комнате повисла тяжёлой пеленой. Вэнь Цин, отхлебнув виски, пристально смотрела на Вэй Усяня. — И что? — её голос прозвучал резко, нарушая задумчивость. — Ваш брак так и остался номинальным? Красивая юридическая ширма? Вэй Ин невесело усмехнулся, лениво взболтав остатки янтарной жидкости в своём бокале. — Нет. — Он сделал паузу, глядя на спирали, которые оставлял лёд. — То есть, я, конечно, очень быстро «поплыл». А как же, он же Лань! Красивый, благородный, манеры опять же. Но я… конечно же, ничего такого себе даже в мыслях не позволял. Мы и так в том доме были на птичьих правах. Да и некогда было — я работал, вкалывал как проклятый, занимался Юанем. Он замолчал, разглядывая напиток на просвет, словно в его глубинах таился ответ. Воспоминания медленно поднимались на поверхность, отражаясь на лице сложной смесью горечи и нежности. — Кхм… — кашель Вэнь Цин вернул его в настоящее. — Да, — очнулся Усянь, отпил глоток. — Собственно, из-за алкоголя всё и произошло. На одном из корпоративов в больнице… Лань Чжа… Ванцзи, выпил. Он вообще-то не пил. Я тогда ещё не знал почему, думал — опять их дурацкие, ханжеские правила. А тут, видимо, перепутал стакан с соком со стаканом шампанского. Или, может, кто-то специально подменил… кто его знает. — Он взглянул на Вэнь Нина, который оставался абсолютно трезвым, не смотря на выпитое. — И вот тогда я и узнал, что все Лани — полная противоположность тебе, а-Нин. У них непереносимость алкоголя. Пьянеют с одного бокала. Я не сразу понял, в чём дело. Вижу — стоит, прямёхонький, как обычно, а глаза… стеклянные. Потом он начал медленно, с достоинством, как монумент, крениться набок. Я едва поймал. И повёл домой. — На лице Усяня появилась улыбка, сначала робкая, а потом всё шире. — А пьяный господин Лань оказался… как сущий ребёнок. Даже с Юанем порой проще бывало. Он начал рассказывать, и слова полились свободнее, сбиваясь иногда на смех. Как Ванцзи, с серьёзнейшим видом, пытался на улице завязать «дипломатические отношения» с уличным фонарём, приняв его за коллегу-хирурга. Как наотрез отказался садиться в машину, утверждая, что «этот железный конь недостаточно стерилен». Как Усянь, рыдая от смеха и паникуя одновременно, почти на руках дотащил его до дома под удивлёнными взглядами редких прохожих. — Дома я его максимально тихо провёл в наше крыло. У нас было две спальни — моя и Ванцзи, детская и кабинет. — Усянь потянулся за бутылкой, налил себе ещё виски, на этот раз уже не добавляя лёд. — Вот когда я его в спальню завёл, собирался просто уложить и свалить к себе… он неожиданно схватил меня. И поцеловал. — Он взболтнул бокал и залпом выпил, как будто пытался смыть жар, подступивший к щекам при этом воспоминании. — Я так опешил, что просто застыл. А потом он… повалил меня на кровать и, спеленав руками и ногами, будто большую плюшевую игрушку, тут же уснул. Храпел, кстати. Тихо, но факт. — Усянь горько усмехнулся. — Я пробовал высвободиться, но не тут-то было, хватка мёртвая. Ну, я и решил: и чёрт с ним, сам виноват. Так и уснул в его объятиях. Он замолчал, снова уставившись в бокал. Цин и Нин не дышали, заворожённые. — Утром меня разбудил… его ошарашенный взгляд. Проснулся он явно раньше и просто лежал, глядя на меня, с редким выражением полного ошаления на лице. И тут-то выяснилось ещё одно последствие его непереносимости: полная амнезия. Он абсолютно ничего не помнил. Ни корпоратива, ни фонаря, ни… поцелуя. — Усянь провёл рукой по лицу. — Я так испугался. Думал, сейчас разозлится, решит, что я сам к нему пробрался, воспользовался состоянием… Я скомкано, скороговоркой начал выпаливать всё, что он творил, и уже собрался сваливать, бормоча какую-то ерунду про «давай сделаем вид, что ничего не было»… как он меня схватил. Снова. Только теперь не пьяный, а абсолютно трезвый… — Эти пару лет… — продолжил Вэй Ин тихо, больше глядя на жидкость, чем на собеседников. — Да, пожалуй, я был действительно счастлив. Впервые в жизни, наверное. Не «доволен», не «спокоен», а именно счастлив. У меня была любимая работа. Тот самый скальпель в руке, чувство, когда ты борешься за чью-то жизнь и побеждаешь… это был наркотик. И у меня был… он. Человек, который смотрел на меня не как на проблему или инструмент, а просто… как на меня. Со всеми моими дурацкими шутками, вечным беспорядком и взрывным характером. И у меня был сын. Наш сын. Маленький Юань, который с утра залезал к нам в кровать и требовал «утренних обнимашек» от нас обоих. — Он усмехнулся, и это была хорошая усмешка. — Лань Чжа… Ванцзи он даже пытался улыбаться по утрам. Получалось кривовато, но чертовски мило. И он научился читать сказки на разные голоса. Только для Юаня. Представляешь? Лань Ванцзи, читающий про трёх поросят писклявым голосом! Это был… наш маленький, закрытый от всего мира мир. Совершенный. — И что же его разрушило? — спросила Вэнь Цин, уже почти зная ответ, но нуждаясь в его подтверждении. Усянь поднял на неё взгляд. Вся мягкость исчезла с его лица, сменившись холодной, мрачной ясностью. — Что произошло? Произошёл Лань Цижэнь, — выдохнул он, и имя прозвучало как диагноз неизлечимой болезни. — Вернее, не он произошёл. Он всегда был там. Как гнилой зуб. Тихо нывший на фоне нашего благополучия. А потом начал болеть по-настоящему. — Он откинулся на спинку дивана, глядя в потолок, будто прокручивая перед глазами хронику собственного падения. — В больнице… у меня всё получалось. Я не гений от рождения, как Ванцзи. Мне надо было пахать, и я пахал. Но у меня было то, чего у него никогда не было и, кажется, не будет, — обаяние. Умение разговорить, успокоить, найти подход. Коллеги… Ванцзи недолюбливали. Боялись его холодности, его прямой честности, которая могла разрубить любую дипломатию. Пациенты побаивались его — он был блестящим хирургом, но сострадание у него выражалось не в тёплых словах, а в безупречно рассчитанной дозе анальгетика и самом коротком пути к выздоровлению. Для них он был бездушным, пусть хоть и эффективным, механизмом. — А ты был… живым, — тихо вставила Цин. — Я был его противоположностью, — кивнул Усянь. — Шумным, улыбчивым, готовым и пошутить, и выслушать историю болезни вперемешку с историей жизни. Я не был лучше него как хирург. Ни в коем случае. Он — гений. Но… когда нужно было кого-то убедить, утешить, уговорить на сложную операцию или просто унять панику — вызывали меня. Когда богатый и капризный спонсор требовал к себе «особого внимания» — отправляли меня. Когда нужно было замять конфликт с родственниками — опять я. И выбор начальства, выбор того самого комитета, которым заправлял дядя, всё чаще склонялся в мою пользу. Не в плане должностей — Ванцзи оставался ведущим специалистом. Но в плане… лица. Лица больницы. Того, кого благодарят, о ком пишут в газетах, чьё имя начинают узнавать. — Он тяжело вздохнул. — Сначала это были просто взгляды. Холодные, оценивающие взгляды Лань Цижэня на семейных ужинах. Потом — «невинные» вопросы за чаем: «Не слишком ли ты, Вэй Усянь, отвлекаешься на светскую жизнь? Не вредит ли это твоей хирургической практике?». Потом — намёки адресованные уже Ванцзи, что «не стоит слишком выделяться». А за ними — его же, Ванцзи, молчаливая поддержка, когда он видел, как я спасаю безнадёжного пациента, с которым уже никто не хотел возиться. Он никогда не говорил «молодец» вслух. Но он брал мой послеоперационный отчёт и изучал его так же тщательно, как свои собственные и так же безжалостно мог раскритиковать, но всегда только по делу. И в его глазах… в его глазах я видел эту тихую, сдержанную гордость. За меня. — Усянь сжал бокал так, что пальцы побелели. — А дядя видел другое. Он видел, как тень его идеального, послушного, предсказуемого племянника начинает меркнуть рядом с яркой вспышкой какого-то выскочки. Как репутация больницы, которую он десятилетиями выстраивал как цитадель строгого, безличного профессионализма, начинает ассоциироваться с улыбкой какого-то болтливого парня. Как принципы семьи — скромность, сдержанность, превосходство — трещат по швам просто от того, что я существую рядом с ними. И это недовольство копилось. День за днём. Каждая моя удачная операция, о которой писали в прессе, каждый благодарный пациент, назвавший мое имя, каждый раз, когда я, против протокола, но спасая жизнь, перечил какому-нибудь маститому, консервативному светиле из окружения дяди… Всё это было каплей. Чаша терпения Лань Цижэня была очень, очень глубока. Но даже самая глубокая чаша имеет свойство переполняться. — Он резко поставил бокал на стол, и стекло звякнуло. — И в один прекрасный день она переполнилась. И рвануло. Так, что осколками чуть не убило и меня и моего сына.