Старейшина Илин

— Ванцзи тогда уехал, — голос Усяня стал глухим, усталым, словно он заново тащил на себе груз тех дней. — На какую-то зарубежную школу-конференцию, не помню уже. Надолго. Учить, изучать, вникать в детали… Это была его стихия. Та, в которой я бы никогда не преуспел. Мне нужны были люди, драйв, скальпель в руке, а не стопки чужих исследований. А в больнице… в больнице тем временем произошёл инцидент. — Он сделал глоток, но виски, казалось, не согревало, а лишь обжигало горло горечью. — Ты же знаешь, Цин, у каждого врача есть своё личное кладбище. И тот самый первый умерший пациент, которого никогда не забываешь. Но это был… не мой пациент. Вернее, формально мой, по графику, в моё дежурство. Но я тогда поменялся с коллегой. Потому что а-Юань заболел. Температура, бредил. Ванцзи не было. А дядя… — Усянь горько усмехнулся. — Дядя не только не смирился с нашим присутствием в его доме, но и не разрешал пускать туда «посторонних». Я даже няню нанять не мог, чтобы присмотреть за больным ребёнком, пока я на дежурстве. У Сичэня уже тогда начались конфликты с семьёй, он жил отдельно и появлялся редко. Короче, факт: меня в больнице в тот роковой момент не было. — Он замолчал, с силой сжав веки, будто пытаясь стереть картинку, которая всё равно стояла перед глазами. — Но дядя… Он каким-то образом провернул всё так, что вина оказалась полностью моей. Нашёл «свидетелей» среди персонала, которые клялись, что видели, как я пренебрёг осмотром, выписал не те препараты… Раздул скандал небывалой силы. А потом вызвал меня в кабинет. — Усянь выпрямился, его плечи напряглись, будто он снова стоял перед тем массивным столом. — И поставил перед фактом. Или он отдаёт все «доказательства» в прокуратуру, меня сажают, а Ванцзи он «не допустит» к «воспитанию ребёнка с дурной наследственностью», и а-Юаня заберут в приют. Или… Или я подписываю заявление о разводе и исчезаю. Со своим «отродьем». Вэнь Нин тихо ахнул. Цин лишь добела сжала уже и так искусанные губы. — Я не знал, что делать, — прошептал Усянь, и его голос дрогнул. — Юань ещё болел, плохо спал, и я вместе с ним, у меня гудела голова от бессилия, страха и усталости. Ванцзи был недоступен. А угрозы Лань Цижэня… я знал, это не пустой звук. У него были связи, деньги, влияние. У меня — диплом, талант хирурга и ребёнок на руках. И стоял выбор: сесть в тюрьму и потерять сына навсегда. Или… лишиться лицензии, мужа, дома, всего, к чему я прирос за эти годы… но сохранить а-Юаня. Всё это ведь изначально начиналось ради него! Ради этого маленького человечка, который доверчиво прижимался ко мне! Можно считать, выбора не было. Он с силой сжал кулаки, костяшки побелели. — Я думал… я думал, это временно. Подпишу сейчас, уйду, пережду. А потом Ванцзи вернётся, мы вместе во всём разберёмся. Он всегда защищал нас от дяди. Всегда находил слова, доводы, способы… Он же Лань Ванцзи, он не позволит так просто… Усянь замолчал надолго. Гул тишины в подвале стал почти физически ощутимым. Цин и Нин не двигались, не дыша, позволяя ему дойти до самого дна воспоминаний. — Я очень, катастрофически, недооценил дядю Лань, — наконец продолжил Усянь, и его голос стал плоским, выжженным. — Он не просто перекрыл мне дорогу в медицину, лишив лицензии. Он перекрыл мне в принципе все пути в городе. Меня не брали даже разнорабочим на стройку, грузчиком в магазин. Мои небогатые сбережения таяли на глазах. Лекарства для Юаня, еда… Мы держались только потому что была та маленькая квартирка, которую я каким-то чудом к тому времен еще не продал. А Ванцзи не выходил на связь. Не возвращался. Я звонил на его телефон — не отвечал. В больнице говорили, что командировка продлена. Я уже начал сходить с ума от беспокойства, не случилось ли с ним чего… пока случайно не услышал разговор в очереди в аптеке. О том, что доктор Лань уже неделю как вернулся и с головой ушёл в работу, даже страшно подойти. Он описал это так, будто получил удар под дых. — Я не поверил. Не мог. Кинулся к особняку. Хотел… не знаю, что хотел. Увидеть его. Объяснить. Думал, он тоже ищет меня, беспокоится… Мне повезло, я как раз застал, как его машина подъезжала к воротам. Он выходил, такой же безупречный, прямой, отстранённый. Я крикнул его имя. Он обернулся. Посмотрел на меня… — голос Усяня сорвался в шёпот, полный до сих пор не зажившей боли, — как на пустое место. На мусор у парадной. И развернулся, и пошёл внутрь. Мимо. — Что? — вырвалось у Вэнь Цин, и в её голосе впервые прозвучало настоящее, неконтролируемое потрясение. — Даже… слова? Ничего? — Ничего, — Усянь с силой стиснул кулаки, и по его скулам пробежала судорога. — Абсолютный игнор. Как будто я — призрак. Или настолько ничтожная соринка, что её даже не замечают. Я потом… потом ещё несколько раз приходил. Унижался. Кричал под окнами. Чуть ли не в ногах у него валялся, когда он выходил утром. И получал только… тумаков от новых телохранителей. Скользких, жестоких. Видимо, специально нанятых, чтобы отваживать назойливых «попрошаек». И тогда… тогда я понял. — Он открыл глаза. В них не было слёз, только пустота, холоднее льда в стакане. — Тогда я понял, что больше не хочу иметь дела ни с кем из Лань. Ни с их фамилией, ни с их правилами, ни с их ложью. Я собрал а-Юаня, за гроши продал квартиру, и то, считай, повезло, даже тут дядя постарался нагадить, купил два билета в самое дальнее от этого проклятого города место. Куда — уже было неважно. Лишь бы подальше. Лишь бы больше никогда не слышать это имя. И не видеть этот взгляд, который смотрел сквозь меня, как сквозь стекло. Он тяжело откинулся на спинку дивана, выдохнув, будто выплеснув из себя последние силы.